Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Заготовка конверта Дома-музея Циолковского
Заготовка конверта Дома-музея Циолковского


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Марка Циолковский 1957 г
Марка Циолковский 1957 г


1 рубль 1987 г Циолковский
1 рубль 1987 г Циолковский


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Электронная медицина PDF Печать E-mail

Вряд ли будет преувеличением сказать, что

 волновая механика может решать все проблемы,

которые находятся на горизонте нашего знания.

Д. С. Рождественский

Нашему биологическому мышлению не хватает

 какого-то фундаментального факта, если не

 нового аспекта.

А. Сент-Дъердъи

Удар за ударом сыпались на мою голову и приводили во временное смущение членов нашего веселого трио. Как я смел оспаривать своими «тульскими» опытами многолетнюю и неоспоримую опытность заслуженного, ординарного профессора физики Первого московского государственного университета Алексея Петровича Соколова?! Сам Алексей Петрович в то время оставался как бы в «нетях», в «тени». В этом сказывался его возраст и положение. Зато Михаил Сергеевич и его супруга были донельзя возмущены. Обо мне ходили разные слухи, и эти слухи взбадривали их необоснованную ярость. От сотрудников Калужской губернской библиотеки, и особенно от заведующей библиотекой Баталиной, шли слухи о том, что я чуть ли не ежедневно забираю десятки книг по самым разнообразным вопросам химии, физики, биологии, медицины, истории, электротехники и глотаю их, подобно тому как путешественник в Сахаре глотает воду. В летние вечера меня встречали на улице и в парках города спокойно гуляющим и болтающим с какой-нибудь хорошенькой девушкой. Я скорее производил впечатление «ухажера», чем человека науки, который, по мнению многих, должен быть рассеянным, углубленным и благодаря этому носить носки разного цвета и обязательно очки. Ученый без очков и без бороды — это была нелепость. В довершение всего кто-то однажды увидел меня за городом перед складным мольбертом, с палитрой и кистями в руке. Я писал маслом пейзаж с натуры, да еще, о боже, с легким оттенком импрессионизма, если они успели рассмотреть! Это не влезало ни в какие рамки представлений добропорядочных калужан о служителе науки. Меня видели прогуливающимся вдоль Оки или в загородном парке вместе с Константином Эдуардовичем Циолковским. «Два сапога — пара,— говорили по этому поводу калужане.— Небось мечтают о полете на Луну». Подсмотрели калужане, что я бываю у Циолковского и он — у нас. «Мечтатели, Жюли Верны» — заключили граждане Калуги. Но больше всего возмущал калужан мой независимый вид. Со всеми людьми я был одним и тем же, что казалось калужанам самоуверенностью. Не менее удивляли калужан и белые крысы, которыми якобы провонял весь дом. И вот однажды к нам явился милиционер и потребовал объяснений, почему мы держим так много крыс. Посмотрев на какую-то принесенную им же бумажку, он сказал: «Крысы — разносчики чумы, и город не может терпеть больше такой страшной опасности». Мне пришлось написать подробное объяснение на имя начальника городской милиции и приложить московские бумажки. По-видимому, начальник удовлетворился этим объяснением, так как больше милиционер в нашем доме по этому вопросу не появлялся. Кто был инспиратором этого подвоха? Врач? Ибо действительно: «крысы — разносчики чумы» — мог знать врач. А может быть, и не врач? Я не счел нужным производить расследование по этому вопросу. Однако наступление на крыс этим не закончилось. Несколько позже в нашу квартиру вломился некий гражданин с вещами, семьей, состоящей из пяти человек, с ордером в руках. Эту семью сопровождал милиционер и показал им, что они могут располагаться в лаборатории. Весьма подозрительным показалось знание этого слова — «лаборатория». Обсуждение и разговоры не привели ни к чему. Увесистые вещи этого гражданина и многоговорливые члены его семьи сокрушили все. Нам пришлось вынести аппаратуру в спальню и библиотеку и затем пойти в городской Совет, чтобы выяснить вопрос о незаконном вторжении этой семьи в нашу, охраняемую двумя грамотами, квартиру. Одна грамота была за подписью Наркомпроса, другая — за подписью Наркомвоенмора. Эти грамоты произвели впечатление, но... дело пришлось передать в народный суд. Только через месяц вселившемуся гражданину предоставили другую квартиру и с помощью милиции освободили лабораторию. Но опыты мы были вынуждены прервать на целый месяц, и все пришлось начинать заново. Незадачливый гражданин со своей семьей исчез, как исчезает «воск от лица огня», оставив на полу куски бумаги, грязное тряпье и солому. «Статскому советнику» снова не повезло. Но источники этого грязного дела все же не были отысканы, и потому для лечения оскорблений остались одни гипотезы. Можно было думать, что наступление этого человека после фиаско закончено. Как бы не так! Это было только началом! Трудно забыть, с каким исключительным вниманием и доброжелательностью Константин Эдуардович следил за развитием моих исследований именно в этом направлении. В то время как московские ученые с высоты своих кафедр с открытой неприязнью взирали на мои простенькие работы — простенькие, ибо никакой аппаратуры, кроме высоковольтной установки и счетчика Эберта, у меня не было, и учет биологического действия аэроионов велся с помощью взвешивания животных, учета кормов и смертности, Константин Эдуардович меня подбадривал и говорил: — Наиболее значительные открытия явлений и законов природы человек делает с помощью самой простой аппаратуры. Для наименее значительных работ требуется «роскошная» и дорогая аппаратура в специальных лабораториях с сотнями сотрудников. Существуют изыскания чрезвычайно тонкие, поистине «изысканные», в которых открытие факта стоит на границе внимания человека или лежит в пределах вероятной ошибки или артефакта. Тут-то и нужно подметить научный факт. А это не просто! Меня трогало сердечное отношение К. Э. Циолковского к моим работам. На фоне клеветы (чумная зараза) и недоброжелательства со стороны академически-правоверных ученых, особенно врачей, доброе отношение и глубокое понимание значения моих исследований являлось для меня драгоценной моральной поддержкой, и это было тем важнее, что я знал, с какой строгостью, с каким критическим отношением Константин Эдуардович принимает новые научные мысли и новые направления в науке. Его прозорливость, быстрая реакция, участливость были поистине замечательны. Примером может служить его отношение к явлениям, которые он называл «травлей передовых идей». К. Э. Циолковский считал, что эта «травля» является закономерным фактом, хотя и крайне прискорбным. Все новое, опережа¬ющее установившиеся воззрения, все; что неожиданно ошеломляет наш ум, взгляды, чувства, заставляет переучиваться и расширять угол нашего зрения,— все это может стать объектом «травли». Профессору, который четверть, а то и полвека изо дня в день на лекциях твердит истину, прочнейшим образом установленную в науке, истину о том, что «кислород поддерживает жизнь», вдруг скажут, что «кислород не поддерживает жизни более.некоторого ограниченного срока», профессор, который услышит такого рода «ограничение кислорода», выгонит вас вон! — Отдайте ему должное,— внушал мне Константин Эдуардович,— для него, этого профессора, «ограничение кислорода», которое проповедуете вы, просто невыносимо. Войдите в «шкуру» этого профессора! Ведь ему приходится переучиваться на старости лет, причем переучиваться радикально! А чтобы этого не делать (ибо переучиваться таким господам не угодно), почтенный профессор откроет огонь по видимой цели и разит врага. Он речет: — Вздор! Болтовня! — И пойдет гулять по белу свету молва о том, что знаменитый ученый, профессор такой-то (имярек), не признает открытия об «ограниченности кислорода» и считает это открытие «блефом», т. е. автор пускает «пыль в глаза»... Поэтому, прежде чем выводить в свет ваше детище — «ограниченность кислорода», вы, Александр Леонидович, должны проверить ваши идеи теоретически и экспериментально не сто, а тысячу раз, так, чтобы «комар носа не подточил». И даже после этого вы должны быть готовы к войне!.. Вы не можете поступать неосмотрительно — вся жизнь перед вами, и не стоит ее портить. Обратите внимание,— продолжал он,— как осторожны были великие умы: Коперник, Кеплер, Галилей, да Винчи. Как умно осторожны! Они изобретали метафоры, парахронизмы, анахронизмы, вводили новые термины. Винчи писал зеркально; все вуалировали свои мысли, будучи уверены в том, что, когда придет время, их поймут. Во все времена ученому нужна осторожность, иначе он может погибнуть из-за неосторожно высказанной идеи, которая либо не может быть понята его современниками, либо придется не ко двору! — Но ведь вы-то, Константин Эдуардович, сами поступаете смело и не боитесь никаких профессоров, никаких академиков,— пробовал возражать я. — Ах, я — это дело другое. За мной по следам вот уже пятый десяток идет дурная слава недоучки и дилетанта. Мне уже бояться нечего. Мне, как пьяному, море по колено... Едва Константин Эдуардович предостерег меня от преждевременного объявления моей точки зрения на кислород, как ему при¬шлось защищать меня от «травли передовых идей», которая была поднята в связи с моими работами о влиянии некоторых излучений космического пространства на нервную систему, что теперь входит в область космической биологии. Я пришел к выводам, которые спустя сорок лет начинают получать подтверждение в работах ученых ряда стран, в том числе и СССР. Вот это настоящий срок! Уже после почти четырехлетних экспериментальных исследований мне было ясно, что во всех обнаруженных мною явлениях играют роль отрицательные ионы кислорода воздуха. Но прямых опытов я не мог поставить, так как моя скромная лаборатория не обладала всей необходимой для этих опытов аппаратурой. Но я уже смело в разговорах и сообщениях в научных кружках и обществах высказывал идею о «недостаточности молекулярного кислорода для длительного поддержания жизни высокоорганизованных живот¬ных». Конечно, как и подобает в таких случаях, на меня смотрели с недоумением и думали: «Все ли у него дома?» Столь еретические высказывания против химической аксиомы горения и окисления вынуждали ученых относиться с великой осторожностью ко мне, как к неблагонадежному субъекту, проповедующему кощунственное учение. — Особенно будьте осторожны с медиками, и особенно с медиками высокопоставленными и высоковознесшимися,— часто говорил Константин Эдуардович.