Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Медаль К. Э. Циолковский
Медаль К. Э. Циолковский


Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


2 руб 1997 А.Л. Чижевский
2 руб 1997 А.Л. Чижевский


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Клевета о плагиате PDF Печать E-mail

И за победной колесницей

Бежал наемный клеветник.

Аполлон Майков

 Истинное несчастье настоящих ученых, больших и малых, заключалось и заключается в отсутствии элементарной порядочности у некоторых представителей научного мира, с которыми приходится соприкасаться в деловой обстановке и от которых зависит судьба научного открытия или изобретения. Это несчастье легко обнаруживается в истории любого научного открытия или крупного изобретения, и пока нет основания предполагать, что наша эпоха внесла коренное улучшение в это дело. И в наши дни явления непорядочности злостно доминируют в научной среде, глушат научную мысль, пресекают научную инициативу. Только единичные люди прорываются через этот страшный барьер, и то после борьбы, иногда многолетней борьбы, с невеждами, обскурантами и ретроградами, которые были так или иначе, по недомыслию или легкомыслию, сопричислены к лику ученых и заняли, к несчастью, высокие ступепи иерархической лестницы. «Из-за элементарной непорядочности, которая встречается и наших лучших научных кругах, всякое открытие вызывает пренебрежительное к себе отношение, пока специально назначенные и общепризнанные авторитеты не поставят на нем штамп одобрения»,— пишет американский ученый и писатель Поль де Крюи1 и книге «Борьба с безумием». Мнение де Крюи отличается, большим оптимизмом. Он верит и возможность справедливого действия авторитетных комиссий. Я лично знавал десятки авторитетных комиссий, выносивших самые несправедливые и по существу самые неверные решения. Константин Эдуардович Циолковский обрушивается на кем-то выдуманную необходимость рецензировать научные работы. В самом деле, мы хотим, чтобы невежды оценивали работу гения. Но невежды в ней ничего не смыслят. Меня всегда живо интересовал вопрос о том, мучаются ли люди, когда делают злое дело, когда совершают явную несправедливость, нападают на беззащитного, когда убивают в человеке гения, мешая ему работать? Оживает ли в таких людях совесть, которая должна была бы оживать всегда, когда следует помучить человека за причиненное им зло? Или совесть у таких людей не оживает и эти преступники .не мучаются после своих страшных злодеяний? Судя по их розовым tl Л Л. Чижевский личикам и упитанным фигуркам, они ничуть не отягощены своею совестью после совершенных ими злодеяний. Говоря о мытарствах К. Э. Циолковского, которые он претерпел в борьбе за свой приоритет в области ракетодинамики и космонавтики, следует отметить, что тенденции к опорочиванию любой новой работы, научного открытия или изобретения оказываются необычайно живучими в научной среде. Все новое, прогрессивное принимается в штыки, как будто это новое угрожает по меньшей мере нашей жизни. Говорят, что неприятие нового и бережное отношение к отжившему лежит в самом существе человеческого консерватизма. Говорят, что оно оправданно, ибо новое несет неизвестность или угрозу, а с проверенным старым жить проще, ибо нее повадки старого нам хорошо известны. Неужели во имя устарелого и отжившего мы должны жертвовать своим завтрашним днем, своим будущим? Весьма печально, что так часто приходится сталкиваться с явлением борьбы против нового и прогрессивного во многих областях жизни, и особенно в области науки и техники, но боязнь новизны является одним из наиболее трудно поддающихся лечению хронических заболеваний. Опасность засорения науки и техники новыми малопроверенными и малоизученными данными, а потому, возможно, данными неверными или ошибочными, грозит в конце концом перерасти в ужас, который способен убить все живое. Конечно, если бы таковое произошло, то вместо прогресса мы имели бы регресс, Но, к счастью для прогресса, все ошибочные данные скоро разобла¬чаются и потому не задерживаются в арсенале науки и техники. Таким образом, ссылки на эти данные и на их опасность лишены какого-либо значения. С другой стороны, установление бдительного контроля — как бы чего неверного не прорвалось в священную область науки и техники— грозит еще более печальными последствиями. К. Э. Циолковский по этому поводу писал: «...если мы не будем свободно высказывать новые мысли, то наука не будет идти вперед»2. Более или менее тесное и достаточно продолжительное общение с ученой средой позволило обнаружить у некоторых, даже видных представителей этой среды крупные недостатки морального порядка. Сплошь да рядом эти представители науки шли под разными кличками: например, драчун, забияка, хвастун, завистник, обманщик, непогрешимый, как папа римский, генерал без эполет. Эти клички им давали доценты, ассистенты, преподаватели, лаборанты, швейцары и сторожа. Каждый имел явные недостатки, но не каждый имел заметные достоинства. Когда они спорили, они напоминали мошенников на ярмарке. Они ругались, как ломовые извозчики. Однажды, будучи студентом, я зашел в кабинет одного, хорошо мне знакомого профессора Михаила Александровича... и был потрясен его лексиконом. Этот выдающийся зоолог мог бы прочесть цикл лекций для боцманов. Когда они мирились, их можно было принять за провинциальных актеров. Они плохо маскировали выражение своего лица, особенно глаз: глаза злобно сверкали. Научная среда ничуть не лучшеи, может быть, даже хуже любой другой среды: ей присущи многие недостатки и пороки. Невежество многих из имеющих ученые степени и звания потрясающе: они забыли то, что учили в средней школеи Менелая путают с Менесом, Танганьику с Титикака, хронология французских Людовиков для них совершенно недоступна. Даже историки долго думают, прежде чем могут вынуть необходимого Людовика из своей памяти. Ученые решают кроссворды и викторины значительно хуже десятиклассников, и наиболее умные из них предпочитают «хранить молчание в важном споре». Даже в области своей специальности многие ученые бывают крайне сдержанны. Я знавал одного «знатока» вопросов биохимии и биофизики, некоего Дмитрия Леонидовича. Его компилятивные, толстые книги были написаны с величайшей эрудицией. Но вот однажды я задал ему вопрос, касающийся его прямой специальности,— вопрос, который был им всесторонне обсосан во многих его грудах. И что же вы думаете? Он растерялся, как младенец, и тихо-претихо заявил мне, что над этим вопросом надо подумать. Это был, пожалуй, наиболее умный ответ, который он мог мне дать о равновесии Доннана3. Я был восхищен его блистательным невежеством. Без книг и без справочников под руками этот доктор наук и крупнейший специалист был слепым, как сова днем, и глухим, как тетерев, хотя владел завидным умением что и где искать. Он не обладал способностью к истинному творчеству и был только громким рупором чужих идей. Он охотно принимал участие в многочисленных дискуссиях и всегда мог раздавить противника своей тяжеловесной эрудицией. Он обычно говорил так: «Знаменитый немецкий профессор (имярек) в 1859 году показал то-то, русский академик (имярек) в 1865 году доказал то-то, великий французский ученый (имярек) в 1871 году придерживался таких-то взглядов, крупнейший английский исследователь (имярек) в 1884 году настаивал на том-то и том-то». Дойдя таким образом до нашего времени и сверкнув десятком известных имен, Дмитрий Леонидович заключал: «Итак, у нас есть вес основания считать, что рассматриваемая диссертация стоит в противоречии со всей историей вопроса и потому не может быть...» Но иногда случалось так, что голос Дмитрия Леонидовиче прерывался голосом председателя. «И все же,— говорил председатель,— так как дальнейшее развитие науки часто связано с новым положениями, о которых предшественники даже не подозревали необходимо одобрить рассматриваемую диссертацию и признать её автора достойным ученой степени доктора наук». После этого афронта Дмитрий Леонидович спокойно склады вал в две стопки двадцать или тридцать захваченных им с собою книг, брошюр, оттисков и опускался на стул с невозмутимым видом. Он считал, что достойно выполнил долг перед наукой. А там, как они (т. е. невежды) хотят! Почти не было случая, чтобы он признал чужую работу заслуживающей внимания. Достойными внимания и поощрения он считал только свои работы и работы ближайших сотрудников. Две высокие стопки книг, лежащие перед ним на столе, слева и справа, напоминали бруствер с бойницей, откуда он мог открывать ураганный огонь по противнику. Это был эгоист, желчный человек, и умер он преждевременно, находясь в расцвете своих компилятивных сил. Но он поступал честно, ибо свое поведение он искренно считал единственно приемлемым. Как глубоко ошибался этот бедный человек, думая, что истинно только то, что написано в отживших уже книгах или находится на кончике его носа. К имени К.