Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Метеорит Кампо дель Сьело
Метеорит Кампо дель Сьело


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Конверт с маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


2 руб 1997 А.Л. Чижевский
2 руб 1997 А.Л. Чижевский


Медаль К. Э. Циолковский 1857-1935
Медаль К. Э. Циолковский 1857-1935


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Кощей бессмертный PDF Печать E-mail

Кощей — сам с ноготь, борода с локоть, цуга (бич) в семь сажен.

Русская поговорка

Константин Эдуардович с интересом слушал мои рассказы о встречах и разговорах с московскими учеными, которых я так или иначе вовлекал в беседы об ионах воздуха как сильнодействующем биологическом факторе. Он даже, можно сказать, завидовал мне, что я имею возможность общаться с видными физиками, химиками, биологами, инженерами. Круг моих знакомств к тому времени был действительно широким. Я окончательно ушел из сферы истории и археологии и целеустремленно вынашивал уже совсем другие идеи, изучал другие предметы, штудировал математические дисциплины. При всяком удобном случае я начинал разговор о К. Э. Циолковском, надеясь встретить в людях если не сочувствие к престарелому ученому, то по крайней мере хоть некоторый интерес. Увы, чаще всего на моем пути стояли люди хотя и знавшие имя К. Э. Циолковского, но безусловно отрицавшие какое-либо значение его трудов для науки. «Циолковский — графоман,— говорили некоторые,— он портит бумагу и типографскую краску». Константин Эдуардович знал, что я общаюсь по вопросам аэроионизации с заслуженным ординарным профессором физики Московского университета А. П. Соколовым, и интересовался его мнением о своих работах по ракетодинамике. Увы, и тут я не мог порадовать его. С именами профессора А. П. Соколова и его бофрера, калужского статского советника, было связано немало неприятностей на начальном пути моей научной работы, и я решил в этой книге рассказать о профессоре Соколове — фигуре импозантной и одновременно крайне неприятной во многих отношениях. Он сыграл плохую роль на подмостках сцены, именуемой наукой, на несколько лет затормозил публикацию моих научных работ в СССР, и его рука даже после смерти еще много лет шарила и шарит в моих работах, стараясь отхватить себе с помощью верных своих слуг лакомые кусочки. Ученые, с которыми мне приходилось сталкиваться в Московском университете и за его стенами (я состоял в добрых отношениях с академиками и профессорами А. И. Бачинским, В. К. Аркадьевым, А. А. Глаголевой-Аркадьевой, Г. А. Кожевниковым, П. П. Лазаревым, А. И. Абрикосовым1, Е. Е. Фромгольдом, Д. Д. Плетневым2, А. П. Павловым3 и многими другими), считали, что между нами, т. е. профессором физики Алексеем Петровичем Соколовым и мною, была вражда, непримиримая вражда до самой его смерти. Это не вполне точно. В те времена молодые люди почтительно относились к профес¬сорам, и даже к тем, которые прогоняли их с экзаменов за незнание предмета. Алексей Петрович Соколов, нужно прямо сказать, был человеком своеобразным, блеском в изложении предмета не отличался— читал чаще всего сухо, скучно, строго спрашивал и удалял студентов из аудитории за малейшее нарушение тишины. На вопросы студентов отвечал неохотно, экзаменовал строго, придираясь к мелочам. Он был желчным, раздраженным человеком, никакой фамильярности в обращении со студентами не допускал. Словом, он обладал тяжелым характером. Я знал Алексея Петровича как профессора с осени 1915 года, когда я впервые присутствовал на его лекции по физике в одной из аудиторий Физического института Московского университета. На той же лекции я познакомился с Иваном Филипповичем Усагиным, препаратором при кафедре физики. В те годы еще памятно было, что проф. А. П. Соколов остался в университете в 1911 году, когда все лучшие силы покинули его в знак протеста против «реформы» министра народного просвещения Л. А. Кассо. Но надо сказать, что покинули университет только люди больших дарований, коими Алексей Петрович не отличался. Эти люди были быстро избраны профессорами в другие высшие учебные заведения, а вот приняли бы куда-нибудь профессора А. П. Соколова — это неизвестно. Никакой реакционностью за все годы нашего знакомства Алексей Петрович не отличался или, быть может, я не замечал этого — поручиться не могу, ибо лекции он всегда читал корректно, не отклоняясь в сторону ни на йоту от