— Если еще с биологами и физиологами можно найти для не медика общий язык, то медики охотно признают «звенящую латынь». При этом он делал многозначительное движение пальцами правой руки, что должно было означать «ощущение хрустящих кредиток» или «осязание презренного злата». К врачам Константин Эдуардович относился весьма недружелюбно, настороженно, считал их величайшими бюрократами, каких только можно себе представить, а касту врачей он представлял себе не иначе как касту жрецов, ибо врачи в античном мире были действительно жрецами, и эта древняя традиция, обладающая невероятной живучестью, сохранилась до наших дней под самыми неосновательными предлогами. За советом к врачам сам Константин Эдуардович никогда не обращался, он никогда в зрелом возрасте серьезно не болел, а потому не было и необходимости общения с врачами. А разные легкие заболевания лечил сам народными средствами, отварами или настоями трав и тепловыми процедурами. — Вам,— предупреждал меня Константин Эдуардович,— следует с особой осторожностью обращаться с вопросом о применении ионов воздуха к заболеваниям человека. Это вопрос величайшей важности, и вы, Александр Леонидович, как не врач должны развить в себе огромную выдержку, выработать тонкую тактику и стра¬тегию, иначе вы будете буквально съедены живьем со всеми вашими ионами. Вас съедят без остатка, даже пикнуть не успеете! Ученые врачи с разными званиями, вследствие своего потрясающего невеже¬ства в сопредельных науках, будут обливать вас потоками грязи, клеветать на вас, как клеветали они на Дженнера, Пастера или Мечникова! Что изменилось с тех пор во врачебной касте? Да ровно ничего. Та же традиция, та же нетерпимость, то же зазнайство и самоуспокоенность. Простой земский врач знает куда больше, чем врач-администратор, доктор медицины, увешанный орденами и медалями. Немного подумав, он продолжал: — Возможно, что характер врачей стал еще более скверным, чем раньше, а зазнайство еще более возросло. Многоликая специализация врачей привела к тому, что врач стал лечить не больного, а болезнь, т. е. медицинское невежество возросло, в то время как медицинские знания резко понизились. Теперь нет «общих», «земских» врачей, а есть множество специалистов, но редко кто из них умеет лечить всего человека, а лечат только нос или горло, кишечник или сердце. И никто из них не понимает, что эта тонкая специализация уводит врачебную науку в дебри крайнего невежества: единый организм человека разделили на сотни частей и думают, что это хорошо получилось. Нет, не хорошо! Почему инженер должен знать, как работает вся его машина, вся целиком, а не какое-нибудь колесико или подшипник! Да, хороший инженер должен знать всю машину целиком, со всеми ее сложностями. Так и хороший врач должен суметь разобраться в любой болезни и поставить верный диагноз. Я понимаю, что это сложно и трудно: наш организм сложнее всякой машины, но это абсолютно необходимо. Иначе медицина зайдет в тупик. Раньше врачи серьезно следили за медицинской литературой, а теперь совсем не следят. Стал специалистом по носу, а на великую медицинскую науку можно наплевать. Раньше врача можно было заставить думать, а теперь врач может не думать. Так дело врачевания может дойти до автомата — до врача-автомата. Это — плохо! Успехи медицины складываются из успехов прилежащих наук: биологии, физиологии, физики, химии и т. д. А сама медицина как таковая уже не в силах что-либо создать. Век врачей кончился, теперь начинается век электронной медицины, физико-химической медицины, космической и других медицин... Теперь к медицине неожиданно может прийти любая наука, самая, казалось бы, отдаленная от медицины Гиппократа. Многие науки вторглись в область этой чистой медицины и учат ее уму-разуму! Но каково врачам-то? Конечно, они в электронной медицине ничего не понимают и потому будут травить вас кто во что горазд. Уже по Калуге разносятся слухи о том, что вы выдумали новую медицину. Это может привести к большим неприятностям, поверьте моему собственному опыту. Так говорил К. Э. Циолковский. Он предостерегал, он дружески предупреждал... Предупреждение Константина Эдуардовича не могло приостановить естественного хода вещей: правда об аэроионах стучалась в двери лабораторий и клиник, и ничто не могло остановить этой правды, хотя во главе ее стоял не врач, а биофизик. Правда жизни требовала своего: признания и того, что было уже сделано, и того, что еще нужно было сделать. Но нечто очень большое было уже готово, и жизнь сама, помимо воли автора, начинала внедрять его достижения в больницы для борьбы с тяжелыми недугами человека. Проблема аэроионификации открывала новую главу в медицине. Это видели лишь некоторые врачи и некоторые не врачи, каким был К. Э. Циолковский. Остальные не хотели видеть и готовы были на любое злоупотребление, лишь бы заглушить голос правды. Но правда вырывалась из-под любой тяжести, которой давили ее, и провозглашала: аэроионы лечат, лечат, лечат... Уже после моих первых опытов с животными можно было с большой убедительностью утверждать, что искусственные ионы воздуха, или аэроионы отрицательной полярности, бесспорно, оказывают целебное действие. Первые осторожные пробы действия отрицательных аэроионов на больного человека дали самые положительные результаты. Мои взгляды интересовали Константина Эдуардовича, и мы подолгу совместно обсуждали все детали моего учения об ионах, которое ему казалось чрезмерно сильным фактором дразнения умов, и он боялся, что я буду предан анафеме, и потому рекомендовал остерегаться, хотя сам был смелым и решительным человеком. Он требовал опыта... Восемьдесят четыре опыта И. И. Кияницына, опыты Броун-Секара, д'Арсонваля и А. А. Жандра, а всего больше ста девяти,— все говорили о правильности моей точки зрения, но он считал, что нужна опытная проверка, которую я должен организовать самолично. А вдруг Кияницын чего-либо не учел, хотя предполагать о таком промахе не было никаких оснований... Однако такой опыт был самым трудный делом, ибо он нуждался в специаль¬ных устройствах, на которые Наркомпрос не дал бы ни одной копейки, узнав тему опыта, ибо счел бы такую тему за недоразумение и профанацию науки. О Наркомздраве и говорить было нечего. Даже милейший Николай Александрович Семашко не вынес бы разговора на эту тему и рассердился бы. Поэтому я не считал возможным идти к нему для предложения такого рода, несмотря на то что он охотно и широко поддерживал другие мои «ереси». Но ставить вопрос о «кислороде, который не поддерживает жизни»? Это было бы с моей стороны более чем неосторожно, даже недели¬катно. Ведь и я мог в конце концов впасть в ошибку. — Повремените,— говорил мне Константин Эдуардович,— соберите больше опытных доказательств кроме логических, и тогда — бой! Я все еще экспериментировал с сильно ионизированным возду¬хом и с большими концентрациями заряженных частиц. Я уже неоднократно; после моих опытов в лаборатории профессора А. А. Эйхенвальда (1915), показал, что вата, простая гигроскопическая вата, поглощает все электрические заряды воздуха — все до единого. На сей раз я мог подвергнуть подробному изучению важнейшую деталь опыта И. И. Кияницына. Действительно, ватный фильтр длиной 24 см (точно такой же длины, как и у И. И. Кияницына) поглощал все ионы воздуха, как положительные и отрицательные, так и заряженные частицы разной массы, которые получались мною в любых концентрациях с помощью тонкого распыления воды или порошка. Такой ватный фильтр был наиболее универсальным и губительным для ионов и частиц фильтром. Установление этого важнейшего факта решало вчерне задачу, которую поставил перед наукой Иван Иванович Кияницын, сам того не зная и даже не понимая всего значения этой задачи. Так мне понадобилось несколько лет, чтобы сделать только один маленький шаг в деле выяснения научного факта исключительной важности. Затем следовали другие задачи, вытекающие из решения первой, но уже это решение дало мне повод со всей решительностью и смелостью написать трактат о «биологической неполноценности молекулярного кислорода» и осторожно выступить кое-где с соответствующими сообщениями, за которые Константин Эдуардович меня дружески разносил: «Еще не время, Александр Леонидович! Подождите! Еще не время». Но я, как молодой конь, не мог уже более стоять на месте и рвался вперед. Я решил, что следующей задачей будет изучение соотношений кислорода и электрического заряда-кислорода, как носителя дополнительного электрона или двух электронов. Весь накопленный мною большой экспериментальный материал говорил о том, что кислород должен легко приобретать отрицательный заряд, т. е. электрон. Кислород должен ионизироваться в отрицательной полярности. Эта задача уже лежала в области, которую начинали в те годы мало-помалу называть электроникой. Мне предстояло погрузиться в глубины электронной теории. Я не испугался этого нового путешествия в пределы неисследованного... Исходя из электронной теории строения вещества, я мог считать теоретически установленным, что кислород легче будет ионизироваться в отрицательной полярности, чем в