Э. Циолковского он питал чувство глубокого отвращения. Однажды, сидя рядом со мной на одном из диссертационных диспутов, он увидел в моих руках только что полученные мною брошюры Константина Эдуардовича. — Боже, что это такое?! — громко воскликнул он.— Циолковский? И вы читаете эти нелепые книжки? Ведь это же порнография! Как вам не стыдно идти с ними сюда, в храм науки! О, как вам не стыдно! При слове «порнография» я покраснел до корней волос, ибо многие услыхали это слово и посмотрели в нашу сторону, а он демонстративно отвернулся от меня, как будто увидел в моих руках фотографии голеньких красоток. Впрочем, в последнем случае он поступил бы как раз наоборот. Спорить было нельзя: началась защита диссертации... Через месяц-другой вышла злобная и несправедливая статья Дмитрия Леонидовича уже о моих работах. Я вспомнил его мнение о К. Э. Циолковском, и мне все стало ясным. Мне мстил ханжа — представитель грубой и завистливой касты. Неизменно, непрерывно, постоянно с утомляющей настойчивостью возникал вопрос о том, почему видные по положению в научном мире (а не в смысле гренадерского роста) ученые с таким безобразным кликушеством набрасывались на творения К.Э. Циолковского. Поскольку это известно автору этих строк со слов самого Константина Эдуардовича и из личных наблюдений, никто так не презирал и не поносил его, как крупные представители научной мысли. Поток клеветы и дискредитации был буквально нескончаем. Один выпад против К.Э. Циолковского сменялся другим, причем в то время, когда ему еще не удавалось отпарировать первый, дать убедительное доказательство его правоты в первом случае, уже возникал второй: К.Э. Циолковского били с другой стороны, находили его идеи бредовыми, расчеты неверными, математические доказательства недостаточными. За вторым выпадом следовал третий и т. д. Даже самые здоровые и физически крепкие люди могли бы пасть костьми под напором сильнейших атак врага. Но К. Э. Циолковский постепенно привык к такому роду войны и уже не тратил особенно много сил для того, чтобы обороняться. В некоторых случаях он просто смеялся над своими противниками и оставлял их вылазки без ответа. Это, конечно, спасало ему жизнь и его дело, которому он служил, и в какой-то мере сохраняло для него время и физические силы. Но нервная система, конечно, страдала. Живи он в столице, без чудесного калужского воздуха, без калужских просторов, он погиб бы значительно раньше, имя его могло бы быть залито океаном клеветы и недоброжелательства и уже давно забыто. В авиационных кругах для этого были своевременно приняты меры, но он пережил всех своих врагов, а те, кто еще остался в живых, должны были подчиниться воле обстоятельств, сильнейших, чем они, и начали славословить К. Э. Циолковского. Такова была удивительная игра сил и сочетания обстоятельств, что вопреки воле сильных мира сего К.Э. Циолковский вознесся над тленными останками своих врагов и диктовал свою волю будущему. Конечно, судьба его и его работ — редчайшее явление. Эта вечная борьба К.Э. Циолковского с его врагами не могла не привести к совершенно определенным воззрениям на науку, ее истинных творцов и тех, кому наука служила только кормушкой, без всяких высоких целей. Наука как способ самокормления — явление наиболее гнусное и в то же время весьма распространенное. Тут нет ни исканий, ни ошибок, ни терзаний, тут одно лишь торжественное восхождение к высотам, в академии, по трупам сотоварищей, иногда гениальных. А там угрюм-бурчеевские и пришибеевские законы и категорическое отрицание всего того, что лежит вне слабых, детски-наивных познаний мужей такого рода, и искоренение новых идей, умерщвление молодых побегов, направленных в будущее. Обычно эта кровавая и коварная борьба нам не видна. Она скрыта за темной вуалью. Мы видим лишь ее результаты и удивляемся, когда побеждает истина. Мы так привыкли к жалкой посредственности, что великие истины ослепляют нас, как Солнце, если посмотреть прямо на него. Так и имя К.Э. Циолковского в течение многих десятилетий было закрыто плотным пологом туч, но в конце концов, вопреки всему и всем, оно торжественно воссияло на небосводе мировой науки. К.Э. Циолковский часто любил подвергать анализу различные обстоятельства, приводившие его к разладу с учеными, к их ненависти по отношению к нему и их непониманию и даже нежеланию понять его большую творческую работу. Это было «больное место» его, ибо никто так не мешал ему работать, как ученые, никто его так не дискредитировал, как они, никто так не презирал его, как штампованные корифеи авиационной науки. — Крупные ученые,— говорил он,— со всех сторон окружены врагами. Это закон, не имеющий исключений. История науки до краев наполнена примерами такого рода — вражеским окружением великих ученых. Немыслимо перечислять эти явления, а как хорошо было бы написать книгу под заглавием «Страдальцы за науку». Может быть, люди, от которых зависит судьба великих ученых, зная о существовании непреложного закона, принимали бы вовремя меры, чтобы избавить великих людей от ужасов жизни, окружили бы их большей заботой, создали бы им подобающие условия быта, отводили бы им лучшее жилье, а не вынуждали бы их жить в тесных каморках и вести полуголодное существование. Но, увы, великие люди скромны, они делают свое великое дело и не беспокоят начальство. Академии наук в капиталистических странах являются чисто бюрократическими учреждениями, идущими на поводу у той или иной общественной группировки. Это наиболее вредные для развития науки организации, ибо они, как правило, тормозят развитие истинного новаторства, не терпят первооткрывателей и заго¬няют в гроб ученого, который позволяет себе иметь особое мнение по тому или иному вопросу. Существует убеждение, что великие ученые обычно не бывают академиками, как, например, Менделеев4 или Мечников5, зато середнячки, или, как говорил К. Э. Циолковский, «ученая мелочь», изо всех сил лезут в академики. В этом есть известная доля правды. Конечно, нет правил без исключения. Все же в Академии наук действительно заседают не только пушкинские «дундуки», но и убежденные «закрыватели» или даже «перво-закрыватели» наиболее прогрессивных идей в науке. Все свои великие дела и великие идеи человечество совершает и провозглашает вне академий. Этот факт следует считать бесспорным и хорошо объяснимым, даже вполне лояльным, ибо, чтобы стать академиком, необходимо в некоторых случаях действительно совершить великое дело сперва вне академии. Это, конечно, не значит, что все академики повинны в великих делах! Но бесчестность — древнее явление в науке. С этим явлением приходилось многократно сталкиваться как К. Э. Циолковскому, так и мне, и многим другим. Сколько раз наши идеи выдавались за «свои» — не перечесть. В переписке или докладе нет-нет да и проговоришься, а через полгода или год о том, о чем проговорился, прочтешь научную статью, даже без соответствующих ссылок. Ну вот и спасибо, избавили от работы! Бывало и так: подпишешь статью вместе с помощником, а смотришь — она отпечатана только от имени помощника, который сумел вовремя исчезнуть из лаборатории. Этот номер особенно хорошо удается, если в данный период в прессе появилась о твоей работе разносная статья. К.