излагаемого предмета. Вообще он никогда не делал экскурсов в дру¬гие области знания, никогда не говорил о биологическом значении ионов воздуха, тем более не касался тем политического характера. Студенты старших курсов рассказывали мне о том, что профессор А. П. Соколов и под его влиянием профессор А. Г. Столетов в свое время сделали попытку скомпрометировать магистерскую диссертацию князя Б. Б. Голицына, который через несколько лет после этого был избран петербургским академиком и приобрел европейскую известность. Один из студентов физико-математического факультета давал мне читать отпечатанную в типографии университета полемику по этому вопросу, и она произвела на меня угнетающее впечатление. Работа Б. Б. Голицына получила блестящую оценку В. И. Вернадского, Н. А. Умова4, П. А. Некрасова и других ученых. В то же время члены факультета К. А. Тимирязев и В. Я. Цингер5 были возмущены тем, что Б. Б. Голицын позволил себе критиковать таких «высокопоставленных» оппонентов, как А. Г. Столетов и А. П. Соколов, и категорически высказались против допущения Б. Б. Голицына к защите магистерской диссертации. А. П. Соколов и А. Г. Столетов писали об этом исследовании, что «в нем все верное не ново и все новое не верно». В своей запальчивости они потеряли ориентиры и критерии. Тем не менее, исследования Б. Б. Голицына могли бы иметь исключительное научное значение, если бы они были в то время поняты, поддержаны и не раскритикованы Столетовым и Соколовым. В 1893 году Б. Б. Голицын чрезвычайно близко подошел к идеям будущей квантовой теории и, может быть, стал бы основоположником современной квантовой механики, если бы не было этой убийственной травли. Московские физики своим поклепом заставили Б. Б. Голицына оставить дальнейшее развитие идей, изложенных во второй части диссертации «Исследования по математической физике», и переключиться на метеорологию и сейсмологию. В этих областях он сразу же занял ведущее положение. Случай со злобной и в корне неверной рецензией А. Г. Столетова и А. П. Соколова показывает, какие страшные последствия имеют такого рода безответственные поступки. Что касается А. Г. Столетова, то неприятная история с подписанием им рецензии о диссертации Голицына и дискуссия на эту тему лишили его кресла в Академии наук, которого он, конечно, заслуживал, и даже привели его вскоре к преждевременной гибели. Поистине верно: не рой другому яму — сам в нее попадешь. В 1960 году Академия наук СССР издала «Избранные труды» Б. Б. Голицына. В статье проф. А. С. Предводителева и Н. В. Вешнякова «Жизнь и научная деятельность академика Б. Б. Голицына» подробно рассказывается о неблаговидной роли, которую сыграли А. Г. Столетов и А. П. Соколов своими преследованиями Б. Б. Голицына. Приведем небольшой отрывок из статьи указанных авторов: «В 1893 году Голицын представил факультету свою магистерскую диссертацию под названием «Исследования по математической физике». Диссертация состояла из двух частей: первая — общие свойства диэлектриков с точки зрения механической теории теплоты, вторая — о лучистой энергии. Отзыв представителей факультета, профессоров А. Г. Столетова и А. П. Соколова, был резко отрицательным. Однако по некоторым пунктам, вызвавшим возражения, у самих оппонентов не было ясной точки зрения. Разгорелась дискуссия, в которой приняли участие и другие ученые. Голицын не был допущен к защите диссертации. Впоследствии в дискуссию включились некоторые физики из других университетов, выступавшие в печати с изложением своих взглядов на вопросы, поднятые в диссертации Голицына. В этой дискуссии Голицын уже не принимал участия. Дальнейшее развитие физики показало, что выдвинутая в диссертации Голицына новая точка зрения на природу температурного излучения была правильной. Столетов и Соколов не сумели оценить положительных сторон этой работы Голицына. Ввиду создавшейся обстановки Голицын пытался перенести свою научную и педагогическую деятельность в Новороссийский университет в Одессе. Однако А. Г. Столетов и А. П. Соколов создали ему при этом такие затруднения, что Голицыну пришлось отказаться от своего намерения». В письме к профессору П. Н. Лебедеву от 7 сентября 1893 года Б. Б. Голицын пишет: «А знаете ли Вы, что со мной сделали Ваши московские физики, перед которыми Вы так благоговеете? Мало того, что они приложили все усилия, чтобы потопить меня в Москве, они, услыхав, что я обратился