положительной. Иными словами, кислород, как электроотрицательный элемент, охотно присоединяет один или два электрона, дабы сделать свою систему более устойчивой. Наконец, я попробовал сдать статью «О биологической инактивности кислорода воздуха» в печать. Эта попытка потерпела фиаско: статья была отвергнута всеми редакциями, куда бы я ни посылал ее, как статья вполне еретическая. Вокруг моего имени стал создаваться ореол прожектера, который хочет, якобы без всяких оснований, разрушить биохимическую теорию дыхания и окисления. Константин Эдуардович испугался моего рассказа и снова рекомендовал мне воздержаться от напрасных усилий, которые могут навсегда испортить мою научную карьеру. — Ваша теория,— говорил он мне,— очень интересна и чрезвычайно перспективна, но ее надо еще подтвердить прямыми опытами. Иначе вас засмеют... в лучшем случае, в худшем — вам прицепят ярлык «беспочвенного фантазера» и заставят с ним ходить всю жизнь. Теоретических ошибок ученая каста не прощает. Будьте осторожны! Не думайте, пожалуйста, что я привык думать по указке! Ради бога, никаких указующих перстов, этого я не признаю. Не признаю я и технического прогресса, если он превосходит прогресс нравственный, если физика и химия не служат, а подчиня¬ют себе медицину, как не признаю многого другого! Для человечества нужна не техника, а моральный прогресс и здоровье, но ни то ни другое не интересует политических деятелей. Технике бросают миллионы, медицина ограничивается копейками. Искусство также важнее всей техники с ее электронами, но это — дело частное, у одних— талант, у других — бездарность. Как разобраться в этом смешении? Но ясно одно: не одной техникой жив будет человек... Дайте ему условия размышлять, слушать музыку, смотреть на картины, писать стихи, а техники с ее физикой и химией может и не быть. Но физика и химия нужны медицине, следовательно, истинному прогрессу науки, а не для изготовления снарядов или авиационных бомб. Избави боже человечество от такой разрушающей техники. Вспомните-ка «Сад Эпикура». «Одно прекрасное стихотворение сделало человечеству больше добра, чем вся металлургия». Это, конечно, гипербола, но зато какая! Вот какие, кажется совсем несовместимые, противоречия жили в его душе и ежечасно волновали его! В то время как себе Константин Эдуардович позволял роскошь высказывать самые необычайные мысли и теории, подобные этим, меня он все время дружески предостерегал и призывал к исключи¬тельной осторожности. — Мне-то,— говорил он,— уже все равно. Я — пропащий человек. На меня так и смотрят. И я никак не могу выбиться в люди, как ни стараюсь. А вам, Александр Леонидович, смолоду надо быть осторожным, чтобы быть менее осторожным под старость... Я растерялся. Вот уже сколько лет меня мучил вопрос, научное значение которого я хорошо понимал, но, кроме теоретических соображений, я ничего представить не мог. Экспериментируя с аэроионами, я уже многого добился. Влияние этого мощного фактора совместно со мной и по моей инициативе изучалось врача¬ми, которых я привлекал к совместной работе. Но когда дело доходило до механизма действия аэроионов, мнения расходились. Мне говорили: — Зачем привлекать к решению этого вопроса столь сложный механизм? Да и вообще дело это очень неясное, и, может быть, истинный механизм лежит совсем в другой стороне, чем вы, Александр Леонидович, думаете. Опыты Кияницына могут вас сбить с толку. Живая клетка — это физико-химическая лаборатория, где происходят самые сложные и еще не вполне изученные процессы. Морфологические образования клетки и ее протоплазма координирование ведут непрерывную работу по поддержанию жизни клетки и ее деления. Целый ряд «электрических станций» клетки производит энергию и накапливает ее в такой форме, которая легко используется и усваивается. Мне пришлось вынести тьму упреков за мои утверждения о том, что основная энергия возникает в организме на конечных этапах окисления органических веществ, при переносе электронов на кислород, полученный при дыхании и поставляемый кровью во все, самые удаленные уголки нашего тела. Биохимики и физиологи смеялись надо мною и считали меня помешавшимся на клеточном дыхании. Увы, мне не довелось самому разрабатывать эту биохимическую проблему, но я знал, что клеточное дыхание является самым важным актом в жизнедеятельности организма, и придавал именно ему основное энергетическое значение. Вы вдохнули воздух, и кислород окислил обменные вещества. Как и при горении, при окислении выделилось некоторое количество энергии, которое пошло на поддержание жизнедеятельности ор¬ганизма. Продукты окисления образовались те же, что и при го¬рении,— углекислый газ и вода. Вы их выдохнули за ненужностью. Горение и дыхание — это один и тот же процесс окисления, но насколько он сложнее в органических образованиях! Какую тут роль играют электроны, вносимые в организм частью молекул кислорода? Отыскивание в живой клетке электрических явлений упорно из года в год проводилось моим научным другом Рудольфом Келлером, известным пражским ученым, и группой его последователей в дру¬гих странах (Корчаг, Гикльгорн, Фюрт, Лявилль). Они достигли в своих исканиях выдающихся результатов и смогли построить электростатическую топографию живой клетки и ряда важнейших органов (печени, почек и др.). С помощью остроумного подбора разных красителей, а также путем отвода электрических микротоков к усиленным схемам они могли определить электродвижущие силы, которые непрерывно возникают в живых органах в результате их жизнедеятельности. Письма Р. Келлера меня очень подбадривали в работе. Моими работами он также интересовался. У меня до сих пор хранятся его любезные и теплые письма. Можно было бы провести расчеты о количестве электронов, ежесекундно вступающих во взаимодействие с вдыхаемым кислородом, обусловливающим норму, патологию, обмен веществ и самые различные функции. Но это не входит в задачу данной книги. Все же я хочу показать читателю, что отблески «электронного воззрения» уже начинали ярко освещать некоторые процессы, протекающие в живом организме. В современной ядерной физике человек имеет дело с огромными мощностями. Миллионы киловольт, миллиарды электронвольт, миллионы градусов и тому подобные значения стали обычны и никого не удивляют. В электронной биологии и медицине ученый сталкива¬ется с миллимикровоздействиями, где каждый электрон уже представляет собой величину, подлежащую тщательному учету... Современная физика, современная биология и медицина — это как бы взаимно противоположные области, хотя имеют дело с одними и теми же объектами микромира, но только в других количествах. А впрочем... в некоторых случаях и в организме в малых объемах сосредоточены колоссальные количества энергии. Атомы кислорода, поступающие из воздуха, соединяются с водородом, образуя воду, в составе которой и выходят из организма. Те же атомы кислорода, которые выделяются в виде углекислоты, входят в организм главным образом в составе молекул различных субстратов — пищевых веществ. Атомы углерода и кислорода отщепляются от молекул субстрата совместно, в виде углекислоты, в результате процесса, который стал называться декарбоксилированием. Можно подсчитать суммарные изменения энергии, связанные с обменом веществ в организме человека. Превращение кислорода в воду происходит при участии атомов водорода и электронов. Таким образом, общую величину потока электронов в организме человека можно выразить в амперах, исходя из того, что в состоянии покоя организм потребляет 264 см3 кислорода в 1 мин., и из того, что для образования воды каждому атому кислорода необходимы 2 атома водорода и 2 электрона. Значительно позже меня Э. Болл вычислил, что ежеминутно во всех клетках нашего тела от пищевых веществ через дегидразы и цитохромы к кислороду притекает 2,86 • 1022 электронов. А так как 1 A соответствует 3,76·1020 электронам в 1 мин., то этот «ток» достигает величины 76а. Это уже ток значительной силы: обычная электрическая лампочка на 100 вт потребляет чуть меньше 1 A. Исходя из числа калорий, использу¬емых организмом в 1 мин. в состоянии покоя (1,27 ккал), было подсчитано число ватт, расходуемых в 1 мин. Оно оказалось равным 88,7. Так как в электрической системе единиц ватты, деленные на амперы, дают вольты, то, разделив 88,7 на 76, мы получим 1,17 В. Значит, наше тело расходует примерно столько же энергии, что и 100-ваттная электрическая лампочка, но отличается от нее тем, что в нем при значительно меньшей разности потенциалов поток электронов гораздо больше. Следует ли читателя знакомить с некоторыми подробностями жизни той или иной идеи, или же сразу представить ему эту идею без всяких побочных подробностей, сопровождавших ее рож¬дение и развитие? В данном случае, может быть, даже необходимо основной теме нашего разговора с Константином Эдуардовичем предпослать некоторые подробности, дабы ввести читателя в круг развития одной ветви работ автора. Без этой преамбулы многое будет неясно, а главное, будет неясно то, откуда и как Константин Эдуардович и я пришли к некоторым заключениям большого научного значения. Знакомство с работами И. П. Скворцова, И. И. Кияницына, В. Каспари, Е. Ашкинасса1, А. П. Соколова и теорией строения атома Нильса Бора2, работами Резерфорда3, Макса Планка4 и других физиков привело меня к некоторым общим заключениям, над которыми я имел возможность размышлять в период 1915-1917 годов. Уже в 1917 году я, взявши перо, мог на бумаге изложить свои мысли. Это был первый вариант моего исследования. В 1919 году он был по моей просьбе прочтен профессором Юрием Викторовичем Вульфом5 и получил его одобрение, кроме двух-трех мест, которые он считал необходимым переработать. Я должен был согласиться с его мнением, дополнил свою работу, и после этого Юрий Викторович прочитал