Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Конверт с маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


Медаль Калуга-67 К. Э. Циолковский
Медаль Калуга-67 К. Э. Циолковский


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Циолковский и Амундсен PDF Печать E-mail

Имя человека, совершившего великие дела, внушает больше уважения, чем все прилагательные.

Вольтер

Закон, живущий в нас, называется совестью.

Иммануил Кант

Многие теперь, в эпоху реактивный самолетов и космических кораблей, думают, что говорить о практическом значении дирижабля просто смешно. Но даже и в наши дни все же слышатся голоса в пользу дирижабля как удобного способа перевозки громоздких вещей в неразобранном виде: машин, деталей мостов и частей гидроэлектростанций, станин, частей домов. Утверждают, что дирижабль может покрыть тысячи километров, доставляя указанные предметы по прямой (геодезической) линии, пролетая над лесами и реками, необитаемыми местами, озерами и морями. Летательные аппараты тяжелее воздуха лишены благоприятного свойства высокой грузоподъемности. Невоспламеняемость дирижабля, наполненного инертным газом, делает его необычайно полезным пособником больших строек и машиностроительных предприятий. Так, после многих лет забвения опять заговорили о дирижабле как о необходимом аппарате транспортировки больших предметов. К. Э. Циолковский десятки лет посвятил теоретическому и модельному изучению дирижабля, построенного из тонкого волнистого металла. Это была его юношеская любовь, которую он пронес через всю жизнь. В некоторые этапы жизни он был больше предан дирижаблю, чем ракете, с которой связывалось его философское мировоззрение. Дирижабль был для него более прозаическим, более примитивным объектом исследования, чем космическая ракета, и тем не менее он видел в дирижабле большую техническую будущность. Не десятки, а, наверно, сотни раз говорил он мне об этом за двадцатилетний период нашего знакомства. Вспомним, что в 1931 году одну из своих статей о дирижабле он озаглавил «Дирижабль— основа воздушного транспорта» («Рабочее изобретательство». № 1). Многие специалисты уже в те времена и особенно теперь считают, что с дирижаблем покончено после «Графа Цеппелина», «Италии» и других аппаратов легче воздуха, завершивших свое существование катастрофически. Но верно ли это? Опять, уже в шестидесятых годах XX столетия, настойчиво ставится вопрос о практической полезности дирижабля, и особенно дирижабля металлического, из волнистого, гофрированного легкого металла. Снова поднимаются голоса за подробную разработку вопроса о дирижабле К. Э. Циолковского, десятки инженеров работают в этой области, подготавливая решительное слово в мирном транспортном деле. Я не предполагал, что спустя тридцать шесть лет мне придется писать по тому же вопросу, о котором я писал тогда, в те времена... В моем архиве среди писем К. Э. Циолковского сохранилось письмо следующего содержания: «Калуга, Жорес, 3. 23 апр. 1926 г. Глубокоуважаемый Александр Леонидович, письма и запросы Амундсена1, если и были, до меня не дошли, о чем я писал и Огоньку. Не отвечал вам тотчас, потому что был в отъезде. За три №№ Огонька благодарю. Ваш К. Циолковский». Теперь можно дать расшифровку этого письма. Самое главное — желание Амундсена поговорить с Циолковским о металлическом дирижабле — не было выдумкой отечественной и иностранной печати. Каким-то образом по Москве, а затем и по Калуге распространился слух о том, что знаменитый полярный путешественник и поистине несравненный по своему благородству человек написал письмо К. Э. Циолковскому и просил его совета в том, какой ему строить дирижабль — обычный надувной, по типу Цеппелина, или — металлический гофрированный, системы, разработанной Циолковским. Слух упорно передавался из уст в уста (дескать, каков наш соотечественник Циолковский!), но мои попытки узнать, откуда шел этот слух, были некоторое время неосуществимы. Однако несколько позже я узнал, что письмо Руаля Амундсена на имя К. Э. Циолковского существовало в действительности. Не зная калужского адреса Циолковского, Амундсен направил письмо в Ленинград, в Российскую Академию наук, где это