в Одессу, послали коллективное подпольное письмо Шведову и Умову, чтобы восстановить их против меня, чтобы меня и там не пропустили. Добро бы они печатали открыто против меня, это было бы другое дело...» Поношение работ Бориса Борисовича Голицына А. Г. Столетовым и А. П. Соколовым могло произойти в те годы только благодаря мягкости его характера и нежеланию вступать в какие-либо споры с недостойными оппонентами. Он знал цену своей замечательной работе 1893 года, открывавшей новые перспективы в науке. Имея протекцию в лице Президента Академии наук К. К. Романова, Б. Б. Голицын мог в мгновение ока испортить карьеру обоим московским физикам, но он не унизился до мести такого рода. Архивы, найденные в 1945 году, показывают странную роль в этом деле А. Г. Столетова. Оказывается, он сомневался все же в верности своей рецензии на труд Б. Б. Голицына и решил заручиться мнением знаменитых ученых того времени. В отвратительной уничижительно-жалобной форме 16(28) октября 1893 года он обратился к лорду Кельвину, Гельмгольцу и Больцману и просил их защиты. Для этой цели из диссертации Б. Б. Голицына он выбрал несколько уравнений и представил их на суд знаменитых арбитров. Как и следовало ожидать, три великих физика согласились с мнением А. Г. Столетова. По этому поводу профессор А. С. Предводителев совершенно справедливо заключает: «История с диссертацией Б. Б. Голицына свидетельствует, что мнение даже, крупных ученых не является гарантией для утверждения научной правды» (т. I, стр. 225). Как это мнение похоже на пламенный голос К. Э. Циолковского в его предисловии к книге 1924 года «Ракета в космическое пространство», в которой он как бы собственной кровью в исступлении, в экстазе пишет о том, что для великих идей среди современников нет и быть не может верного и справедливого судьи! И для того чтобы не тормозить истинный прогресс человеческой мысли, государство должно обеспечить возможность ученым опубликовывать свои идеи, какими бы неожиданными они ни казались. Пожалуй, во всей мировой литературе не отыскать более страстного голоса в защиту передовых идей, чем голос К. Э. Циолковского. Но самым убийственным для рецензии А. Г. Столетова и А. П. Соколова и для их престижа было широко распространенное мнение профессора П. А. Некрасова: «При таких моих убеждениях я считал бы со своей стороны непризнание диссертации кн. Б. Б. Голицына обстоятельством не только несправедливым по отношению к автору диссертации, но и вредным для развития русской науки, которая неизбежно перейдет в руки бездарных посредственностей, если старейший русский университет будет отвергать труды более талантливых авторов. Если мне укажут на ошибки в диссертации, то я скажу, что университет никогда не боялся подобных ошибок в трудах авторов, талантливость которых обнаружилась с несомненной ясностью. Напротив, университет всегда боялся бездарных посредственностей, хотя бы их труды и были совершенно свободны от ошибок». Из этого текста легко понять, кого проф. П. А. Некрасов считал бездарными посредственностями, не делающими ошибок... Это высказывание можно было считать оплеухой, которую публично закатил проф. П. А. Некрасов двум оппонентам Б. Б. Голицына и тем, кто поддержал их из членов факультета. Конечно, ни А. Г. Столетов, ни А. П. Соколов не потребовали от П. А. Некрасова сатисфакции или хотя бы извинения, только утерлись. Грязная история с диссертацией Б. Б. Голицына мне была хорошо известна в подробностях от одного из его близких родственников, с которым мне пришлось неоднократно беседовать по этому вопросу в бытность мою в действующей армии, на Галицийском фронте в 1916 году. Таким образом, когда мне впервые стало известно, что профессор А. П. Соколов интересуется моими работами, я понял, с каким тяжелым человеком мне придется иметь дело... И я тогда же решил до поры до времени не сталкиваться с ним лицом к лицу, а предпочел выждать время, елико будет возможно, и «взять врага измором», т. е. опытными доказательствами. Должен признаться, настроен я был в то время весьма воинственно и готов был принять любой бой, если меня к этому вынудит «враг». Эта тактика оказалась правильной. Как увидит читатель ниже, в 1926 году я добился частичной, но все же капитуляции профессора А. П. Соколова. А. П. Соколов был человеком завистливым. Он завидовал способностям, таланту, родовитости. Он завидовал одаренному Б. Б. Голицыну и