Э. Циолковский бывал обворован всечасно и беспардонно, без каких-либо ссылок на его имя. Обычно он в таких случаях говаривал: «Это — вода на мою мельницу». К большому огорчению его друзей, эта вода была настолько мутна, что могла замедлить ход колеса мельницы К. Э. Циолковского и даже приостановить его движение. Это заставляло его друзей быть начеку и зорко следить за узурпаторами творений Константина Эдуардовича. — Страшно, когда незнакомые люди становятся врагами,— говорил Константин Эдуардович,— но это совершается всегда в тех случаях, когда человеку удается сделать что-либо необычайное, большое, всемирное. Зависть толкает друзей к совершению плохих поступков, она затмевает разум, опьяняет человека, и он становится способным к совершению враждебных вам действий. Зависть — это страшное зло, сопровождающее не только науку и искусство, но и все, что есть необычного и прекрасного. Право,— продолжал он,— им нечего мне завидовать. Вот уж поистине нелепый парадокс: завидовать нищему, который бьется как рыба об лед, чтобы сделать свои мысли достоянием всех людей. И тем не менее — завидовать... потому, что мне удается вдруг, неожиданно заметить что-либо такое, мимо чего проходили тысячи искателей. Вот, нате вам.— И Константин Эдуардович громко рассмеялся. Наука не терпит обмана, и всякая ложь в конце концов раскрывается, разоблачая ее творцов. Попытки оболгать, оклеветать его то в неучености, то в плагиате даже в те годы не были особенной новостью, но эти попытки делались осторожно, конфиденциально. Пренебрежительное упоминание то на лекции о К. Э. Циолковском, то в частных беседах было далеко не новостью, и делались эти попытки все одной и той же группой лиц как бы случайно, походя. Но где-то, в чьих-то сердцах и чьих-то умах, слова эти оставляли след, запоминались, повторялись в разговорах со знакомыми или друзьями, и клевета росла как снежный ком. Разноречивые суждения о работах и личности К. Э. Циолковского уже никого более не удивляли и никого более не трогали. Одни его не ставили ни в грош, другие считали мечтателем и к его научным трудам относились скептически. Большинство специалистов и ученых придерживались такой ошибочной точки зрения, обусловленной постоянно идущими от некоторых лиц инсинуациями. Конечно, он боролся с этими инсинуациями как мог, но это не помогало делу. Организация клеветы была поставлена хорошо! Нужно признать, что труды К. Э. Циолковского о межпланетных полетах относятся к самым удивительнейшим завоеваниям человеческой мысли. Как бы ни были «наивны» в свете современной ракетной техники первые наброски, относящиеся к 1883 или 1897 годам, или даже его классическая работа 1903 года, необходимо сказать, что уже в этих мыслях и трудах яркими огнями сверкает гений первооткрывателя. Возможно, что полеты в далекие галактики никогда не осуществятся, но даже одна идея о возможности таких полетов высоко возносит человеческую мысль, поистине не имеющую преград. В одной из своих автобиографий Константин Эдуардович ссылается на книжку А. П. Федорова6, которая послужила трамплином для дальнейших работ его самого. Но подробное ознакомление с книгой А. П. Федорова показало мне, что она не представляет в этом отношении никакого интереса и что у Константина Эдуардовича уже бродили собственные мысли, которые оказались в некотором резонансе с мыслями А. П. Федорова. Действительно, А. П. Федоров в С.-Петербурге в 1896 году выпустил в свет брошюру «Новый принцип воздухоплавания, исключающий атмосферу, как опорную среду». На стр. 13 этой брошюры он говорит о том, что его «труба, как и ракета» движется путем отдачи пара или газа с одной стороны. Надо сказать, что довольно туманные словесные рассуждения Федорова могли еще раз навести К. Э. Циолковского на мысль о создании мощной ракеты для космического полета, да и сам он не отрицает этого. Однако, конечно, скачок от весьма смутных рассуждений А. П. Федорова к физико-математическому труду К. Э. Циолковского 1903 года «Исследование мировых пространств реактивными приборами» огромен. Сам автор А. П. Федоров пишет, что его книжка является результатом, «достигнутым многолетним упорным трудом». Работа К. Э. Циолковского стоила ему еще больше. После опубликования материалов о Н. И. Кибальчиче7 в 1918 году К. Э. Циолковского некоторые критики, особенно тео¬ретики воздухоплавания, в своих лекциях упрекали в том, что он якобы «воспользовался» идеями знаменитого революционера царской России, казненного по делу 1 марта 1881 года, и «присвоил» их, выдав за свои. Это, конечно, было весьма нелепым высказыванием. Одно из таких оскорбительных высказываний дошло из Москвы до Калуги. Теперь я не могу вспомнить точную дату, когда это случилось, но в один весенний день 1922 года, как раз, когда я приехал из Москвы в Калугу на несколько дней, к нам зашел Константин Эдуардович. — Не знаю, что делать? — сразу начал он.— Как положить предел гнусной стряпне, которую предлагают мне отведать почтенные деятели науки? Вот прочтите. И Константин Эдуардович протянул мне заштемпелеванный конверт от некоего студента Московского высшего технического училища (МВТУ) Иванова или Петрова, в котором последний сетовал на то, что известный доцент В.П. Ветчинкин в своих лекциях в МВТУ далеко не двусмысленно заявил, что истинным творцом реактивного прибора для межпланетных путешествий является Николай Иванович Кибальчич, но ни в коем случае не Циолковский, что Кибальчич за 25 лет до Циолковского подробно разработал и описал реактивный снаряд, и потому вся честь и вся заслуга этого изобретения должны быть присвоены Кибальчичу, а Циолковский в этом деле ни при чем — он только повторил описание, данное Кибальчичем. Прочитав письмо, я вернул его Константину Эдуардовичу и спросил: — Что будем делать? Надо написать Анатолию Васильевичу Луначарскому,— ответил К. Э. Циолковский,— единственный выход из этого глупого положения — написать и просить о пересмотре вопроса в Наркомпросе. Пусть Наркомпрос вызовет Ветчинкина и попросит его дать объяснение по поводу оклеветания моего имени. В тот момент и мне казалось, что это единственный «выход» из положения. Однако после более пространного обмена мнениями, в котором горячее участие приняли и мои родные, мы решили, что Константину Эдуардовичу лучше написать письмо непосредственно В. П. Ветчинкину и попросить у него объяснений о том, каким образом мог Константин Эдуардович в 1903 году лицезреть документ, хранящийся за семью печатями в царской охранке и обнародованный только совсем недавно. Посмотрим, что ответит В. П. Ветчинкин, как он прореагирует на этот простой вопрос. На другой день мы занялись составлением корректного письма на имя московского доцента. Письмо получилось неплохим, вопрос был поставлен в упор: каким образом?.. С этим письмом я должен был, по возвращении в Москву, явиться к упомянутому лицу и попросить у него ответа. В своем письме Константин Эдуардович писал примерно следующее: «Один из Ваших слушателей письменно сообщил мне, что в своих лекциях Вы утверждаете о том, что приоритет обоснования реактивного двигателя и межпланетных полетов принадлежит не мне, Циолковскому, а известному революционеру Н. И. Кибальчичу, казненному по делу 1 марта I88I года. Изучать вопрос реактивного движения я начал еще в начале 8о-х годов прошлого века, что могу доказать имеющимися у меня старыми рукописями, но первая печатная публикация моего сочинения на эту тему относится к 1903 году. См. журнал «Научное обозрение» № 5; май 1903 года. С.-Петербург. Этот прогрессивный журнал был и, возможно, остается до сих пор во многих библиотеках России. Свои соображения и математические доказательства я изложил независимо от кого-либо. В те годы о Н. И. Кибальчиче и о судебном процессе я знал только по газетным сообщениям. Знал я также и о том, что он изобрел какой-то «воздухоплавательный прибор», но в чем состояло его изобретение, мне было неизвестно. Мой же аппарат не нуждается в воздухе и может совершать полеты и в безвоздушном пространстве. Ваше утверждение, с которым Вы выступаете на лекциях в МВТУ, будет иметь силу доказательства только в том, случае, если в период до 1903 года Н. И. Кибальчич, его наследники или кто-либо другой опубликовали применение закона реактивного движения для межпланетных полетов или я имел доступ к строго секретному архиву охранного отделения, где хранился рапорт Н. И. Кибальчича нетронутым до Октябрьской революции. Я надеюсь, что Вы соблаговолите ответить мне на мой недоуменный вопрос и прекратите компрометирующие меня выступления, как не имеющие каких-либо фактических оснований». По приезде в Москву я направился в первую очередь во Всероссийскую публичную библиотеку (так, кажется, в те годы именовалась Румянцевская библиотека), и из книжных фондов о Н. И. Кибальчиче мне извлекли несколько маленьких книжек, изданных в период 1881 —1905 годов в Женеве. Это были статьи Л. А. Тихомирова8. Н. И. Кибальчич, как член общества «Народная воля», несколько лет изучал в подпольной лаборатории взрывчатые средства, в том числе динамит, пироксилин, нитроглицерин и др., причем он пользовался научными источниками на русском, английском, французском и немецком языках. При допросе по делу 1 марта 1881 года эксперты были удивлены большими познаниями Н. И. Кибальчича в этой области. Нет ничего невероятного в том, что, изучая газодинамику сильных взрывов, он мог прийти к мысли о применении их к космическим кораблям. Но нужно было доказать, что идея именно в такой форме была высказана Н.