ее еще раз. Знаменитый русский кристаллофизик сам занимался изучением некоторых биологических явлений, и мои мысли пришлись ему по душе. «Опубликовать вам будет трудновато,— сказал он,— частных издателей нет, а в казенных сидят чиновники». В последующий период мною было составлено обширное исследование, которое я назвал «Морфогенез и эволюция с точки зрения теории электронов». В этом исследовании впервые была дана, как это ясно видно из самого названия, трактовка наиболее важных биологических процессов, происходящих при участии электронов. Я впервые привлек к объяснению жизненных процессов теорию электронов и некоторые положения квантовой механики в том виде, в котором они существовали в те годы, и, мне кажется, приблизился к пониманию очень важных электронных процессов, которые управляют жизненными явлениями. Конечно, моя теория в свете современной квантовой механики и биоэнергетики выглядела бы несколько наивной, но по тому времени ее можно было бы считать передовой. Константин Эдуардович, прочитав мою рукопись, сказал более решительно, чем Ю. В. Вульф: — Увы, вашу книгу не напечатают: она опередила научные представления. Меня ведь тоже не признали: как только я применил математику к биологии, все стали фыркать и смеяться... Чудак, мол, да и только. В 1921 году я отвез свою рукопись к А. В. Луначарскому, который после двухнедельного ознакомления с ней санкционировал ее публикацию.. Тем не менее калужское отделение Госиздата не могло самостоятельно решить вопрос о ценности моей работы и обратилось в Москву за консультацией. Там сочли, что одного разрешения А.В. Луначарского недостаточно. Перестраховка тогда уже входила в моду. Зачем рисковать, когда можно оттянуть или отказать? Рукопись обошла в течение ближайших двух лет ряд московских рецензентов и была признана не вполне понятной. Только два ученых почтили меня своим вниманием: проф. Н. К. Кольцов6, с именем которого связываются все смертные грехи; дал благоприятный отзыв и акад. П. П. Лазарев, который позже был подвергнут тюремному заключению. Он, прочтя рукопись, написал короткую, но блестящую рецензию в Госиздат, адресовав ее непосредственно Отто Юльевичу Шмидту7, заведующему Государственным издатель¬ством. Одновременно я представил рецензии Ю. В. Вульфа и А. И. Бачинского. О. Ю. Шмидт пригласил меня к себе и, показав рецензии П. П. Лазарева и Н. К. Кольцова, сказал: — Петр Петрович очень талантливый, но увлекающийся человек, поэтому к его заключению мы относимся осторожно. Еще более осторожно мы. относимся к заключению профессора Кольцова. Правда, в вашей работе ничего виталистического нет, вы применили теорию электронов и математику к биологическим явлениям, но, может быть, биологические явления, и особенно такие сложные, как патология, нельзя еще объяснять особым состоянием электронов в живых молекулах. Про наследственность и говорить нечего. Там все неясно... Я очень сожалею, но печатать ваш труд преждевремен¬но, несмотря на все эти четыре отзыва. Он проводил меня до дверей своего кабинета, крепко пожал руку на прощание, тепло и искренне сказал: — Мне лично ваше исследование весьма понравилось еще и потому, что вы смело применяете математику и физику к биологическим процессам. Вы затронули девственную область науки, но поработайте в ней еще несколько лет: в вашем труде есть нечто такое, что не вполне ясно. Госиздат, к сожалению, сейчас не может взяться за публикацию вашего дискуссионного труда... по уважительным причинам... Не сердитесь на меня, прошу вас. Я огорчен, что не могу быть вам полезным как заведующий Госиздатом. Я был удивлен тону речи этого молодого бородача, имя которого уже часто встречалось в прессе. Он был искренен, но печатать отказал, и я должен был смириться с этим фактом. Разрешение А.В. Луначарского не помогло. О.Ю. Шмидт по своему положению мог не считаться с письмом Анатолия Васильевича и с отзывами четырех весьма сведущих ученых. Заковыка была в чем-то другом, а об этом-то мне и не следовало знать... Я увез рукопись и, перелистывая ее в тот же вечер, никак не мог понять, в чем дело, отчего мне было отказано в ее публикации. Однако я понял другое... Если бы рукопись была опубликована, я мог бы претендовать на занятие видного положения в научном мире, например стать академиком, но как раз именно это было кому-то нежелательно! И было решено держать меня в «черном теле». Но кто это решил и почему— остается до сих пор неразгаданной тайной. В то же время в Академию наук стали просачиваться ловкие компиляторы, составители учебников... Петр Петрович Лазарев, узнав о безнадежности моих попыток к изданию книги, меня утешил: — Ничего, ничего, Александр Леонидович, все изменяется, хотя приходится долго ждать. Мне с моей ионной теорией возбуждения повезло. Но Борису Борисовичу Голицыну, можно сказать, не повезло. Он был уже в 1892 году накануне открытия квантов, но его затравили Столетов и особенно Соколов. Другой пример: Петр Николаевич Лебедев8 за несколько лет вплотную подошел к открытию знаменитого уравнения Эйнштейна — закона эквивалентной энергии и массы. Думаю, что вам прядется пережить нечто подобное! В течение ряда лет я дополнял книгу, любовно обрабатывал отдельные главы, надеясь все-таки с прогрессом науки опубликовать ее, ибо с каждым годом ее смысл становился все понятнее и понятнее, в связи с успехами физики и физической химии. Должен признаться: я очень дорожил этой работой. Она с каждым годом становилась увлекательней. Возможно, что некоторые главы можно было бы опубликовать в периодических изданиях, но я этого делать не хотел. Любая из глав работы была хороша, доходчива и звучала, как музыкальный инструмент звучит в оркестре, именно во всей книге, а не соло. Я оберегал созданное мною от саморазжижения и саморасхищения, надеясь издать когда-либо книгу целиком. Я предвкушал острое чувство авторства именно такой книги, где по сути дела все тогда было ново. Ново и очень красиво! Применение теории электронов к наиболее интимным процессам в организме открывало, как тогда мне казалось и что в действительности оправдалось спустя 30-40 лет, перспективы не только в теоретических науках о жизни, но и в практической медицине, тем более что один из способов влияния на эти тонкие и глубокие процессы тоже был впервые установлен мною. Аэроионы оправдывали мои надежды все больше и больше. В них я уже видел то «электрическое» средство, которое должно будет «лечить» органические молекулы от «электронной недостаточности». Как ни наивно было это утверждение, однако в наши дни оно оправдывается. Аэроионы стали могущественным лечебным средством при многочисленных заболеваниях, и применимость истинных аэроионов с каждым годом расширяется все более и более. Уже тогда я думал о том, что напал на панацею древних. Я гордился этой работой и очень любил каждую ее страницу. Так было до 1942 года, когда мой двадцатипятилетний труд, объемом около 40 печатных листов, погиб вместе с другими моими рукописями, в количестве около ста папок материалов. Сожалел ли я об этом? И да и нет. В это время на земном шаре гибли миллионы человеческих жизней. Я—выжил, мой труд — исчез. Пусть будет так... Случайно сохранившееся письмо А. В. Луначарского напоминает мне о моих многолетних погибших усилиях. Утратить навсегда рукопись любимого труда — это, может быть, в какой-то мере равносильно утрате любимого ребенка... Но человек должен привыкать к таким потерям и стоически переносить свои горести. Природа и человеческое общество беспощадны и безответственны*. Такова вкратце история моих исканий, неудач и катастроф, постигших меня на пути к новым научным концепциям. Но кому и какое дело до всех этих научных и жизненных перипетий и есть ли смысл в моем рассказе о настойчивых многолетних работах и утрате рукописи труда, который мог бы в те годы составить гордость отечественной науки? За истекшие годы погиб не только мой труд, но ушли из жизни и люди, знакомые с ним. Умер К. Э. Циолковский, первый читатель и критик, умерли Н. К. Кольцов и П. П. Лазарев, Ю. В. Вульф и А. И. Бачинский, давшие моему труду столь лестную оценку, еще раньше умер мой отец Леонид Васильевич, приложивший множество усилий, чтобы я в указанные периоды жизни мог спокойно работать... И, глядя на письмо А. В. Луначарского, я могу лишь вспоминать невероятные трудности и отчаянное невезение, которые систематически постигают меня. Мне поистине не везло. Затрата огромной энергии и времени часто приводила к тому, что либо мои рукописи терялись в редакциях, либо меня бесстыдно обворовывали, выдавая мои труды или идеи за свои, либо устраивали заговоры молчания, либо меня обливали помоями, поносили в тех же целях: очернить мои работы, закрыть мне доступ к печатным органам и затем присвоить труды себе, изменив лишь название и переделав начальные буквы первых абзацев... Наконец, ряд моих работ пропал бесследно не по моей вине, и среди них та, которой я отдал лучшие годы жизни! Приходится невольно вспоминать М.Ю. Лермонтова — его знаменитую повесть «Герой нашего времени», первая часть которой начинается следующими словами: «Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележ¬ки состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми заметками о Грузии. Большая часть из них, к счастью для вас, потеряна, а чемодан с остальными вещами, к счастью для меня, остался цел». Михаил Юрьевич не сожалеет о своих пропавших записках. Его слова, запомнившиеся с детских лет, всегда служили мне источником утешения при жизненных невзгодах. Утраты в жизни не исключение, а правило, и к ним со временем следовало бы привыкнуть. Да вот нет же этой привычки. И каждый раз при утрате, горе некий огонь сжигает часть твоей души, но она, как феникс, возрождается снова и снова, чтобы опять быть сожженной. И сколько раз! 