срывал на нем злобу. История с Б. Б. Голицыным говорит о его несправедливости и мстительности. С 1919 года я стал объектом его преследования, которое длилось без малого восемь лет. Он поносил К. Э. Циолковского и все его труды считал недоразумением. Константин Эдуардович был особенно ненавистен ему. Конечно, нельзя поставить в вину А. П. Соколову то, что он не был талантлив, не мог понять новых идей и, будучи слепцом, не видел дальнейшего развития науки. Но его следует обвинить в том, что, исходя из побуждений ненаучного характера, он очернил выдающийся труд Б. Б. Голицына и тем самым нанес ущерб славе отечественной науки: родиной квантовой теории могла бы стать Россия. Вообще А. П. Соколов портил всем кому мог и чем мог. В студенческой среде существовало мнение о своеобразной реакционности А. П. Соколова и о его единомыслии с Л. А. Кассо, что считалось весьма зазорным, ибо в 1916 году противостуденческое движение давало себя знать, и казачьи нагайки были наготове, а иногда и гуляли по студенческим спинам, особенно во время февральских событий 1917 года. В Калуге жила семья бывшего директора казенного реального училища, уже знакомого нам Михаила Сергеевича Архангельского. Он, позволю себе напомнить, был женат на родной сестре Алексея Петровича Соколова. Это была весьма представительная дама, большого роста и значительных форм, с которой можно было бы писать портрет придворной фрейлины времен Елизаветы Английской или Марии-Антуанетты. У четы Архангельских было три сына. Двое из них были значительно старше меня, а третий, Борис, был моим сверстником. Не помню, в каком высшем учебном заведении он учился, но целыми днями пропадал в консерватории и, приходя ко мне, прежде всего садился за рояль и начинал играть Шопена, Листа или Скрябина. Пианист он был талантливый и оригинально трактовал музыкальные произведения. Я к нему относился дружески, и мы иногда совершали прогулки по калужскому городскому саду, разговаривая на самые различные темы. Своего дядюшку, профессора А. П. Соколова, он недолюбливал, но, бывая в Москве и исполняя желание матери, навещал «старого сухаря». Когда я только начинал исследование о влиянии искусственных униполярных аэроионов на животных, о речи проф. А. П. Соколова 1903 года я ничего не знал. Руководящими источниками были: работы И. И. Кияницына, И. П. Скворцова, Сванте Аррениуса, библиографическая книжка Н. Коломийцева «Электричество и растения» (С.-Петербург, 1894) и работа Лоске «Сельскохозяйственная метеорология» (Москва, 1913. Изучая работу Коломийцева, я наткнулся на работы Нолле, Бертолона и многих других и немедленно отыскал их в московских библиотеках. Из обзора нескольких десятков работ, с которыми я познакомился в подлинниках, я мог сделать один вывод: надо изучать действие на организм либо только отрицательных, либо только положительных аэроионов. Нельзя смешивать вместе те и другие аэроионы, чем грешили большинство исследователей как в 18 и 19 столетиях, так и в 20 веке. Нельзя сегодня давать сеансы вдыхания положительных аэроионов, а завтра— сеансы отрицательных. Бессмысленно создавать биполярную ионизацию. Какой толк в биполярной ионизации, когда ионы одного знака уничтожаются ионами другого, причем это уничтожение происходит тотчас же на месте их возникновения. Это было мною многократно проверено опытным путем. По сути говоря, полярность ионов была центральным местом всей проблемы о действии атмосферного электричества на живые организмы. Без решения его отпадала вся проблема как не имеющая никакого смысла. Решение же вопроса прочно ставило всю проблему на ноги, придавало ей строго определенную направленность и огромное научное значение. К сожалению, этой простой истины многие не понимают еще и до сих пор, после моих исчерпывающих исследований. Определить полярность целебных аэроионов — это значит решить проблему, и это было мною сделано в ясной и катего¬рической форме. Это было очень трудным делом. Второстепенными были вопросы о дозировке и о способе получения аэроионов. Я исследовал несколько методов и остановился на одном — на электроэффлювиальном как наиболее чистом и мощном методе. В будущем могут быть изобретены и другие способы получения отрицательных аэроионов. Но какой способ окажется лучшим — будет установлено еще не скоро. Что касается дозировки, то этот вопрос был решен нами несколько позже. Борис Архангельский был человеком