И. Кибальчичем и где-либо опубликована в период до 1903 года — года первой публикации К. Э. Циолковского по ракетодинамике. В брошюре о Н. И. Кибальчиче на стр. 6 и 7 читаем: «Что касается его проекта воздухоплавательной машины, то, если не ошибаюсь, он состоит в следующем. Все ныне употребляемые двигатели (пар, электричество и т. д.) недостаточно сильны для того, чтобы направлять воздушные шары. Идея Кибальчича состояла, кажется, в том, чтобы заменить существующие двигатели каким-либо взрывчатым веществом, вводимым под поршень. Сама по себе эта идея, насколько мне известно, не нова, но здесь важны подробности... Будет, конечно, очень жаль, если инквизиторская ревность правительства заставит его сражаться даже с мертвым врагом и похоронит вместе с ним и его, может быть, в высшей степени важное изобретение. Но всего вероятнее, что оно будет просто украдено,— благо протеста с того света никто не услышит». В литографированных «Материалах для истории революционного движения в России», выпуск I (СПб., i866 г.), после статьи Л. А. Тихомирова «Николай Иванович Кибальчич» имеется символическая виньетка, изображающая воздушный шар, нижняя часть которого и корзина для воздухоплавателей перевиты тяжелой цепью — кандалами каторжника. В своем «последнем слове» на судебном процессе 1881 года Н. И. Кибальчич сказал: — Я написал проект воздухоплавательного аппарата. Я полагаю, что этот аппарат вполне осуществим. Я представил подробное изложение этого проекта с рисунками и вычислениями. Так как, вероятно, я уже не буду иметь возможности выслушать взгляды экспертов на этот проект и вообще не буду иметь возможности следить за его судьбой и, возможно, предусмотреть такую случайность, что кто-либо воспользуется этим моим проектом, то я теперь публично заявляю, что проект и эскиз его, составленный мною, находится у г. Герарда» (Русские революционеры. Н. И. Кибальчич. Типография партии соц.-революционеров. 1903. С. 45). Присяжный поверенный В.Н. Герард, один из наиболее известных русских адвокатов, назначенный защитником Н. И. Кибальчича, в своей речи, произнесенной в Сенате, сказал: «Когда я явился к Кибальчичу, как назначенный ему защитник, меня прежде всего поразило, что он был занят совершенно иным делом, ничуть не касающимся настоящего процесса; он был погружен в изыскание, которое он делал о каком-то воздухоплавательном снаряде; он жаждал, чтобы ему дали возможность написать свои математические изыскания об этом изобретении. Он их написал и представил по начальству. Вот с каким человеком вы имели дело». Таковы были «материалы», которые мне удалось получить в Румянцевской и других библиотеках по интересующему вопросу. Во всяком случае в них не было даже отдаленного намека на теорию ракетного двигателя или полетов в Космос. Речь шла об изобретении «воздухоплавательного снаряда». Я с чувством благодарности вспоминаю удивительную оперативность и большое знание дела, с которыми мне была оказана помощь библиографами Румянцевской библиотеки. Они помогли безапелляционно установить, что ни до 1903, ни до 1918 года об изобретении Н. И. Кибальчича ничего известно не было, кроме вышеприведенных выдержек. В журнале «Огонек», № 2 (146), от 10 января 1926 года я опубликовал статью, посвященную работам К. Э. Циолковского, «Когда мы полетим на Луну». В этой статье я привел собственные слова Н. И. Кибальчича, взятые из журнала «Былое» (1918 г.). Процитирую их сейчас: «Представим себе теперь, что мы имеем из листового железа цилиндр известных размеров, закрытый герметически со всех сторон и только в нижнем дне своем заключающий отверстие известной величины. Расположим по оси этого цилиндра кусок прессованного пороха цилиндрической же формы и зажжем его с одного из оснований; при горении образуются газы, которые будут давить на всю внутреннюю поверхность металлического цилиндра, но давления на боковую поверхность цилиндра будут взаимно уравновешиваться, и только давление газов на закрытое дно цилиндра не будет уравновешено противоположным давлением, так как с противоположной стороны газы имеют свободный выход — через отверстие в дне. Если цилиндр поставлен закрытым дном кверху, то при известном давлении газов — цилиндр должен подняться вверх». Несколькими годами позже проф. Н. А. Рынин9 опубликовал следующее место из проекта Н. И. Кибальчича: «Какая же сила применима к воздухоплаванию? Такой силой, по моему мнению, являются медленногорящие взрывчатые вещества. В самом деле, при горении взрывчатых веществ образуется более или менее быстро большое количество газов, обладающих, в момент их образования, громадной энергией. Я не помню в точности, какую работу, если выразить ее в килограммометрах, производит воспламенение одного фунта пороха, но, если не ошибаюсь, один фунт пороха, будучи взорван на земле, может выбросить земляную глыбу, весящую сорок пудов. Словом, никакие другие вещества в природе не обладают способностью развивать в короткий промежуток времени столько энергии, как взрывчатые. Но каким образом можно применить энергию газов, образующихся при воспламенении взрывчатых веществ, в какой-либо продолжительной работе? Это возможно только при том условии, если та громадная работа, которая образуется при горении взрывчатых веществ, будет образовываться не сразу, а в течение более или менее продолжительного промежутка времени». Кстати, заодно приведу уже и слова К. Э. Циолковского о Н.И. Кибальчиче, которые он опубликовал в 1928 году в книге «Прошедшее Земли» (стр. 21): «Кибальчич хотел применить ракету к полетам в воздухе. С незапамятных времен множество передовых умов мечтало о том же. Кибальчич не успел сделать никаких вычислений. Он предложил для полета помещение с трубой, набитой порохом. О применении реактивного принципа к небесным путешествиям он не думал...» Таким образом, мы видим, что ни о каких заатмосферных полетах Н.И. Кибальчич даже не мечтал и никаких самых малых высказываний на эту тему не делал. Почему до сих пор ученые мужи считают его «предшественником К. Э. Циолковского»? Ответ на этот вопрос очень прост: никто из ученых мужей не потрудился ознакомиться в подлиннике с текстом Н.И. Кибальчича, и потому неверная формулировка профессора Н.А. Рынина 1918 года благополучно живет до сих пор и даже выставляется в павильоне Академии наук СССР на ВДНХ, вопреки истинному тексту проекта. Все это было бы смешно... Нужно отметить, что вина в неправильном освещении вопроса лежит на профессоре Н. А. Рынине, который еще в 1918 году в журнале «Былое» (№ 10-11, стр. 122—124) поместил статью о проекте воздухоплавательного прибора системы Н. И. Кибальчича. В этой статье он пишет, что за Н.И. Кибальчичем должен быть установлен приоритет в идее применения реактивного двигателя к воздухопла¬ванию. И далее: «После Н.