письмо таинственно исчезло, не дойдя до Циолковского. На повторный запрос Амундсена ему, по-видимому, был дан ответ, соответствующий мнению некоторых лиц из Авиатреста и других организаций о том, что «металлический гофрированный дирижабль еще не вполне разработан». После такого ответа больше запросов от Амундсена, очевидно, не было. Амундсен мог подумать, что дирижабль Циолковского является военной тайной. Как ни скрывался факт этой переписки, но длинные языки разнесли его по городам и весям. Вскоре я имел возможность совершенно неожиданно проверить этот слух и убедиться в его достоверности. К сожалению, я тогда не предпринял энергичных шагов в отношении требования о доставке цисьма (или писем) адресату. Итак, Амундсен действительно написал К. Э. Циолковскому письмо и, возможно, даже не одно письмо, а два, но оба они были перехвачены старателями от науки и не дошли до адресата. Стыдно, что такой случай имел место, хотя о письмах Амундсена к Циолковскому знали многие. Именно потому интересовались этим слухом в редакции газеты «Правда» и в редакции журнала «Огонек». Наконец, телеграмма управляющего делами Совнаркома РСФСР Н. И. Горбунова на имя Циолковского с просьбой приехать на совещание в Москву по вопросам трансарктического воздухоплавания была связана с тем же делом — металлическим гофрированным дирижаблем. Кроме всех перечисленных фактов я могу добавить еще следующее. В один прекрасный весенний день 1926 года меня срочным письмом пригласили в редакцию журнала «Огонек» к Леониду Рябинину (в те годы я состоял как бы научным консультантом у редакции и помещал под разными псевдонимами статьи на страницах «Огонька»). После галантных извинений за беспокойство Рябинин задал мне следующий вопрос прямо в упор: — Что думает Циолковский о металлическом дирижабле для трансарктических перелетов, и в частности для экспедиции Амундсена? — Точно не знаю,— ответил я. — Как так? Ведь вы же представитель Циолковского и должны быть в курсе дела. — Ваше предположение не точно. Циолковский как частное лицо не имеет представителей, но есть люди, которые так или иначе помогают ему. — Понятно. Но вы же в курсе дел? — По-видимому,— ответил я. — Хорошо. Я могу рассказать вам нечто новое и важное: до нас дошли сведения, что Циолковский переписывается с Амундсеном и хочет, чтобы его металлический дирижабль был построен за границей. — Это неверно! — воскликнул я.— Никаких писем от Амундсена к Циолковскому не дошло, и, уж конечно, строить свой дирижабль за границей он не собирается и не собирался. Недавно полученное мною письмо от Циолковского как раз и говорит об этом. — Странно,— сказал Рябинин.— Очень странно... А нам предлагают статью по этому поводу и обвиняют Циолковского в непатриотичности. — Статья с таким содержанием является сущим вздором. Я просил бы редакцию более подробно разобраться в этом вопросе. — Да, это верно, так мы и поступим. Большое спасибо за консультацию. На этом закончился наш разговор. Было ясно: кто-то хотел воспользоваться «удобным» случаем, чтобы, рассказывая об Амундсене, лягнуть Циолковского. Надо отдать должное редакции журнала «Огонек» в деле защиты Константина Эдуардовича. Письмо за подписью Руаля Амундсена и впоследствии найдено не было. Не хранится ли оно в чьем-либо частном архиве (но не будем делать предположений о том, где именно оно хранится). Конечно, обо всех этих делах я К. Э. Циолковскому не рассказывал, чтобы зря не травмировать его, и без того уже имевшего достаточно неприятностей. И все же очень характерно, как поступило научное учреждение, получившее письмо Амундсена на имя Циолковского. Там постарались умолчать и не дать ему в руки такой козырь, как письмо Амундсена и его желание посоветоваться с Циолковским как с крупнейшим специалистом воздухоплавания. Вскоре после этого К. Э. Циолковский посетил меня в Москве, и мы долго беседовали с ним об Амундсене и о его письмах к Константину Эдуардовичу. Я рассказал ему, что в почтовый ящик, висящий на двери моей московской квартиры, кто-то опустил любопытную вырезку из отечественной газеты, не указав ни названия ее, ни времени публикации, ни номера. Кто опустил эту вырезку, так мне установить