малообщительным. Его замкнутость имела ряд оснований: отец из него хотел сделать физика или математика, и в этом отношении у них был разлад. Моими опытами он также совершенно не интересовался. Но зато они привлекали исключительное внимание самого бывшего статского советника и его жены, которые ошибочно считали, что А. П. Соколов владеет монополией в этой области. Конечно, это было прискорбным недоразумением. В 1919 году мною было с несомненностью доказано благоприят¬ное действие на организм именно отрицательных аэроионов. Этот факт стал известен Михаилу Сергеевичу, который впервые явился в мою лабораторию, допытывался как и что и недвусмысленно намекнул на приоритет Алексея Петровича Соколова. К этому времени я уже знал о речи 1903 года и разъяснил Михаилу Сергеевичу, что имя профессора А. П. Соколова будет мною упомянуто в моей статье с соответствующим указанием о дальновидности московского ученого. Одновременно ему было сказано, что проф. А. П. Соколов в своей работе 1903 года не отдал дани важнейшему из всех важнейших в этом деле вопросов — о знаке, или полярности, аэроионов, которыми надлежит влиять на живые существа, дабы от этого воздействия была польза, а не вред. По-видимому, эти сведения были сообщены в 1919 году из Калуги в Москву проф. А. П. Соколову, который, по ошибке считая себя пионером в этой области, возобновил свой уже давно утраченный интерес к ней и постарался в ближайшие же годы опубликовать ряд умозрительных, но тем не менее интересных статей. В них он делал двойную и прискорбную ошибку. Во-первых, он не знал литературы вопроса, даже русской литературы, а именно замечательных работ И. П. Скворцова и высказываний Н. Д. Пильчикова, которые до него (1898—1900) ставили совершенно такие же вопросы. Ни в одной из своих статей он не ссылается на своих замечательных русских предшественников. Это было более чем странным явлением. Не знал он колоссальной литературы по тому же вопросу на иностранных языках за 18-20 века. Во-вторых, он априорно и притом достаточно категорично в своих статьях 1922— 1926 годов и в многочисленных публичных выступлениях в Наркомздраве РСФСР и его институтах заявлял, что только положительные аэроионы (он называл их положительными ионами воздуха) оказывают благоприятное действие. А так как он в упомянутые годы развил необычайную для своего возраста энергичную деятельность в области пропаганды ионизации воздуха, ездил на Минеральные Воды для измерения числа ионов, прочел много докладов по этому вопросу и общался с рядом редакций, где говорил о благотворном и целебном действии только ионов положительной полярности, то этим он создал крайне неблагоприятную атмосферу для моих работ, которыми я впервые экспериментально доказал, что благотворным и целебным действием обладают только аэроионы отрицательной полярности. В то время как авторитет проф. А. П. Соколова в области физики неизменно падал, непостижимо возрастал его авторитет в области медицины благодаря ряду статей 1922—1926 годов и его докладам, хотя в них он высказывал безусловно неправильное суждение о благотворной роли только положительных аэроионов. Уже в начале 1920 года я почувствовал, что у нас в стране А. П. Соколовым создана настолько неблагоприятная атмосфера в отношении моих работ, что думать об опубликовании их не приходилось, и я вынужден был послать свой первый доклад знаменитому ученому Сванте Аррениусу в Шведскую академию наук. Все свои доклады я, как правило, отправлял по адресу проф. А. П. Соколова, но не был удостоен им ни письмом, в котором сообщалось бы о получении докладов, ни ссылкой на них в его печатных трудах. Это обстоятельство меня всегда удивляло, но не сердило, и я никак не мог понять лишь одного: почему Алексей Петрович с такой исключительной горячностью пропагандирует именно положительные ионы как целебный фактор внешней среды? «В чем тут дело? — думал я.