И. Кибальчича ту же идею разрабатывал К. Э. Циолковский». Профессор Н. И. Рынин ссылается еще на аналогичные, но более поздние проекты Лорена (1909), Арну (1909), Унге (1911), А. Горохова (1911). «Та же идея,— пишет он,— интересовала известного специалиста в области авиации — Д. П. Рябушинского» (1914). Теперь мы знаем, что идея реактивного двигателя является значительно более старой и что история этой идеи уводит нас в глубину веков. Ошибка профессора Н. А. Рынина, сделанная им в 1918 году, заключается в неверном формулировании заслуг Н. И. Кибальчича. Подлинный текст Н. И. Кибальчича, опубликованный в указанном выше номере журнала «Былое» (стр. 113— 121) под названием «Проект воздухоплавательного аппарата Н. И. Кибальчича», содержит в себе словесное описание идеи реактивного движения применительно к летательному снаряду фантастической конструкции. Никаких расчетов или математических формул в подлинном тексте Н. И. Кибальчича нет. Даже с точки зрения техники того времени (например, самолет А. Ф. Можайского, 1876 год) представление о самом летательном снаряде выражено весьма слабо. Своему «кораблю» Н. И. Кибальчич придал вид плоской доски, над которой была установлена «взрывная камера». В эту камеру должны были подаваться шашки из прессованного пороха. «Образно говоря,— пишет профессор А. А. Космодемьянский10 — воздухоплавательный аппарат по проекту Н. И. Кибальчича напоминал собой сказочный ковер-самолет». Как видно из предисловия к «Проекту», он был 26 марта I88I года вложен в конверт, запечатан и подшит к «делу». Конверт в запечатанном виде пролежал 36 лет и был впервые вскрыт в августе 1917 года. Проект Н. И. Кибальчича датирован: 23 марта 1881 года. Если на вопрос о приоритете Н. И. Кибальчича смотреть строго объективно с точки зрения истории науки и техники, так, как рассматриваются заявки на изобретения в патентном бюро, то надо честно и прямо сказать, что проект Н. И. Кибальчича не содержит мысли, за которой следовало бы признать хотя бы малейшую новизну. О реактивных двигателях, применительно к летательным аппаратам тяжелее воздуха и даже межпланетным кораблям, уже к тому времени существовала очень большая литература. Были опубликованы также и инженерные проекты. Я говорю о литературе до I88I года. Достаточно назвать имена: Эмиль Жире (1843); Вернер фон Сименс (1845-1855), если не считать того, что действующие «ракетные торпеды» были изобретены китайцами и арабами еще в XIII веке, а русские генералы А. Д. Засядко11 и К. И. Константинов12 успешно применяли боевые ракеты. С этими историче¬скими данными Н.И. Кибальчич, видимо, знаком не был, и потому ему казалось, что он изобрел новый двигатель для «воздухоплавательного аппарата». Оправданием для столь высокой оценки проекта Н. И. Кибальчича, сделанной профессором Н. А. Рыниным в 1918 году, является величайшее мужество и презрение к смерти этого выдающегося революционера-народника. Указание же, что «после Н. И. Кибальчича ту же идею разрабатывал К. Э. Циолковский», необходимо признать неверным как по формулировке, так и по существу, ибо «Проект» Н.И. Кибальчича был опубликован только в 1918 году. Основной ошибкой профессора Н. А. Рынина является то, что он тогда же, т. е. в 1918 году, не изучил историю вопроса о реактивном движении и литературу о нем и своей рекомендацией Н.И. Кибальчича как изобретателя внес неясность во все дело. Н.И. Кибальчич был знаменитым революционером и не нуждается в прославлении его талантов изобретателя. Своею смертью он приобрел вечную славу героя и мученика в борьбе с социальным неравенством и социальной несправедливостью. И то, что он свой проект составил в каземате Петропавловской крепости, будучи приговоренным к смертной казни, говорит о нем как о замечательном человеке, обладавшем исключительной силой воли и мужеством. Академик И.М. Майский13 эту мысль выразил так: «Было бы несправедливо забывать о том подлинном величии духа, которое Кибальчич проявил в последние трагические дни своей жизни, когда, отметая всякую заботу о личной судьбе, он думал только о науке и только об интересах человечества». Таким образом, обвинение, брошенное доцентом МВТУ В. П. Ветчинкиным в лицо Константину Эдуардовичу, было ложно. Убежденный в этом, опираясь на литературные данные, я начал искать встречи с В.П. Ветчинкиным, чтобы передать ему письмо К. Э. Циолковского и потребовать ответа. Через несколько дней мы наконец все же встретились в помещении МВТУ. В. П. Ветчинкин оказался человеком небольшого роста. Ему было не более 33—34 лет. Я представился. Глаза его смотрели весело и лукаво. Я вынул письмо К. Э. Циолковского из кармана пиджака и передал ему. Он крякнул и пригласил сесть. Я следил за выражением его лица. По мере чтения лицо его вытягивалось, становилось недовольным и затем скорчилось в гримасу. — Ничего не понимаю,— сказал он,— никаких лекций о Циолковском я вообще не читал и не читаю, не вижу в Циолковском объекта для чтения лекций и не помню, что я говорил о Кибальчиче. Возможно, что вскользь что-либо и говорил, но что именно, не помню. Вообще не понимаю, какие ко мне могут быть предъявлены претензии со стороны Циолковского: ведь он даже не инженер, и его вопросами наука не занимается. Ведь заатмосферные полеты — пока только фантазия. Я не Жюль Верн и не Герберт Уэллс! Вам это понятно? — Нет, совсем не понятно,— резко ответил я.— Идеи Циолковского висят в воздухе, хотя он и не инженер. — Вот, вот, именно в воздухе,— перебил меня Ветчинкин,— именно висят, как топор. — Позвольте, вы оскорбляете Циолковского! Кто вам дал на это право? — в повышенном тоне сказал я. — Никого я не оскорбляю. Это — метафора! — Метафора чего? — Не волнуйтесь, я хотел сказать, что мы по воздуху летать не умеем как следует и падаем вниз, как топор. — Ну, знаете ли! — воскликнул я.— Вы не имеете даже гражданского мужества, чтобы защитить только что сказанные вами слова... Как вам не стыдно?.. Все знают, что вы не терпите идей и имени Циолковского... может, вы будете оспаривать и то, что известно всем? Итак, с места в карьер разговор принял неприятную форму. Но я решил не церемониться с моим собеседником, увидев его отношение к К.Э. Циолковскому. Он это почувствовал и уже мягче спросил: — Вы — адепт Циолковского? — Нет, не адепт, но его мысли мне понятны, я вижу, что они весьма прогрессивны, и буду их защищать, хотя не имею ни малейшего отношения к этому предмету. — Виднейшие специалисты по воздухоплаванию и аэродинамике, должен заявить вам,— нравоучительно, подчеркивая каждое слово, сказал Ветчинкин,— думают совсем иначе. Ракеты годятся для фейерверков, уважаемый товарищ! — Вы не допускаете высокой талантливости Циолковского? — Нет. Он всего лишь учитель младших классов. — Вы не допускаете, что мысль гения молниеносно выхватывает из недр природы то, на что простому смертному мало целых десятилетий? — Тем более нет. Циолковский не гениален... — Вот в этом-то вы и ошибаетесь. Отсюда ваше отношение к нему как к жалкому неудачнику, с которым можно не считаться. — То, что он написал о ракете, я знаю и не вижу в этом примера, достойного подражания... И затем... позвольте... Вы и Циолковский напрасно думаете, что приоритет принадлежит ему, калужскому учителю. Совершенно напрасно. У нас есть инженер Цандер. — Знаю,— перебил я Ветчинкина. — Ну вот и отлично. Цандер тоже занимается этим делом И имеет все права на приоритет. Он считает себя основоположником ракетной техники, точно так же как и Циолковский, но он экспериментирует. Он еще молод и полон сил. Кроме того, он знающий инженер. Жаль, конечно, что он выбрал себе такую безнадежную тему для работы, вряд ли он пожнет лавры на этой стезе. Ну, да это его дело. Во всяком случае у Циолковского есть хорошо подкованный соперник, с которым надо считаться. А вообще, если хотите знать, ни тот ни другой ничего путного не сделают, это будет сделано другими, когда придет время. Оно идет, но еще не пришло. Циолковскому следовало бы лучше разработать свой металлический дирижабль. Это дело вернее! — Ах, вот как... Ну, а я полагаю, что Циолковский знает, что делать... Прошу вас ответить по существу письма: сейчас, устно, или по почте, если угодно. — Да, лучше по почте. Здесь есть адрес: Калуга, улица Жореса, 3. Я слегка наклонил голову, повернулся и вышел. Во время разговора я смотрел на Ветчинкина и думал: откуда взялось это презрение к Циолковскому, это пренебрежение К старому человеку, эта лютая ненависть и злоба, эта заведомая несправедливость и своего рода бесчеловечное коварство? Что Циолковский сделал плохого этому подающему надежды и, безусловно, трудолюбивому человеку? Почему судьба выбрала именно молодого и способного человека и сделала его гонителем и клеветником, чтобы превратить жизнь старого ученого в бездну страданий? И самое непонятное тогда было то, во имя каких благ и радостей Ветчинкин вел эту ненужную и вредную для науки борьбу, отнимающую время и силы? В.