 Итак, уже в революционные годы у меня сложилось твердое убеждение в исключительной роли электронов при всех биофизических и биохимических процессах. С одной стороны, это поддержи¬вало мою уверенность в особой роли отрицательных ионов воздуха, или аэроионов, уверенность, добытую мною экспериментально. С другой стороны, это указывало на первичные механизмы в деятельности живой материи, живой клетки. Иначе говоря, я уже знал, в какой области следует вести поиски. И все же эксперимент и в данном случае приходилось считать выше теории, ибо он давал во всех случаях наиболее ясные, стойкие, повторимые результаты. Но сколько еще надо было потрудиться и выстрадать, чтобы достичь желанного. Однако непрестанные мысли о биодействии ионизированного воздуха позволили мне впервые создать учение о действии аэроионов на биологические объекты. Константин Эдуардович Циолковский пришел к нам на очередной сеанс аэронизации (пропустив, как всегда, дней двадцать) и разразился такой филиппикой: — Мои глаза видят так же зорко, как и шестьдесят лет назад, ум мой работает даже лучше, чем в те далекие времена, опыт мой стал таким большим, что я вижу то, чего не видят другие, но... голова моя седа, зубы выпадают, ноги и спина болят. Что все это значит? Старость? Нет, это слово плохо отражает действительность. Мой мозг не постарел и не сдал своей активности. Постарели сосуды, органы, кожа, корни волос, постарел обмен веществ. Может быть, не весь мой организм постарел, а только некоторые его части и его функции. Душа моя молода, как никогда ранее, ум светел, полон планов и точно знает, куда идти и что делать. Но мои пальцы дрожат, болят ноги, морщины бороздят лицо. Разве это не ужас? Разве это не преступление природы против человека? Я не устал, я хочу жить, а тело отказывается мне повиноваться. Значит, пресловутая медицина еще не наука: она не умеет лечить старость. Врачи до сих пор не проникли в интимные основы жизни, а только увешали свою грудь знаками отличий. Какой позор! Гиппократ был гением: он умел думать и лечить. Были и другие врачи, тоже умели думать и лечить — Цельс, Гален, Авиценна. Я знаю все трудности, стоящие перед медициной, и уверен, что преодолеть эти трудности можно, если учиться у природы, идти наравне с физикой, химией, математикой. Куда там: об этом врачи и слушать не хотят! Они взяли в качестве знамени молоточек для выстукивания, трубочку для выслушивания, касторку, хину и аспирин! Но это же предельное убожество,— повышая голос, сказал Константин Эдуардович.— Низкий уровень медицинских наук порождает в человеке вечную тревогу за свое существование, вечную тревогу, ибо человек знает свою недолговечность, свою бренность и возможность умереть в любую секунду. Нет ничего прочного и крепкого в организме человека. Все шатко, почти нереально в такой мере, что человек может считать себя фантомом, который только на один миг превращается в реальность. Эта мимолетность жизни, неуверенность в жизнеспособности своих органов и тканей, их хрупкость, неустойчивость порождают уныние, печаль и пессимизм, изложенные в тысячах томов творений великих писателей и ученых. Уныние владеет умами всех людей без исключения. Веселье— это только слабая надстройка над унынием. Это — жалкая попытка человека преодолеть основу своей печальной психологии, забыться хоть на минуту. Человека надо сделать уверенным, крепким, молодым, с большой жизнью, медленно стареющим, неболеющим, с твердой верой в свое здоровье, в свое бытие,— продолжал он.— Уверен, что социальный фактор в деле укрепления жизни и здоровья человека сыграет большую роль. Но и медицина не должна дремать, а должна действовать,— только медицина настоящая, крепко стоящая на научных позициях сегодняшнего дня, медицина, поработавшая с физикой, физической химией и многими другими науками о природе. Пока этого не произойдет, медицина будет обладать хрупким телом уродца или недоноска. А ведь в руках человека теперь так много. Весь мир в его руках, все средства, все деньги, все возможности, но ему не хватает смелости, отваги, напора — того самого напора, которым обладают гении. Кроме того, этот недоносок еще трусоват... вследствие своей беспомощности, своего незнания, нежелания учиться, боязни упустить свое мнимое первенство. Древние жрецы... одетые в изношенные, старые, залатанные тряпки! Стыдно думать даже, что самая важная для человека отрасль знания находится в руках людей, которые недалеко ушли от средневековых знахарей! Вспомните, что еще в шестнадцатом веке говорил Леонардо да Винчи: «Научись сохранять здоровье, что тебе тем более удастся; чем более будешь беречься врачей» — и еще лучше: «Врачи — раз¬рушители жизни». А в самом конце девятнадцатого века врач-писатель Викентий Викентьевич Вересаев писал: «И каких невежественных знахарей выпускает университет под именем врачей!» — Виноваты ли мы, врачи? — возразил присутствовавший при этом разговоре доктор Сергей Алексеевич Лебединский.— Так нас учили, то мы читали, таковы мы, со всеми нашими недостатками. И нас нельзя обвинять. Надо обвинять тех, у кого мы учились и кто плохо учит сейчас. Надо обвинять тех, что подрывает передовые научные идеи, кто во имя личных выгод готов уничтожить научную мысль. За примером недалеко ходить,— сказал он, обращаясь ко мне. — Понять не могу, что не нравится в ваших опытах Михаилу Сергеевичу. Он рвет и мечет. Говорит, что вы кощунствуете с крысами, а теперь мы с вами вместе кощунствуем и с людьми. Он опять говорил о профессоре Соколове, которому якобы принадлежит мировой приоритет в области ионизации воздуха. Но вы мне дали прочесть литературу вопроса, и я вижу, что ни о каком приоритете Соколова не может быть и речи. Когда же я стал говорить о Бертолоне, Скворцове, Лемстреме, Каспари и о других ученых, которые еще до А. П. Соколова, именно еще до Соколова, изучали этот вопрос, Михаил Сергеевич и слышать ничего не хочет и твердит свое — Соколов да Соколов. Я просто не понимаю, как это образованный человек может молоть такой вздор. Он под¬смеивается над вашими крысами, ваш дом называет «крысиным царством», а вас, Александр Леонидович,— крысоловом. Я ему сказал: «Ваш шурин не организовал ни одного опыта, а Чижевский вот уже четыре года ставит один опыт за другим и накопил большой экспериментальный материал». А Михаил Сергеевич мне в ответ: «Речь профессора Соколова стоит сотни иных опытов». Трудно спорить с таким человеком, как статский советник, но следует иметь в виду, что этот человек способен на клевету. Злится он на свою судьбу: вырастил бесталанных детей. — Что же, Сергей Алексеевич, оставим наши наблюдения? — сказал я, смотря прямо в глаза милейшему Сергею Алексеевичу. — Как оставим? Из-за статского советника? Да пропади он пропадом! Волков бояться—в лес не ходить. Нет, Александр Леонидович, то, что уже доказано, и то, что мы наблюдаем на больных людях,— дело величайшей важности. Этот советник — мошка, эфемера по сравнению с тем, что вы уже обнаружили. Ну его — и дружно примемся за работу. В тот же вечер наше трио собралось на совещание. Я говорил мало и был настроен мрачно. Мы взвесили все обстоятельства «за» и «против» и решили: считать, что опыты с животными закончены, что они дали совершенно ясный и точный результат и что больших данных получить от животных в калужских условиях нельзя. Оставить лабораторию только для больных людей... Эту ночь я совсем не спал, и к утру у меня созрело другое, противоположное первому, но такое же твердое решение. Опыты с животными продолжать, используя местные возможности, для изучения влияния отрицательно ионизированного воздуха на моторику и половую деятельность животных. Мое решение не вызвало противодействия. Единственное условие, которое было мне предъявлено, состояло в том, что торопиться с опытами нельзя, а лучше растянуть их подольше, чтобы производить более точный подбор пар для опыта и контроля. Конечно, с этим условием я согласился без всяких колебаний. Основное искомое уже было найдено, нам осталось детализировать. Мы стали постепенно подготавливать материалы для этого исследования. Как ни проста, казалось, была аппаратура, предназначенная для этих целей, но для нас она была дорога. Для осуществления этих важных опытов по моим рабочим чертежам были изготовлены специальные клетки и отметчики движений. Клетки, отметчики и все детали были приготовлены почти ювелирно — старым часовых дел мастером фирмы «Мозер и К°» Отто Карловичем. Изготовлялись они около двух месяцев, но зато и работали безупречно. Итак, было решено выяснить вопрос о влиянии ионизации воздуха (от 5 • 103 до 1,5 •104 ионов в 1 см3) на общую возбудимость у животных. Это явление могло быть учитываемо объективным способом, так как оно выражалось в форме внешних проявлений, поведения. Шестнадцать клеток были соединены между собой попарно, образовав восемь двойных клеток. Эти двойные клетки сообщались между собой при помощи прохода-коридора, по которому могли свободно в ту и другую сторону пробегать животные. Отметчиком движений было дно коридора. Внизу помещался пружинный механизм и электрический контакт, который каждый раз при пробегании животного по коридору замыкал электрическую цепь, в которую входили батарея гальванических элементов и особый счетчик, показывающий каждое замыкание тока, т. е. каждое прохождение животного по коридору. Пружинный механизм служил для возвра¬щения дна коридора после пробега животного к прежнему состоянию. Таким образом, можно было вести совместные наблюдения над шестнадцатью и даже большим количеством животных, поровну обоих полов. Эти клетки предназначались главным образом для изучения полового возбуждения животных под влиянием аэроионов. Была также сконструирована одна большая клетка, в которую можно было поместить восемь белых крыс одного пола. Ее дно было разделено на шестнадцать равных между собой квадратных половиц, каждая из которых была снабжена пружинным механизмом и контактом. Каждый нажим на любую из шестнадцати половиц этой клетки, произведенный животным, вызывал соответствующую отметку на счетчике. Клетка служила для изучения влияния аэроионов на моторную деятельность животных. Этими опытами я хотел привлечь пристальное внимание медиков. Дело шло о влиянии ионов на функциональное состояние нервной системы. Это говорило бы о многом врачу, если опыты дадут явный результат и покажут различие между действием положительных и отрицательных ионов. Наше трио приложило много сил для