— Не скрыто ли в этой упорной настойчивости проф. Соколова какого-либо важного факта, ускользавшего из поля моего зрения...» Я сотни раз взвешивал все данные «за» и «против», просматривал и пересчитывал первичные материалы моих опытов, которые тщательно заносил в старинную бухгалтерскую книгу. Никаких ошибок в своих подсчетах я не находил и должен был месяцами пребывать в гнетущем состоянии духа. Во время весенних каникул 1922 года меня посетил племянник профессора А. П. Соколова, Борис, также бывший в то время в Калуге, и сказал мне, что его дядя и некоторые профессора Московского университета, в том числе и М. Н. Шатерников, не согласны с моей точкой зрения и считают, что только положительные ионы могут оказывать какое-либо действие на организм животных. — Эти старые черти,— сказал он,— никому не дают спокойно жить. Дядюшка просто потребовал от меня, чтобы я непременно повидался с тобой и сообщил тебе эту старую новость: ни он, ни Шатерников не одобряют твоих опытов с отрицательными ионами и считают, что тебе следовало бы прислушаться к их мудрому голосу. Но я советую тебе наплевать на их выдумки и послать их ко всем чертям. Дядюшка уже давно наукой не занимается, ест шоколад, который получает по академическому пайку, и воображает, что он — соль земли... Смешно! Старый вурдалак! Таким непочтительным восклицанием закончил свою фразу Борис. Упорство проф. А. П. Соколова было лишено какого-либо основания, хотя я мог предполагать, что проф. Соколов, его ученики или даже врачи организовали экспериментальные исследования в Москве. Об этом, правда, племянник Соколова ничего не знал и не стал бы скрывать от меня, если бы что-либо знал... Но я был поставлен перед неизбежностью снова еще и еще раз экспериментально проверить свои прежние опыты. Только впоследствии выяснилось, что проф. А. П. Соколов вообще никаких биологических опытов не ставил и его утверждение о благотворном действии положительных ионов было досужей выдумкой. Это противоречие с результатами моих опытов меня крайне удивило, и я совместно с Л. В. Чижевским и О. В. Лесли-Чижевской решил еще раз изучить вопрос о роли только положительных ионов на животных. Эти исследования, недешево обошедшиеся нам, как известно, дали ожидаемый результат и еще раз подтвердили, что только отрицательные ионы воздуха обладают благотворным и лечебным действием. Только однажды мои работы поколебали эту гранитную уверенность А. П. Соколова, и он, как бы невзначай, сказал о благоприятном действии ионов отрицательной полярности, пугливо упомянув тут же о Стеффенсе6. Это было в 1922 году в статье «Новые задачи русской бальнео- и климатологии», опубликованной в «Вестнике рентгенологии и радиологии» (том 1. Вып. 5—6. С. 496. Петроград). Наконец я решил прибегнуть к тому же оружию, что и Алек¬сандр Петрович. Я делал доклады в научных обществах и размножал свои машинописные отчеты об опытах, рассылал их некоторым ученым Москвы, Ленинграда, Киева. В этом направлении неоценимую услугу мне оказал академик Петр Петрович Лазарев, имевший большие знакомства среди наших и зарубежных ученых. Но зато получить работу в любимой мною области в хорошо оснащенном институте или - лаборатории мне не удавалось: в этом отношении авторитет проф. А. П. Соколова сыграл самую отрицательную роль. Нежданно-негаданно произошли важные события, которые заставили проф. А. П. Соколова серьезно подумать о своей неблаговидной роли и искать пути для выхода из крайне неловкого положения. После двух моих докладов о влиянии униполярных аэроионов на функциональное состояние нервной системы, прочитанных в Практической лаборатории зоопсихологии 19 и 26 марта 1926 года и ставших еще в марте известными А. П. Соколову через моего сослуживца профессора Г. А. Кожевникова, Алексей Петрович во¬зымел желание ближе познакомиться с единственным в Советском Союзе, а может быть, и вообще своим «соперником» в области аэроионизации. В то время в СССР, да и за рубежом никто этим вопросом не занимался. Через племянника Бориса, часто бывавшего в Калуге, а также через профессора Г. А. Кожевникова я получил двойное приглашение прийти к престарелому физику, дабы установить научный контакт. По сути говоря, между А. П. Соколовым и мною никакой распри не было. Я корректно относился к нему, хотя мы и отстаивали диаметрально противоположные взгляды. — Надо ближе познакомиться с Чижевским,— решил Алексей Петрович,— может быть, он и прав. Когда племянник А. П. Соколова Борис передавал мне его настойчивое приглашение, он сказал: — Пристал ко мне этот чертов старик. Терпеть он не может ни тебя, ни Циолковского. Но тебя он все же боится, а Циолковского ни в грош не ставит, говорит: фантазер, недоучка, надобно бы запретить печатание его глупейших брошюр. Ведь это курам на смех — полет в Космос. Во-первых, это невозможно, во-вторых, излишне, и, в-третьих, кто станет жертвовать собой, чтобы полететь к черту на рога и погибнуть где-нибудь в окрестностях Луны? Только калужские недоучки могут поддерживать взбалмошные идеи Циолковского и предаваться вместе с ним мечтаниям о полете на Луну. Я удивлен, заключил он, что и Чижевский также разделяет эти выдумки. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней! — Ну а что ты, Борис, думаешь по этому поводу? — спросил я его. — Право, не знаю... дело вкуса. В этих делах я ничего не понимаю — я пианист, но могу сказать, что не все придерживаются таких взглядов о Циолковском. Некоторые считают его талантливым... — Ну а дома как у вас думают? — Ты ведь знаешь моего отца. Он считает, что во всем мире существует только он один — великий и непогрешимый статский советник. Конечно, это смешно. Но таков его характер. Он даже мою музыку не очень-то жалует. «Толку из тебя не вышло»,— говорит он. Приглашение профессора А. П. Соколова прийти к нему для научных переговоров я все же принял, ибо пора была кончить заочную дискуссию, затянувшуюся более, чем это можно было предполагать. Однажды летним вечером 1926 года я пришел на квартиру к А. П. Соколову, расположенную в красном кирпичном корпусе Физического института Московского университета. Дверь открыла увядшая женщина лет 45—50, жена Алексея Петровича, и пригласила меня в кабинет. Пока я шел, думал: «Старому человеку многое можно простить, только не кривду!» А. П. Соколов ждал меня и немедленно вышел навстречу. Я узнал его с трудом. Передо мной предстал дряхлый человек с лицом, изборожденным морщинами, с небольшой седой бородой, седыми бровями, темными глазами и искусственной улыбкой. За последние годы он очень сильно похудел, постарел, сгорбился и из строгого, нелюбимого студентами профессора превратился в злобного Кощея. Эта мысль сразу пришла мне в голову. В его фигуре и во всем облике что-то неуловимо напоминало мне Кощея бессмертного. Я понял, что не старость сделала его таким неприятным, а уклад его психики. Таким он был всегда, но раньше это было менее заметно. В то время Алексею Петровичу шел семьдесят третий год. Он извинился, что облачен в халат по случаю болезни. Любезно пригласил сесть и некоторое время, так с полминуты, пристально всматривался в меня. «И Голицын был такой же франт и независимый»,— проворчал он, и это его замечание меня крайне смутило, я густо покраснел, а он, видимо, хотел было ни с того ни с сего обрушиться на меня, но вовремя сдержался, видимо, подумал: «Это человек независимых суждений, плевать ему на то, что я говорю». И он начал приторно-любезно: — Александр Леонидович, если не ошибаюсь, а ведь мы с вами старые знакомые. Помню вас еще студентом, всегда франтиком этаким, да и с физикой у вас были кое-какие нелады, если память мне не изменяет. — Совершенно верно, Алексей Петрович,— ответил я.— Кое- какие нелады были. Да все это дело прошлое. А вот теперь у нас имеются точки соприкосновения! — Да, имеются! — улыбаясь сказал он. — В области аэроионизации? — Как, как вы говорите? — переспросил Соколов. — Аэроионизации, аэроионы! Я ввожу эти термины в отличие от электролитических ионов. По-моему, это удобное обозначение. — Эх вы, молодой человек, термины-то новые, а дело — старое. Я уже двадцать два года работаю в области атмосферных ионов, в основном, конечно, с точки зрения физики. На мой недоуменный взгляд он сказал: — Я говорю «в основном», но, само собой разумеется, я не мог обойти молчанием возможное физиологическое действие атмосферных ионов на организм. — И совершенно правильно сделали. Вашу речь 1903 года и ваши статьи последних лет я читал с удовольствием,— сказал я. Этой фразой я хотел подчеркнуть тот факт, что в течение 19 лет А. П. Соколов не занимался ионизацией воздуха, во всяком случае ничего не опубликовал за этот большой период. Хитрый старик ничем себя не выдал и спокойно продолжал: — Они не противоречат вашим взглядам и опытам? — В общем — нет, а в деталях — да! — Именно в чем же вы со мной не согласны? — В полярности аэроионов, Алексей Петрович. — Я это знаю и потому и просил вас посетить меня, больного старика, чтобы совместно урегулировать этот важный вопрос. Только мы должны быть совершенно откровенны друг с другом. — Само собой разумеется, совершенно откровенны,— ответил я. Вы утверждаете, что на основании ваших опытов целебным действием обладают только ионы отрицательной полярности. О ваших опытах я знаю все, все ваши доклады я читал, благодарю за их присылку и