П. Ветчинкин — тогда мне так казалось — не производил впечатления закоренелого завистника, недоброжелателя, разуверившегося в своих силах. Так почему же он решил добыть научный капитал не трудом, не настойчивостью, а пиратским способом? В ответах на мои вопросы и в тоне разговора чувствовалось, что я пришел не вовремя и поднял вопрос ему неприятный, ибо он знал, что делает плохое дело. Чувствовалось и то, что отказаться от своего отношения к Циолковскому он не хочет и уже не может, что линия его поведения хорошо продумана во всех деталях и что он выбрал ее в трезвом уме и твердой памяти. Я увидел в нем врага, похитителя, решившегося на нечистое дело, хотя и ничего еще не знал, ничего не знал наверняка и догадывался только с помощью верхнего чутья, свойственного многим лицам. Мне стало не по себе, ибо я вынес определенное мнение об этом человеке. Я поспешил уйти от коварства, веющего от него. Но уходил я с совершенно твердым убеждением, и настолько ясным, как будто сам В.П. Ветчинкин раскрыл мне свои планы и рассказал о том, как он думает изводить К.Э. Циолковского. В его глазах я увидел более, чем он этого хотел, и он это понял. Он отвел взгляд в сторону. Мы поняли друг друга. И он стал мне противен, как человек, готовящийся совершить убийство из-за угла. Разговаривая с В.П. Ветчинкиным, я вдруг почувствовал его стальную руку, которая может нанести сокрушительный удар всякому, кто позволит себе тягаться с ним. Я увидел его чрезмерный эгоизм, который может сокрушить противодействие, если оно не будет достаточно сильным. Совершенно другим человеком предстал предо мной скромный с виду доцент, когда я позволил себе войти в его святая святых. Я понял, что он делает свою научную карьеру путем ставки на идеи К. Э. Циолковского и видит в ее выигрыше свое будущее. Но он молчит, он унижает Константина Эдуардовича для того, чтобы незаметно обыграть дело в свою пользу. Только тут я понял, что В. П. Ветчинкин — ярый враг К. Э. Циолковского, о силе вражды которого тот даже не подозревает. Я понял, что К. Э. Циолковскому надо быть крайне осторожным и предусмотрительным и противопоставить армии В.П. Ветчинкина свою гвар¬дию, которая не сдается. В этот день я понял, что ожидает К. Э. Циолковского в ближайшие годы и что я, зная это, должен оказать своему другу всяческую помощь. Я очутился снова на поле брани, но решил выиграть эту борьбу во что бы то ни стало. Приехав летом в Калугу, я пошел к Константину Эдуардовичу. Оказалось, что В. П. Ветчинкин не удостоил его своим ответом. Так я и предполагал. Константин Эдуардович очень интересовался подробностями нашей встречи в МВТУ. — Какое впечатление на вас произвел Ветчинкин? — спросил он. Что я мог сказать ему? Утаить от него недоброжелательность и высокомерие московского доцента я не мог — это значило бы обезоружить Константина Эдуардовича, способствовать потере бдительности в то время, когда надо было быть во всеоружии и соблюдать крайнюю осторожность... Но как? Этого я не знал. — Плохое,— ответил я.— Он самоуверен и недолюбливает вас. — Ну, это вы, Александр Леонидович, очень мягко говорите. «Недолюбливает». Этот тип готов мне горло перегрызть, а вы говорите — «недолюбливает». Ведь о господине Ветчинкине я слы¬хал уже неоднократно. Его политика мне еще не ясна, но он — мой враг, враг всего того, что делаю я, хотя между нами никаких столкновений не было. Он пачкает мое имя при всяком удобном и неудобном случае. Письмо Петрова — не первый сигнал о поведении Ветчинкина. Что же он сказал в свою защиту, когда прочитал мое письмо? — Он стал выкручиваться и пытался меня убедить в том, что ракеты годятся только для фейерверков. — По крайней мере, он хоть извинился? — Нет, он сказал, что не помнит, что говорил о Кибальчиче. — Тэк-с... значит, он не помнит. А вы, Александр Леонидович, его хорошо приперли к стенке, если ему пришлось оправдываться. — Дело не в этом, Константин Эдуардович, а в том, каким образом прекратить эту тайную войну между вами и Ветчинкиным. Это надо сделать, иначе он вам будет, вредить и впредь. — Увы, это невозможно. Из-за прихоти господина Ветчинкина я не собираюсь прекращать мою работу над дирижаблем и ракетой. Я его не трогаю и хочу, чтобы и он не трогал меня. Места под солнцем хватит и для нас, чтобы мы не толкали локтями друг друга. — Да, кстати, Ветчинкин рекомендует вам больше заниматься дирижаблем, чем ракетой. Он сказал, что из дирижабля может выйти прок, а ракета — дело будущего и что есть инженер Цандер, который этим вопросом занимается уже много лет. Много лет! Все они «этим вопросом» занимаются много лет, а что проку? Где их печатные труды? Ведь это только отговорки и компрометации. Никто из них ничего путного до сих пор еще не создал, и моя работа 1903 года — это для всех Цандеров, настоящих и будущих, настольная книга, но каждому хочется быть первым в ракетном деле. Ничего не выйдет, милостивые государи! Цандер же, вообще говоря, молодчина. Это человек идеи, и я его уважаю. Никаких неприятностей от него я пока не видел. Но ему также придется плохо от того же Ветчинкина, это безусловно. Если бы Цандер жил не в Москве, это для него было бы лучше, а в Москве господин Ветчинкин постарается ему насолить, да и вообще покончить с его ракетой. Да и вам, Александр Леонидович, еще влетит за то, что заступаетесь за бедного прокаженного Иова — Циолковского, влетит обязательно. Поэтому вам надо быть еще более осторожным, чем мне. С вами ему легче будет расправиться: напишет два-три компрометирующих письма, а дальше сами знаете, как это делается — у нас лжи и обману верят больше, чем правде! Поверят ведь ему, а не вам, не мне. Он вхож в дома к большим генералам от науки, а мы туда не вхожи. Мы — отщепенцы... В этом и заключается могущество маленьких людей, которые могут всюду пробираться. Это могущество превосходит могущество сильнейших, даже того, кто опирается на целые гвардейские дивизии. Стиль работы этих людей во все времена и у всех народов был одинаков! Мы-то этот стиль хорошо знаем на собственной шкуре. Не так ли, Александр Леонидович? Казалось бы, молодой ученый В. П. Ветчинкин получил достаточный урок за свое словоблудие. Но, увы, этого ему было мало! С его персоной, в связи с работами Константина Эдуардовича, мне приходилось позже сталкиваться еще несколько раз, и всякий раз я убеждался в том, с каким презрением относился он да и другие официально признанные специалисты воздухоплавательной науки к гениальному ученому, ими же не признанному, и какие они — эти специалисты — строят козни, дабы облить его грязью, ошельмовать его труды, плотно окружить их заговором молчания. Однако, несмотря на все это, именно с тех пор идеи К. Э. Циолковского все же начинают проникать в отечественную воздухоплавательную науку. Можно назвать год, когда тот же В. П. Ветчинкин впервые серьезно подумал о том, что ракетный двигатель и путешествия к планетам не пустая игра фантазии, а нечто, большее. Это был, оказывается, тот же 1922 год — вторая его половина. В Научно-мемориальном музее Н. Е. Жуковского (Москва, ул. Радио, 16) сохранилась до сих пор не опубликованная ни автором, ни его посмертным издателем маленькая тетрадь, на обложке которой рукой В. П. Ветчинкина написано: «Путешествие на планеты. Ракета Циолковского. В. Ветчинкин. Дек. 1922 г.». Это своего рода проверка расчетов К. Э. Циолковского для полета ракеты к разным планетам Солнечной системы. Первая «проба пера» дала приблизительные, но обнадеживающие результаты. Семь лет с тех пор ждал В. П. Ветчинкин, прежде чем счел возможным появиться в печати с напутствием к одной книге о ракетах (1929), и тринадцать лет ждал, пока вышли из печати первые работы от его собственного имени, а именно в 1935 году — году смерти К. Э. Циолковского. Уже вскоре, через год-другой, группы инженеров начинают без иронических улыбок интересоваться ракетной техникой. Мысли Константина Эдуардовича будоражат умы, в технических вузах ведутся дискуссии на эту тему, и сам ученик Н. Е. Жуковского — доцент В. П. Ветчинкин — уже грешит. Он проверяет расчеты К. Э. Циолковского. Он кое-что добавляет от себя. Получается интересно, но... идти по пути Циолковского. Нет, нет, это невозможно. Надо что-то изобрести, чтобы отгородиться прочной стеной от Циолковского. Скажут: «Школа Циолковского!» Какой позор — быть школы калужского самоучки! Да не будет этого! «Высшие авиационные круги» не понимали и не хотели понять прогрессивных работ К. Э. Циолковского и уже на заре авиации стали впадать в состояние застоя и бюрократического ханжества. Что можно было от них ожидать? Мы даже не представляли себе, в каком ужасном состоянии