осуществления точности и тщательности в проведении четвертой серии опытов. Почти три года, с интервалами для подбо¬ра животных, продолжались эти исследования. Я часто ездил в Москву и подолгу оставался там, и вся тяжесть опытов лежала на Леониде Васильевиче и Ольге Васильевне. Но я был уверен в том, что они не подведут меня и что полученные результаты отразят явление природы с исчерпывающей полнотой. Опыты дали ожидаемый результат: отрицательные ионы содействовали двигательным и половым актам, положительные ионы, наоборот, тормозили их. Когда я получил средние кривые по всем опытам, не оставалось сомнения в мощном и благотворном действии отрицательных аэроионов. В марте 1926 года результаты этих опытов были доложены мною в практической лаборатории по зоопсихологии Главнауки Наркомпроса и позже опубликованы в ее трудах. Редактор их — мой друг академик А. В. Леонтович9 внес в текст, с моего согласия, исправления в отношении физического воздействия ионов разной полярности. Это был выпуск первый нового издания, и он боялся недружелюбной критики А. П. Соколова или его единомышленников. Только через пять лет немецкий ученый Хаппель пришел к тем же результатам, к которым пришел и я. Это явление на протяжении последующих тридцати лет было наблюдаемо многими исследователями в разных странах и привело к очень серьезным заключениям: кора головного мозга отличается наибольшей реактивностью к действию аэроионов и аэроионы отрицательной полярности оказывают на мозговую кору самое благотворное действие, они обостряют внимание, способствуют сосредоточенности и быстрому решению задач, улучшают память, вообще содействуют умственной работе в целом. Об этом говорят электроэнцефалограммы. Но эти опыты не должны были мешать работе с больными людьми. Таково было одно из важнейших условий, добровольно принятых нашим трио. Вдыхание больными отрицательных аэроионов, как я теперь всюду называл ионы воздуха, приносило всем нам несказанную радость. Нечто мощное заключалось в них. Врачи С. А. Лебединский и А. А. Соколов присылали в наш дом тяжелобольных, которым обычные лекарства не приносили облегчения. Шли люди с различными заболеваниями — с бронхиальной астмой, хроническим бронхитом, нервными заболеваниями (вегетодистонии), болезнями сердца и сосудов, дети, страдающие коклюшем, даже люди, истощенные туберкулезом. Шли больные с долго не заживающими ранами, язвами, экземой, лишаями. Шли с неопределенным диагнозом. Эти люди приходили с запиской: «Прошу принять на лечение искусственными ионами воздуха б-ную или б-ro, столько-то сеансов, каждый сеанс по 15—20 минут. Врач (подпись). Дата». Когда эти люди шли к нам, врачи их предупреждали: — Будьте осторожны, больной! За лечение там никакой платы не берут. А если вы что-либо предложите, обидите их и меня. Вы должны знать, что они работают только ради научного интереса. Никаких исключений из этого правила у них нет. Имейте это в виду и не обижайте людей, которые хотят вам помочь. Года через два с половиной у меня накопилось 83 истории болезней, и я — не врач — решил поднять вопрос об аэроионотерапии— новом методе лечения — в Калужском городском отделе здравоохранения. Я подал докладную записку, в которой привел приме¬ры излечения ряда заболеваний с помощью отрицательных аэроионов. В записке кратко была изложена и теория вопроса. Теория исходила из того, что при отрицательном знаке полярности действующим «лицом пьесы» был электрон. Это то, о чем всегда упорно думал К. Э. Циолковский. «Электрон,— говорил он,— первопричинно участвует во всех биологических явлениях и объясняет то, что еще неясно». Я присоединялся к его мыслям и корпел над созданием теории. Обмен электронами, электронные потоки, электрический ток, движущийся со скоростью света! Электроны — причина микродинамики органических систем. Свободные электроны — вот истинные герои видимого мира, его основных превращений, образований и преобразований. Живой организм — электронная и ионная машина. В элементарных структурах, в живых образованиях происходит непрерывное перемещение электронов — перескоки их с одного ато¬ма на другой, с одного уровня на другой, электронные бури, электронные ураганы, остающиеся для нас невидимыми, но учитываемые каждой живой клеткой с величайшей точностью. Фантазия не может представить себе всей необычайной сложности электронных перемещений внутри организма. Это — особый мир, особой конструкции, недоступный нашему воображению и подчиняющийся только строжайшим физико-математическим законам, ныне — законам квантовой механики. Эта наука сочетает математические уравнения, точно описы¬вающие некоторые явления в мире атомов, которые можно подтвердить экспериментально, с преобладающим количеством формальных математических выкладок, которые, однако, не могут быть моделированы, т. е. представлены наглядно. Но так как в конечном итоге многие детали математического формализма приводят к решению тонких и сложных экспериментальных задач, следует считать, что квантовая механика стоит на верном пути, позволяющем проникнуть в наиболее глубокие участки атомного мира и в конечном итоге этой огромной работы — привести к пониманию реакций, определяющих жизнедеятельность организма. Так из квантовой физики и квантовой химии должна будет родиться квантовая биофизика и квантовая биохимия, а из них — квантовая физиология, квантовая биология и, наконец, квантовая медицина. Однако это еще далеко не значит, что уже теперь, исходя из существования кванта действия, может появиться квантовая медицина, и ее сторонникам могут прилепить ярлык «ятроквантистов» (подобно неоправданным кличкам «ятрофизики» и «ятрохимики»). На все нужно время и бездна размышлений. Но мы стоим на пороге этих новых наук, ведущих нас в светлое будущее. — Квант действия, или постоянная Планка? — сказал вопросительно К. Э. Циолковский.— Ведь вы же пожимали руку Максу Планку и спросили у него: «Когда квант действия будет применен в биологии?» И он вам ответил: «Когда этого захотят биологи!» И на ваш второй вопрос: «Может ли это быть?» — он ответил: «Может...» Ведь это было так многозначительно, если не сказать более. Сам Макс Планк! Я вспомнил нашу недавнюю встречу с профессором Берлинского университета Планком на банкете в Колонном зале Дома союзов в честь двухсотлетия Академии наук — тогда Всесоюзной Академии наук. Хозяином банкета был Каменев. Планку меня представил мой. знакомый — президент Академии Александр Петрович Карпинский. Он подвел меня к сидящему за столом Планку и сказал, что я хочу ему задать один-единственный научный вопрос. Планк встал и дружески протянул руку. Это был высокий человек, уже лысый, рыжеватый, во фраке с большим белым крестом, с золотым ободком под галстуком-бабочкой на белоснежном пластроне. Говоря, он улыбался и хотел быть наиболее понятым. После краткого разговора он задал мне только один вопрос: — Вы корреспондент или биолог? Когда я ответил, что я биофизик, он сказал: — Это меня чрезвычайно радует, но то (он подчеркнул это слово) будет еще не так скоро. — Если свет квантуется,— ответил я,— то наиболее тонкие атомные процессы в организме... Я не закончил фразу. — О,— произнес он, поглаживая ус,— это — дело многих десятилетий... Таков был наш разговор с Максом Планком, одним из величайших физиков мира! Что мог мне ответить Макс Планк, но его чутье было верным. Физическая химия уже была близка к квантово-механическим воззрениям. Мои же вопросы были более чем преждевременны и даже неосторожны. Что делать? При повреждении органа или ткани наступают явные наруше¬ния электрических процессов, динамика электронов и ионов искажается, уровни обменных процессов изменяются, патология углубляется, орган или ткань постепенно сокращают свою деятельность, резко изменяется активная реакция жидкого организма, наступает болезнь... Патологическое состояние как всего организма, так и органов, тканей и клеток самым тесным образом связано с электронами и ионами, их уровнями, их кинетической энергией. Теперь, в наши дни, это доказано более чем достаточно! А в те времена, когда мы беседовали с К. Э. Циолковским, дело обстояло значительно сложнее. Большой точности не было. Только научная интуиция указывала путь исканий: электричество, плюс и минус знаков. Все горе, по нашему воззрению, проистекает, конечно, для начала начал, из-за непонимания или нежелания понять одну, уже старую и в то же время новую истину—различие между биологическим действием отрицательных и положительных частиц электричества. Ныне же каждому школьнику известно, что атом любого элемента состоит из целого набора частиц, из массивного положительного ядра и вращающихся с высокой скоростью вокруг этого ядра отрицательных электронов. Ядро в основном состоит из положительных частиц — протонов и нейтронов, частиц, не имеющих электрического заряда. Конечно, строение атома во много сот раз сложнее этой упрощенной схемы, и не только сложнее. Разница между отрицательными и положительными частицами заключается в их явной асимметрии. Достаточно указать хотя бы на то, что протон в 1840 раз тяжелее электрона. Мало того, с энергетической точки зрения электроны являются диковинным феноменом. Даже при температуре абсолютного нуля (0° К) кинетическая энергия электронов остается весьма большой и они продолжают свое движение вокруг атомного ядра. Энергетические уровни электрона могут быть разными. От того, на каком уровне находится электрон, зависит его биологическое действие. Переход электрона в возбужденное состояние сопровождается новым биологическим актом. Возникновение электронной медицины, впервые так удачно названной К. Э. Циолковским, можно отнести именно к тому времени, когда я совместно с двумя калужскими врачами — С. А. Лебединским и А. А. Соколовым — накопил те 83 истории излечения отрицательными ионами воздуха ряда заболеваний разной этиологии и патофизиологии. Это был прогресс в медицине, который не только ознаменовал поворотный пункт в развитии физиотерапии, но и требовал изменения взглядов на возможность вмешательства чело¬века в течение болезни с помощью электронов или ионов воздуха, т. е. то, о чем никто и никогда до тех пор не догадывался. Даже И. П. Скворцов и Н. Д. Пильчиков были весьма далеки от этой концепции: «кислород воздуха + электроны = здоровье», причем это значит общее оздоровление организма плюс излечение от какой-либо болезни. Только добавлением одного или двух электронов к атому или к молекуле кислорода