и не удалось. В этой вырезке сообщалось о том, что на основании зарубежных данных Руаль Амундсен намерен вступить с К. Циолковским в переписку о преимуществах металличеcкого дирижабля по сравнению с надувным или даже приехать в СССР для обсуждения этого вопроса с ним лично. Осведомленность зарубежных репортеров была весьма похвальной. Было очень трогательно также, что кто-то считал меня участником этого дела, впрочем, К. Э. Циолковского видели в том доме, где я тогда жил, по Тверскому бульвару, видели не раз и многие знали, что он посещает меня при каждом своем приезде в Москву. Эту газетную вырезку я показал Циолковскому, и он много потешался над осведомленностью репортеров, выдавших «тайну» осторожных ученых без их согласия! — Не знаю,— сказал он,— писал ли ко мне Амундсен, но твердо знаю, что слепая ненависть ко мне охватила некоторых специалистов. Они решили взять на себя смелость быть контролерами моей переписки. Я спросил Константина Эдуардовича о том, что он решил бы посоветовать Амундсену по вопросу о дирижабле. — Боже избави! — воскликнул он.— Никаких советов Амундсену я давать не буду и не могу! Что вы, Александр Леонидович! Я ничего советовать не могу, так как точно ничего не знаю. Поймите меня — ведь я только теоретик: никто не помог мне стать практиком, экспериментатором. Совет же теоретика почти равен нулю, ибо эксперимент может положить его на обе лопатки! — Так-то оно так,— возразил я,— но все же: раз он, Амундсен, обращается к вам, надо что-либо ответить, хотя вы и не получили его письма, но ведь вы знаете о волнующих его вопросах. — Нет, Александр Леонидович, я уже думал об этом. Вмешиваться в это дело мне нельзя, особенно вследствие созданного вокруг меня недоброжелательства наших специалистов. Понимаете?.. Кроме того, надо еще экспериментировать с металлическим дирижаблем, а уж после этого рекомендовать его для исторических маршрутов. Модель номер три ровно ни о чем еще не говорит — это поблажка голодному волку... Понимаете? — Почему голодному волку? — Очень просто: модель построена после моих многолетних настояний, чтобы отделаться от меня, чтобы удовлетворить мои искания. Но всем ясно, что эта модель не открывает новых путей в воздухоплавании. Это — игрушка. Что же я буду советовать Амундсену? А вдруг там произойдет какое-либо несчастье, так всех собак будут вешать на меня и застопорят большое дело с ракетой. Нет, я решил молчать. Согласитесь, что это самое мудрое... Молчать до тех пор, пока будет построен действующий дирижабль, на котором можно будет изучить все его хорошие и дурные качества. После минутного молчания он продолжал: — Они, эти специалисты, не допускают ко мне многих писем — это я точно знаю, а не только писем одного Амундсена. Они отстраняют меня от моего кровного дела и готовы очернить его всеми силами. Они ненавидят меня и все то, что я говорю. Это весьма характерно для них, для их дирижерской палочки. Они считают, что Амундсен ошибся, обращаясь ко мне. Из слов Константина Эдуардовича я увидел, что он многое понимает и многое знает, чего, может быть, не знают другие. В дальнейшем эта точка зрения подтвердилась. Тогда так и закончилась эта словесная эпопея. Поволновала умы некоторых людей и — заглохла. Одиннадцатого мая 1926 года дирижабль «Норге» из Шпицбергена под командой инженера Нобиле с Амундсеном на борту отправился в свое историческое путешествие к Северному полюсу. Это был обычный надувной дирижабль, приобретенный в Италии. «Норге» пролетел над Италией, Германией и СССР, остановился под Ленинградом и проследовал на Шпицберген, куда и прибыл 7 мая. 12 мая дирижабль достиг полюса, на который были сброшены три флага — норвежский, итальянский и американский и пакет с грамотой на пергаменте. После этого дирижабль полетел к берегам Америки и благополучно достиг селения Теллер. Полет Нобиле с Амундсеном на Северный полюс взволновал общественное мнение человечества. О нем много писали и говорили. Говорили также и о К. Э. Циолковском. Его письмо лежало у меня на столе, когда совершался знаменательный перелет Амундсена. А рядом лежала книга Амундсена «Завоевание Южного полюса». Некоторые специалисты задавали вопрос: почему гофрированный металлический дирижабль Циолковского не построен до сих пор? Никто не мог дать удовлетворительного ответа на этот вопрос. Тем более было непонятно хладнокровное отношение официальных инстанций к дирижаблю Циолковского, так как еще в 1924 году модель №3 алюминиевого дирижабля была уже сконструирована. Свое решение написать обо всем мне известном по этому вопросу я привел в исполнение несколько позже, а об остальном пишу теперь. Я написал две решительные статьи, которые были опубликованы в журналах «Экран», № 43 (В три дня из СССР в Америку») и «Красная нива», № 48 («Авиация будущего»). Обе статьи вышли в 1927 году под псевдонимом. В журнале «Экран» я писал: «В этом отношении наиболее мощными и выносливыми являются дирижабли с металлической оболочкой, из которых на первое место следует поставить замечательный дирижабль, над разработкой которого уже в течение многих лет трудится наш ученый и изобретатель К. Э. Циолковский. Это обстоятельство было своевременно учтено Амундсеном, который уже в прошлом году обратился к К. Э. Циолковскому, как о том сообщала иностранная и советская пресса». «Особенную остроту,— писал я далее,— приобретает вопрос для СССР в связи с проектом реорганизации мировых торговых путей, предложенном Амундсеном. Если дирижабль Циолковского, как это, очевидно, и думает Амундсен, удовлетворяет в какой-то мере всем требованиям трансарктического перелета, тогда наш Союз республик приобретает возможность выступить во главе новой эры мировой торговли, сократив расходы по перевозке товаров до минимума и время перелета СССР — США до 3-4 дней. Таковы заманчивые перспективы, открывающиеся благодаря трудам Амундсена и Циолковского». В статье «Авиация будущего» я писал о том, что «приоритет этой замечательной идеи принадлежит, несомненно, русской науке». Эта идея, писал я далее, гениальна! Читали эти статьи авиаспециалисты и, уж конечно, не одобряли попытки прославить К. Э. Циолковского. Некоторые по-видимому думали: бред Циолковского преподносится как возможный факт — авиация будущего, и в три дня из СССР в Америку. Слыханное ли дело, ведь такие скорости — недостижимы! Кто разрешает писать о таких вещах? А этот публицист называет идею Циолковского гениальной, замечательной. — До чего мы дошли! Обратите внимание на этот вопиющий факт! — желчно говорили некоторые ученые.— Опять пишут о Циолковском! Этому надо положить конец. Напряженная дискуссионная обстановка вынуждала меня писать от имени моих знакомых и друзей. Таким образом тайна, которую так бережно сохраняли некоторые научные деятели, неожиданно была выдана мною «с головой» нашему читателю. Спрашивается: какой ущерб нанесен был бы советской науке, и в частности Российской Академии наук, если бы Р. Амундсен и К. Э. Циолковский вступили в переписку и совместно определили бы выгоды, летную или подъемную значимость металлического гофрированного дирижабля по сравнению с обычным дирижаблем? Обдумывая это сейчас, можно смело сказать: никакого ущерба ни отечественной, ни мировой науке не было бы, а было бы интересное совместное обсуждение двумя знаменитостями важного в ту пору вопроса. Тогда встает другой вопрос, логически вытекающий из первого: зачем ученые мужи охраняли Амундсена от Циолковского? И на этот вопрос можно дать точный ответ: ученые боялись «скомпрометировать» отечественную науку 1926 года, включив в нее имя К. Э. Циолковского. Ученые мужи того времени меньше всего интересовались личностью Циолковского, так как были уверены, что он — фантазер, имеющий самые посредственные знания в области науки — физики или математики. Именно в этом отказе признать К. Э. Циолковского ученым и заключается грубая ошибка специалистов того времени, ибо Циолковский своими исследованиями опередил их по крайней мере на полстолетия, а то и больше! Кто же мог понять его в те годы? Полвека и больше — слишком большой промежуток времени, чтобы можно было обвинить этих специалистов в слепоте и глухоте к прогрессивным открытиям науки. Они просто не понимали их и потому отвергали, и в данном случае — охраняли Амундсена от Циолковского! Таковы печальные факты неисправимого прошлого!

 

Вход

Баннер