было дело воздухоплавания. Один из наиболее талантливых наших авиаконструкторов, А. С. Яковлев14, в книге «Рассказы авиаконструктора» (М., 1961) живописует развал наиболее важных авиационных организаций того времени: «В ведении Народного комиссариата авиационной промыш¬ленности находился крупнейший Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ), где дела находились в плачевном состоянии. Создавалось впечатление, что вершителями всех дел в этом основном научном центре нашей авиации были не научные руководители, а мелкие администраторы. Иные научные сотрудники совершенно не знали жизни, самолетов в натуре никогда не видели. Они занимались в основном никому не нужными диссертациями и зарабатывали себе ученые степени». Не лучше характеризует А. С. Яковлев работу другого ответственного учреждения: «В ин¬тересах государства нужно было растить новые конструкторские бюро, развивать это дело, а бюрократы из Глававиапрома и директор нашего завода этого не понимают... Мы сделали какой-то шаг вперед в освоении скоростей, а нас прогнали с завода». Когда молодой А. С. Яковлев разработал проект самолета, «кто-то встретил новый проект неодобрительно и даже враждебно...». Когда же произошла авария самолета, «для расследования аварии,— пишет А. С. Яковлев,— назначили комиссию, которая со мной не сочла нужным переговорить, и я лишь позже познакомился с актом, в котором говорилось примерно так: «Запретить Яковлеву заниматься конструкторской работой и поставить в известность правительство, что Яковлев не достоин награждения орденом...» Такой вывод был жесток и несправедлив». Даже тогда, когда Советское правительство дало указание о предоставлении А. С. Яковлеву необходимых условий для его серьезной работы, его маленькое бюро «загоняют» в кроватную мастерскую. Вот что он пишет по этому поводу: «За огромным письменным столом сидел удивительно полный черноволосый человек. Не поздоровавшись и даже не пригласив сесть, окинув меня недружелюбным взглядом, он без лишних предисловий приступил к делу: — С завода вас выселяют? Правильно делают. Так вот... Я дал указание разместить ваше конструкторское бюро и производственников в кроватной мастерской на Ленинградском шоссе. Ясно? На большее не рассчитывайте. Идите. И поменьше бегайте с жалобами... А то... Разыскали начальника мастерской. Это был, как потом оказалось, оборотистый делец. После взаимных приветствий, рукопожатий и широких улыбок он быстро заговорил медовым голосом: — Самолеты, конечно... Но ведь это дело какое... самолеты! Шутка сказать, самолеты... Знаете, чем это пахнет? — И он сделал красноречивый жест рукой около шеи.— А вот кровати — это дело верное: они дадут нам десятки тысяч чистой прибыли, одних премиальных, не считая директорского фонда... Да что говорить, сами увидите! Но нам все еще мешали работать, и был момент, когда, невзирая на указание правительства, опять чуть нас не ликвидировали». Если так обстояло дело с молодым, энергичным и высокоталантливым специалистом, как А. С. Яковлев, то какого отношения можно было ожидать к Константину Эдуардовичу? Научный сотрудник ЦАГИ и доцент МВТУ В.П. Ветчинкин мог позволить себе как угодно, безнаказанно глумиться над старым человеком — К. Э. Циолковским. У него была мелкая натура, которая получала удовлетворение своих чувств бесконечным рядом комариных укусов и пчелиных уколов. Для достижения подобных целей были пущены различные ухищрения, лукавство и изобретены многочисленные средства посрамления одинокого мыслителя, которого он хотел превратить в порождение немощи, невежества, словоблудия и порока. Он обладал отвратительной привычкой, свойственной бледным умам,— приписывать свое духовное убожество другим! Но всему этому пришлось столкнуться с неуязвимым человеком, с человеком такой необычайной духовной мощи, что все пчелиные жала и комариные язычки мгновенно ломались или исчезали без следа, а все хитросплетения распознавались очень быстро и потому не могли возыметь какого-либо действия. И Константин Эдуардович оставался чистым и незапятнанным... Существуют люди, которые считают, что честностью нельзя достигнуть ничего. Они склоняются перед гением в глубине своей души, но открыто ненавидят его, клевещут на него, пишут на него подметные письма, в добросердечии предупреждая других и прося их быть осмотрительными. Они обливают его грязью и выдумывают о нем разные небылицы. Злостная зависть коротконогих, короткоруких, короткоголовых и короткоумных приносит гению неисчисли¬мые беды и напасти, болезни и голод. Свои пиратские склонности они прикрывают желанием добра обществу и совершают злодеяния, прикрываясь нарочито показной общественной деятельностью, о которой кричат во все горло. Загадочным остается список лиц, занимающихся ракетодинамикой и космонавтикой,— список, опубликованный К. Э. Циолковским в 1926 году в переиздании книги «Исследование мировых пространств реактивными приборами», и среди этих лиц — имя профессора В.П. Ветчинкина. Значит, у К. Э. Циолковского были несомненные данные о том, что проф. В. П. Ветчинкин интересуется этими вопросами, да только ли интересуется? А может быть, и более того? Допускаю, что К. Э. Циолковский мог иметь какие-либо частные сведения по данному вопросу. Ведь у него не все были врагами, были и друзья, особенно молодежь. Кроме того, при опубликовании списка лиц, занимающихся ракетодинамикой и космонавтикой, Константин Эдуардович сообщает о том, откуда он этот список получил. Оказывается — от А. Б. Шершевского, помощника профессора Г. Оберта. В Берлине о Москве знали больше, чем в Москве. Имя Константина Эдуардовича Циолковского, уже с 1903 года, после опубликования его работы «Исследование мировых пространств реактивными приборами», привлекло внимание многих ученых, и многие смотрели на него, как на «восходящую звезду», которая может подарить миру новые мысли. И если в городе Калуге его считали самоучкой и фантазером, то в других местах было и другое мнение. У нас установилась дурная привычка считать, что якобы до революции русской науки чуть ли совсем не было и русские ученые были неважного, так сказать второго, а то и третьего сорта. Та дурная привычка ничего общего с действительностью не имеет. Россия всегда имела замечательных ученых, и русская наука легко соперничала с наукой других стран и зачастую стояла выше науки многих стран Европы и Америки, особенно в области теоретических знаний. И тем не менее хочется бросить ретроспективный взгляд в прошлое, посмотреть, что думали о К. Э. Циолковском некоторые специалисты, мнение которых было совершенно объективно, кото¬рые не были заинтересованы в том, чтобы устраивать вокруг работ К. Э. Циолковского заговоры молчания или создавать миф о его никчемности, несмотря на то что чья-то рука неутомимо поддерживала поход против К. Э. Циолковского и указательным перстом направляла боевые действия. Вот, например, как можно объяснить следующий факт. В С.-Петербурге издавался журнал «Вестник воздухоплавания», в ко¬тором в 1911 и 1912 годах печаталась вторично большая статья К. Э. Циолковского «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Реактивный прибор — это ракета К. Циолковского. Издавался и редактировался этот журнал официально. В журнале принимали участие, причем стояли наравне, без каких-либо унизительных оговорок и эпитетов, вместе с К. Э. Циолковским следующие виднейшие специалисты: К. П. Боклевский15, Н. Е. Жуковский, Б. Б. Голицын16, Н. Б. Делоне17, С. А. Чаплыгин и другие деятели русской науки. В № 19 этого журнала за 1911 год можно прочесть следующее: «От редакции. Ниже мы приводим интересную работу одного из крупнейших теоретиков воздухоплавания в России — К. Э. Циолковского, посвященцую вопросу о реактивных приборах и о полете в безатмосферной среде. Математические выкладки, на которых основывает автор дальнейшие выводы, дают ясную картину теоретической осуществимости идеи. Но трудности, которые неизбежны и огромны при той непривычной и неизвестной для нас обстановке, в которую стремится проникнуть автор в своем исследовании, позволяют нам лишь мысленно следовать за рассуждениями автора. В сообщенном нам письме К. Э. Циолковского автор так смотрит на свою работу: «Я разработал некоторые стороны вопроса о поднятии в пространство с помощью реактивного прибора, подобного ракете. Математические