вдыхаемого воздуха мы получаем результаты, которые потрясают нас своим многофазным, универсальным действием на организм, на его ткани, органы или системы, которые, кажется, ничем не связаны между собой, если не считать того, что все они подчинены ,мозгу и крови. Как понимать это удивительное действие одного или двух электронов, превращающих электрически нейтральную молекулу кислорода в отрицательный ион кислорода? Да это и нельзя понять, не вступив в полный конфликт с представлениями, которыми оперировали биологическая или медицинская наука. Но эти наши наблюдения и подводили-то нас вплотную к новому представлению о физиологическом действии электрона, входящего в организм вместе с молекулой — ионом кислорода. Именно это и назвал К. Э. Циолковский «электронной медициной». В те годы это название было не более чем красивое сочетание слов или... научная интуиция высокого класса. Теперь — нечто, о чем говорит и пишет наиболее передовая научная мысль, основанная на некоторых положениях квантовой механики (А. Сент-Дьердьи10, С. Рид). Электронная медицина... Это — фундаментальный факт. При аэроионотерапии мы вдыхаем электроны, присоединившиеся к молекулам кислорода воздуха и таким образом оживившие его, т. е. сделавшие биологически активной часть кислорода воздуха... Это — электричество, которое мы вдыхаем... Вдыхаем? «Да, элек¬тричество можно вдыхать...» — отвечаю я. После того как была доказана корпускулярная природа электричества — электричество состоит из частиц, оказалось, что эти частицы, именно ионы, можно вдыхать. В этом суть аэроионотерапии. Да, именно вдыхаем: у самой ли электроэффлювиальной сетки с остриями или в шести метрах от нее — у конца картонной трубы, в которую втягиваются вентилятором ионы, а пациент защищен металлическим заземленным экраном,— эффект один и тот же. Это было также доказано впервые мною по изменению заряда крови, с этим также приходится считаться. Пусть мы вдыхаем электричество в очень малых количествах, но качественно... оно ничем не может быть пока заменено. Во имя этого большого, нового дела можно было поработать, поспорить, побиться с врагами нового, прогрессивного. Стоило ли? Да, стоило! В те годы даже трудно было себе представить, в какую нелепую и дикую борьбу перерастет начало нового в медицине, что мне придется на научном поле битвы быть одному и бороться за электронную медицину с ее врагами, пред¬лагающими вместо электронов... распыленную воду—-водопроводную, дистиллированную, с раствором лекарств и без них. Мало ли что может войти в мозг, мечтающий о славе!.. Положительные ионы воздуха — это совсем не электроны, и их значение в динамическом хозяйстве организма совсем иное. Понимают ли это наши врачи? Не знаю и потому на этот вопрос ответить не могу. Положительные частицы по своему действию на материю противопоставляются электронам. Это так же верно, как дважды два четыре. Но даже профессор физики А. П. Соколов не мог понять этой простой истины и боролся против нее. Электронная медицина! Что ж! Будем называть так введение электронов в организм через дыхательные пути. Электронов вместе с. кислородом. Это значительно снижает кровяное давление через 15—20 минут; побуждает кроветворные органы к выработке морфологических телец; купирует на ваших глазах через 20-30 минут жестокий приступ бронхиальной астмы; через 20-30 сеансов излечивает в 85% всех случаев экземы, лишаи и некоторые другие кожные болезни, ликвидирует заболевания нервной системы — вегетодистонии, ускоряет заживление ран и язв, срастание костей, повышает трудоспособность, внимание, восстанавливает сон, аппетит, бодрость духа. Аэроионы отрицательной полярности благотворно влияют на сердечные заболевания, например на стенокардию, на бронхоэктатическую болезнь, бронхопневмонию... А что будет лет через 30-40, когда аэроионы применят ко многим другим заболеваниям! — Вы скажете — панацея!—воскликнул Константин Эдуардович.— Но говорят, что панацея — выдумка, ложь, ее не существует, как не существует «философского камня». Нострадамус, Калиостро, Месмер и десятки других им подобных имели успех, но не благодаря невежеству, а потому, что они лечили и действительно вылечивали, но как же? Вот об этом именно и хочется поговорить. Поговорить хочется о Лурде, о могиле аббата Пари и о многом другом. — Да, они и многие другие знахари и знахарки, шаманы действительно, вопреки академической медицине, вылечивают некоторые безнадежные заболевания,— говорил я.— Конечно, лечиться надо только у врачей, но интересоваться надо всем — такова природа человеческого ума. Чем же лечат тибетские и китайские врачи? Различные травы играют основную роль в народных медицинах нецивилизованных стран. Настои и отвары, сухие порошки этих трав — вот их медикаменты, с одной стороны, с другой — опыт и наблюдения тысячелетий. Сложные органические молекулы вводятся в организм и помогают ему в борьбе за здоровье. От этих молекул в процессе усвоения отделяются частицы — ионы, которые и идут в конечном итоге на пополнение электрических ресурсов патологической ткани. Недалеко то время, когда медики поймут, что все болезни можно разделить всего на несколько, допустим пять или десять, групп и для каждой группы найти свое «электрическое» лекарство. День этой находки откроет эру новой медицины. Я уже предвижу возражения: как может великое разнообразие заболеваний вложиться в какие-то ограниченные схемы? Отвечу: это многообразие вложится в схему подобно тому, как многообразие кристаллических форм вложилось в несколько пространственных решеток Браве11. — Что же это за группы? — спросил Константин Эдуардович. — Сейчас еще трудно сказать об этих группах что-либо определенное. Единственное, что я могу утверждать, исходя из теоретических предпосылок, что это будут «электрические» группы, а не химические и не какие-нибудь другие. В одни группы будут входить болезни, которые возникают, когда в организме наблюдается недостаток отрицательных частиц — электронов. В другую войдут болезни, начинающиеся при избытке электронов. В третью, предположим, попадут болезни, проявляющие себя при избытке положительных ионов. Так можно пофантазировать и дальше. Конечно, это — примитивно. Но так как, по Ленину, «атом неисчерпаем», то можно набрать десяток групп болезней, которые будут характеризоваться избытком или недостатком в организме тех или иных атомных или ядерных частиц. Несомненно, физика откроет их немало, и тогда можно будет составить таблицу заболеваний, излечивающихся этими частицами. Словом, всякая патология в конечном итоге сводится к нарушению электронного или ионного обмена. Может, быть, следует уже допустить даже ядерную патологию. Если это так, то, с одной стороны, медицина ближайшего будущего не может обойтись без физики, с другой — физика, пришедшая в медицину, привлечет к ней весь свой математический аппарат.. И только после этого медицина из младенческого возраста перейдет в отроческий. А взрослой медицина станет тогда, когда она привлечет к себе и другие точные науки, и. уж, конечно, математику. — Мне нравятся ваши рассуждения, Александр Леонидович. Но они так далеки от рассуждения врачей — наших современников, что эти врачи не могут вас ни понять, ни оценить и будут бороться с вашими идеями всеми способами. Поэтому надо быть осторожным, чтобы не погубить ваши замыслы в их зародыше. — От чрезмерного разнообразия медикаментозного лечения придут к строго ограниченному электронному или ионному лечению,— говорил я.— Чем глубже физиология, биофизика и биохимия будут проникать внутрь тканей и органов, тем больше они будут убеждаться в электрической природе всех основных, наиболее интимных тонких процессов в организме и тем легче медицине будет прийти к истинной терапии и отказаться от терапии ложной, каковой она является в наши дни. Ибо нам неизвестно, даже весьма приближенно, как действуют те или иные лекарства, мы знаем лишь результат их действия. Но уже и теперь мы имеем основание думать, что электронно-ионная медицина — это панацея древних, которые тысячелетиями мечтали о ней, но не знали, когда и откуда она придет. И вот она наконец-то пришла! Неужели вы, Константин Эдуардович, думаете, что я занимаюсь изучением действия униполярных аэроионов на организм, не имея в голове какой-либо руководящей теории? Если бы я поступал так, я считал бы мое увлечение оплошностью. Нет, в опытах я ищу подтверждения моей основной мысли — необходимости основательной перестройки всей медицинской науки, которая еще и до сих пор скорее искусство — ars medico, чем наука. Для себя я уже давно сформулировал то, чем должна будет стать медицина, когда она из эмпирики перейдет в область глубокого эксперимента точнейшего знания, контролируемого физикой, химией и математикой. Это будет новейшая медицина, которая возьмет себе в помощники весь коллектив точных наук, а не будет отворачиваться от них, как делают до сих пор ведущие медики, следуя поверхностным допущениям или таланту, основанному на интуиции! — В науке или искусстве врачевания все еще очень темно...— ответил Константин Эдуардович.