выводы, основанные на научных данных и много раз проверенные, указывают на возможность с помощью таких приборов подниматься в небесное пространство и, может быть, основывать поселения за пределами земной атмосферы. Пройдут, вероятно, сотни лет, прежде чем высказанные мною взгляды найдут применение и люди воспользуются ими, чтобы расселяться не только по лицу Земли, но и по лицу всей Вселенной». (Однако применения к военному делу уже начались. См. «Вестник воздухоплавания», 1911, № 2, стр. 25.) Почти вся энергия Солнца пропадает в настоящее время бесполезно для человечества. Земля получает в два миллиарда раз меньше, чем испускает Солнце. Что странного в идее воспользоваться этой энергией? Что странного в мысли воспользоваться и окружающим земной шар беспредельным пространством? Во всяком случае, неужели грешно высказывать подобные идеи, раз они являются плодом серьезного труда...» Итак, в 1911 году К. Э. Циолковский на страницах официального органа дореволюционной печати именовался «крупнейшим теоретиком воздухоплавания», и многие страницы этого органа были предоставлены ему для публикации его замечательной работы. Кто написал текст «от редакции»? Если это сделал инженер Б. Н. Воробьев, бывший в то время редактором упомянутого журнала, то за это честь ему и хвала! Естественно возникает очень важный вопрос: как мог «один из крупнейших теоретиков воздухоплава¬ния», как называла его редакция, превратиться в период 1914-1920 годов в «фантазера-самоучку-дилетанта-кустаря» и т. д.? Откуда шел этот страшный навет? Не являлись ли причиной этого война и действия германской разведки? Какие силы вывели имя К. Э. Циолковского из сферы весьма деликатной и глубокой науки и втолкнули в область тьмы и невежества? Какие силы переделали К. Э. Циолковского из почтенного и маститого ученого в посмешище, в мишень для недвусмысленных экивоков и вынудили его пребывать в таком состоянии много лет? За свои работы в довоенные годы Константин Эдуардович был избран почетным членом Калужского общества изучения природы (с 1910 г.). После революции он был избран членом Социалистической Академии общественных наук и т. д. Но кому-то было угодно держать великого ученого в «черном теле». Таинственны были эти силы хулы и поношения... Немецкая разведка работала на полную мощность задолго до 1914 года. Война против России готовилась с лихорадочной поспешностью. Потрясающая по своей наглости и беспардонности деятельность немецких разведчиков входила церемониальным маршем в царский дом, высшие правительственные учреждения, в военно-оборонные секретные организации и даже внутрь пограничных крепостей. Все было настежь открыто прусской военщине, вплоть до крепостных ворот. Помню, что в 1915 году я прочел русский перевод книги германского полковника Г. фон Базедова о посещении им Иван-городской крепости в довоенные годы. Эта откровенно шпионская книжка была издана, и кем, как думает читатель? Военным книгоиздательством царской России. Г. фон Базедов писал, что ни Осовец, ни Ивангород, ни Варшавская цитадель не задержат ни на минуту триумфального хода германских войск. По этому поводу я тогда же написал статью, которая была помещена в газете «Калужский ку¬рьер», № 11, от 15 января 1916 года. Я был взбешен: мой отец, который в то время был на фронте, в течение многих лет отстаивал необходимость усиления, радикального усиления пограничных кре¬постей, а немецкая клика, действовавшая в С.-Петербурге, предлагала снести эти крепости. Русский генерал фон Минген клал рапорты моего отца под сукно и тем самым не доводил их до высшего командования российской армии. Наконец, за несколько месяцев до войны мой отец был все же принят высшим военным начальством. После долгих обсуждений крепости не были срыты, но не были и усилены... Меня не удивляло, что резиденты германского шпионажа вни¬кали во все дела царской России, об этом знали и говорили очень многие. Они проникали в различные организации, они нашепты¬вали царским чиновникам, а то и требовали от них тех или иных решений, В Германии в те годы работал профессор Герман Оберт над ракетными двигателями. Это был ученый, предвидевший вели¬кое будущее ракет. Не он, а его охранители, прогрызшие дыру в русском домотканом халате, могли воздействовать и на умаление русского гения—К. Э. Циолковского, как они чернили и уничтожали все, неугодное им. «Крупнейший теоретик воздухоплавания» был низведен до уровня невежды. Для Германии фельдмаршала фон Гинденбурга и заводчика фон Круппа это было выгодно. Это было также выгодно выродку и изуверу Гитлеру, который уже в те годы начинал бряцать эсэсовским оружием. Профессор Герман Оберт в 1923 году в своей книге ни звуком не обмолвился о работах Константина Эдуардовича, впрочем, он не владел русским языком. Так появился «отец астронавтики» — про¬фессор Герман Оберт. Так до сих пор он называется в Западной Германии и в других странах. Все это было более чем поразительно и вопреки исторической документации! Вопреки истории и правде! Только в наши дни — и только в Восточной Германии (ГДР) профес¬сора Германа Оберта называют «духовным отцом ракетодинамики в Германии» (Гейнц Мильке, 1960). Это значительно более скромно и правдоподобно. Я сказал выше, что это было выгодно Гинденбургу, Круппу и Гитлеру. Но почему же это было выгодно некоторым нашим «ученым», которые держали К. Э. Циолковского в течение десяти¬летий под винтовочным дулом? Мало того, если хорошенько покопаться в специальных книгах даже позднего времени, легко, очень легко обнаружить полное замалчивание работ и результатов К. Э. Циолковского в области ракетодинамики. Вот перед нами книга «Реактивное движение», изданная в 1935 году в Москве, со статьями В. П. Ветчинкина, В. А. Давыдова и др. Только во введении скромно и как бы с изви¬нением перед читателем упомянуто имя Константина Эдуардовича. Вот две статьи профессора В. П. Ветчинкина: «Вертикальное движение ракет» и «Несколько задач по динамике реактивного самолета». В этих статьях как раз рассматриваются вопросы, уже давно рассмотренные К. Э. Циолковским. Ни во вводных строчках, ни между математическими выражениями его имя не упоминается, хотя есть ссылки на Жюля Верна. А вот и другая статья в том же сборнике 1935 года. Она принадлежит перу Е. Щетинкова. Этот автор пишет: «Вопрос о применении реактивного двигателя на самолете, спроектированном специально для этой цели, несколько раз ставился различными исследователями реактивного дела: достаточно указать на работы Цандера18, Ветчинкина, Вальера19, Зандера20 и других». По странной (!) случайности автор статьи забыл о К. Э. Циолковском и о его работе 1930 года «Реактивный аэроплан». Автор предпочел назвать несколько иноземных инженеров, но побоялся из-за кастовых предрассудков указать на имя Константина Эдуардовича. Это ли не позор! Ну уж если мы, русские, советские люди, позволяем себе так вести себя, то что спрашивать тогда с иностранцев! К счастью, в той же книге 1935 года Л. С. Душкин свою статью «Основные положения общей теории реактивного движения» начинает словами: «Проблема реактивного движения в применении к полету реактивных аппаратов в атмосферу и вне ее была поставлена К. Э. Циолковским в 1903 году в его работе «Исследование миро¬вых пространств реактивными приборами» и в дальнейшем развита в работах Оберта, Годдарда, Цандера и других исследователей». Эти слова, по-видимому, принадлежат человеку, мораль кото¬рого не подмочена ab absurdo. Они смягчают впечатление от статей других авторов, опубликованных в упомянутой книжке как раз в год смерти К. Э. Циолковского. До какой степени считалось неудобным цитировать К. Э. Циолковского в академической прессе, показывает работа профессора И. П. Ветчинкина по динамике ракетного самолета, «представляющая собой большой вклад в теорию ракетной техники и подводящая теоретическую базу под многие идеи Циолковского о полете ракет¬ного самолета» (М. К. Тихонравов21), но... без какого-либо упоминания о К.Э. Циолковском, даже без малейшего намека на то, что основные мысли ракетодинамики принадлежат нашему знаменитому соотечественнику — К.Э. Циолковскому. Можно сказать, что второстепенные способности так удачно подражают гениям, так хорошо пользуются их идеями, что истинная прижизненная слава и некоторых областях знания становится невозможной.

 

Вход

Баннер