— Думали ли вы над тем, отчего люди (и совсем неглупые) идут к знахарю, платят ему бешеные деньги? На этот вопрос дать ответ очень не просто... Вы скажете: «Невежество, темнота...» А я так не думаю... Не невежество и не темнота. А просто-напросто знахари лечат людей иногда лучше, чем врачи, окончившие медицинские факультеты. Представьте себе, вас лечат врачи год-два-три, а толку все нет и нет. Вы идете к знахарю или знахарке. Она продает вам, например, три пакета с сухой травой по тридцать рублей за пакет. Вы выпиваете настой из этих трав и получаете некоторое облегчение. Вы снова идете к знахарке, опять платите, ей тридцать рублей и получаете еще большее исцеление. Наконец, израсходовав четыреста—пятьсот рублей, вы получаете исцеление. Вы довольны, довольна и знахарка, которая, кстати сказать, никакого понятия не имеет о травах, продаваемых ею. Это набор самых разнообразных трав, собранных ею летом на лугу. Вот и все... Просто? А? Теперь отвечайте мне, отчего эти травы помогают больному? Ведь это же нелепо, это же антинаучно, это же невежественно, и тем не менее такие случаи сплошь да рядом бывают. Некоторые скажут: внушение. Нет и этого! Какое там внушение со стороны безграмотной знахарки. Никакого внушения нет, а есть все та же электронная медицина, о которой мы говорим. Знахарка предлагает больному набор органических молекул самого разнообразного вида, и организм усваивает из этого набора то, что ему нужно, а знахарка — только передаточный пункт — вот и все. Не мешайте же организму делать необходимый выбор. Это не значит, что надо поощрять знахарство, эти невежды часто приводят человека к гибели, когда требуется срочное оперативное вмешательство. Их надо преследовать, а вот ученым-медикам следовало бы хорошенько подумать, в чем тут дело, почему у них до сих пор существуют безграмотные конкуренты. То же можно сказать о гомеопатии. Высокие разведения вещества — это прежде всего ионно-электронная диссоциация вещества. Опять-таки и гомеопатию можно свести к электронной медицине. Нечто очень целебное отделяется при отваре настоя трав — органические молекулы — ио¬ны и электроны. Потому именно я и считаю, что ваши опыты и наблюдения за больными —это будущая медицина. Вы лечите чистыми ионами кислорода и вылечиваете десятки болезней одним средством — для невежд это может показаться вздором, для ученого— иначе быть не может — электроны и ионы — вот основное лекарство, а порошки, травы и настои и прочие медикаментозные препараты — это только носители ионов и электронов... или /других электрических «деталей» — атомов или молекул. Организму предлагается выбор — и он берет то, что ему надо. А вот что ему надо, это дело будущей электронно-ионной медицины. Таково мое глубокое мнение,— подтвердил Константин Эдуардович. Затем он сказал: — Не думайте, что я отрицаю пиявки, кровопускание, клизмы, припарки, горчичники, глюкозу или физиотерапию. Конечно, нет. Речь идет о бесчисленных медикаментах, и я с вами согласен, что принципы медикаментозного лечения уступят место ионноэлектронному. Вопрос, когда это случится. Надо надеяться, что после открытий Кюри, Бора и Резерфорда, Макса Планка дело не за горами! Установление того факта, что атом делим, показало, что отдельные части его должны по-разному действовать на организм, если ввести их в него, причем действовать очень активно. Остается неясным, как вводить эти части атома в живую клетку. Через дыхание, как вы установили, можно вводить электроны и положительные осколки газовых атомов. Это уже начало электронной медицины. Только начало. Дальнейшее развитие науки расширит этот вопрос, введет в него детали, но принцип останется. Верно, конечно, и то, что одни вещества при диссоциации легче распадаются на электроны или ионы, чем другие. Ионы несут с собой то или иное химическое начало, но в особо активной форме. Мысль побежала далее... — Электронная патология... Лечение заболеваний электронами... А приходило ли вам, Константин Эдуардович, на ум, что многие заболевания могут зависеть от систематического недостатка вот этих самых электронов?.. Так послушайте же... Как только человек стал строить себе жилища из дерева, камня, кирпича и гранита, он поместил себя на многие часы ежедневно в искусственный воздух, где нет ни электронов, ни ионов, воздух дезионизированный, неестественный, если не сказать сильнее — противоестественный. Это переселение в неестественный воздух не прошло человеку даром. За последние несколько тысяч лет «собирательный человек» стал мало-помалу блекнуть. Живя в таком воздухе годами и десятилетиями, человек испытывал аэроионное голодание, которое разрушает организм, приводит в негодность его ткани и органы, вызывая дистрофические и атрофические явления, предрасполагая ко многим заболеваниям, способствуя одряхлению человека, сокращая жизнь, неумолимо приближая старость. Как ни сильны, как ни устойчивы наследственные признаки, вернее, их носители — гены человека, но и они в конце концов могут поддаться этому страшному натиску неестественной среды и измениться. Это повлечет, вообще говоря, преждевременную дегенерацию человеческого рода. Сейчас тысячи ученых на земле изучают явления старения, а не видят того, что находится около них — неестественная искусственная среда, грязный, спертый воздух, воздух, насыщенный отбросами дыхания и всякой дрянью, лишенный ионов кислорода воздуха, который он вдыхает. Вот в первую очередь на это человек должен был бы обратить свое внимание. Да где уж там! Наши академические столпы стоят выше таких пустяков. Вот тут и попробуйте что-либо доказать им! Дело для одного человека безнадежное! Только время и молодое поколение смогут сдвинуть это дело с мертвой точки. И все же, при полной ясности вопроса, придется ждать еще много, много лет. «Почему же так долго?» — спросите вы.— Да потому, что вопрос слишком прост, а известно, чем проще вопрос, тем на него труднее ответить... Всем известно влияние деревенского воздуха, нормально иони¬зированного, на городских жителей. Это влияние благотворно, и жители городов стремятся подышать этим воздухом после многомесяч¬ного заключения в воздухе города с огромным дефицитом ионов. По приезде в деревню они приобретают крепкий сон и хороший ап¬петит. В первые дни такой городской житель даже чувствует некоторую усталость, сонливость и как бы легкое опьянение. Только глубокий невежда может подумать, что эти симптомы являются признаками тормозной реакции. Эта усталость, сонливость и легкое опьянение — признаки благоприятные. Они говорят о том, что ор¬ганизм не потерял способности бороться за жизнь, что заработали механизмы усвоения аэроионов, что обедневшие кровь и тело пополняют свои электрические ресурсы. Через неделю-другую все эти симптомы проходят, и человек ощущает небывалый приток энергии. Борьба за новое, электронное мировоззрение была очень ожесточенной и длительной благодаря двум основным фактам: во-первых, не было создано и до сих пор не создано биологической квантовой механики, которая давала бы хотя бы приближенное объяснение поразительным фактам, полученным мною в опытах и наблюдениях; и, во-вторых, автор руководствовался больше экспериментом и интуицией, чем теоретическим толкованием явлений, возникающих при воздействии на организм электронами или иона¬ми. Та же теория, которая была в свое время построена автором в труде «Морфогенез и эволюция с точки зрения теории электронов», не была опубликована. Теперь же стало трюизмом, что в основе всякого патологического изменения лежат биохимические явле¬ния. Тогда уже я мог сказать, что в основе всякого биохимического явления лежит электрическое, точнее, электронное явление! А это пришло в науку только в 50-х годах! Только теперь, благодаря блестящим работам физиков в недавнее время, можно уже постепенно привлекать квантовую механику на службу электронной медицине, электронной биологии и электронной физиологии. В этом направлении эксперимент опередил теорию, которую придется создавать уже следующим поколениям. Во второй четверти 20-го века в медицине наступила новая эра: медикам пришлось посторониться, в медицину дружной гурьбой вошли физики, биофизики, инженеры самых различных специально¬стей, химики, физикохимики, математики, наконец, кибернетики и другие специалисты, ничего, казалось бы, не имеющие общего с медициной. Но это было бы неверно: к медицине, как и к любой другой науке, имеет отношение всякий, кто хочет и может улучшить эту науку своими знаниями, своим талантом. Ныне звучит анахронизмом крик испуганного врача: только врачи могут заниматься медициной! Это неверно! Это говорит только о том, что кастовая медицина сдает свои позиции не без упорства и колебаний и что среди врачей еще есть люди, совершенно чуждые дружному прогрессу объединившихся наук, который в настоящее время переучивает человечество. Медициной может заниматься каждый гражданин земного шара, но лечить разрешается только врачам, окончи¬вшим медицинские факультеты или институты. Возможно, что в ближайшие же годы к лечению больных будут допущены инженеры-медики, а еще лет через двадцать, когда биология вольется в физикохимию, лечить больных будут специальные физикохимики, которых, может быть, уже не будут называть врачами. Медицина станет отделом физикохимии. Весь ужас современной медицины состоит в том, что она не понимает и не в состоянии понять того, с чем она имеет дело. С высоты современных физико-химических концепций ясно, что организм — это совсем не то, как его себе представляют современные физиологи, биологи и врачи. Этот биологический и физиологический организм, описанный во многих тысячах книг, ничего общего не имеет с тем реальным организмом, который действительно жинст и размножается на земле по законам квантовой механики, теории вероятностей, статистической физики. Когда врач подходит к постели больного, он думает, что он знает, что такое болезнь. Увы, и этого он не знает, несмотря на то что о болезнях написаны десятки тысяч книг. Только голая эмпирика позволяет врачу приносить в некоторых случаях пользу больному. А вообще — это страшнейший самообман! Врачи — просто люди, мнящие себя жрецами. Для физикохи-мика вся латинская кухня — это не более как заблуждение, которое всеми силами стараются пригладить и прихорошить. Наука идет вперед, ломает старое, дряхлое. Одна медицина живет еще навыками средних веков и открещивается от трубных гласов великого научного прогресса. Это — очень страшно, но это так! — Но... что же делать? — спрашивает К. Э. Циолковский. — Болезнь медицинских наук не безнадежна: их можно вылечить, пригласив в медицинские научно-исследовательские учреждения не менее пятидесяти процентов от всего состава: двадцать пять процентов физиков, двадцать процентов физикохимиков и пять процентов математиков. Тогда, и только тогда, спустя ряд трудных лет медицину можно будет подтянуть к тому уровню, на котором уже стоят теперь другие науки. Копию своей докладной записки с 83 историями болезней я тогда же направил в Наркомздрав Николаю Александровичу Семашко. Но, увы, ответа не получил. И опять пришлось скрупулезно накапливать материалы на свой страх и риск. Но трио энтузиастов не унывало: мы были твердо уверены, что стоим на верном пути. Мысль о том, что во имя всего нового в области врачевания человеческих недугов можно даже умереть, когда придет день, все чаще и чаще возникала в моем уме и не пугала больше ни меня, ни наше трио. Мы были готовы. — Надо бороться и победить,— сказал Константин Эдуардович.— Это ваш священный долг!

* Спасением части моих научных рукописей и документов я обязан Т. С. Чижевской, А. В. Садовской-Дуровой, В. Н. Вороновой, Л. И. Бойко, М. 3. Лнненскому. Эти люди в трудных условиях войны и перевозки сохранили для меня часть моих трудов. Я приношу им сердечную благодарность за это.

 

Вход

Баннер