нахожу их вполне достоверными, хотя ваше утверждение об отрицательной полярности противоречит некоторым моим соображениям. Сейчас я поясню, в чем дело. Как вы знаете этот вопрос меня впервые заинтересовал в 1903 году, к которому и относятся мои первые наблюдения и первые измерения концентрации ионов воздуха на Кавказских Минеральных Водах. С тех пор у меня твердо укрепилось мнение о том, что положительные ионы должны сильнее действовать на организм, чем отрицательные. Но об этом в те годы я еще ничего определенного не писал и не говорил. Прошло около пятнадцати лет, и вот Михаил Сергеевич, ваш знакомый, мне неожиданно сообщает, что вы получаете искусственную ионизацию воздуха с помощью индукционной катушки с прерывателем и выпрямителем и воздействуете униполярными, именно униполярными, ионами воздуха на животных. Это меня заинтересовало... Говоря откровенно, к 1918 году я совершенно забыл об этих своих физико-медицинских идеях, но, узнав о том, что вы занимаетесь ими, я вновь вспомнил о них и, как вы знаете, написал несколько статей и даже вот собираюсь подать заявку на изобретение, где вместо индуктория я предлагаю трансформатор. Это удобнее. Ну и еще кое-что дополнительно... Что же касается моего взгляда на полярность, то он имеет некоторое основание. Я утверждал, что положительные ионы воздуха должны действовать положительно только потому, что сплошь да рядом во внешнем воздухе число положительных ионов преобладает над числом отрицательных. Отсюда я сделал вывод — чисто логический. Но, судя по вашим исследованиям, получается как раз наоборот. И после долгих размышлений по этому вопросу я, кажется, не могу более опровергать добытые вами экспериментальные факты. Тем более не могу, что никогда и никаких опытов с животными или наблюдений над людьми не производил. Да и Стеффенс в 1910 году лечил подагру отрицательными ионами. Кто еще интересуется этим вопросом? По-моему, никто. Во всем мире только я и вы, Александр Леонидович, размышляем над этим предметом. Вот такова моя точка зрения, таковы мои заблуждения. Что вы на это скажете? — Я очень рад, Алексей Петрович, что между нами больше не будет вредных для дела недомолвок. Я также должен быть откровенен с вами. Я неоднократно сердился на вас, и вот почему: в течение ряда лет ни одну мою экспериментальную работу об ионах не принимали в отечественных журналах. Мне говорили: «Ваши тульские (почему тульские, а не калужские) опыты опровергнуты профессором Московского университета Соколовым. Он показал, что только положительные ионы и т. д. и т. п. Я разругался со всеми редакциями и посылаю свои доклады за границу. И в этом виноваты — вольно или невольно — вы. Вашим именем буквально жонглировали, чтобы утопить мои работы. И когда это длится слишком долго, терпеть становится просто невыносимо. Но теперь эти мытарства уже пройденный этап, я оказался победителем. (Во всяком случае мне тогда так казалось.) — И как победитель, вы должны быть великодушны,— перебил Соколов. — Да, конечно, я и буду им, и буду считать и всем говорить, что между нами никакой распри не было, а была дискуссия, которая кончилась в пользу эксперимента. — Нет,— сказал профессор Соколов,— ни о какой снисходительности я не прошу. Пусть в истории науки останутся мои ошибки. Что делать... Но с вашей, Александр Леонидович, стороны это весьма похвально! — Благодарю вас, Алексей Петрович, разрешите мне также раскрыть одну маленькую биофизическую тайну: отрицательные аэроионы действуют на организм целебно и предупредительно потому, что они являются ионами кислорода воздуха. В этом вся суть дела. При отрицательном потенциале на остриях в воздухе образуются в основном только ионы кислорода. Это я доказал рядом очень простых опытов, над которыми бы современные химики посмеялись. Здесь я слишком зашел вперед. Но мне всех этих насмешек достаточно: я выдвигаю это в качестве аксиомы. Впоследствии, когда у меня будет соответствующая лаборатория, я докажу и в этом отношении свою правоту. Кроме того, Алексей Петрович, хочу вас предупредить, что методом электрического эффлювия ученые уже пользуются с середины 18 века. Назову вам такие имена, как Бертолон, Вольта, Марат. Следовательно, никакого изобретения и никакой новизны в этом способе получения униполярных ионов нет. Это, Алексей Петрович, вы должны иметь в виду, дабы не получилось конфуза. Я применяю этот способ с 1918 года, что всем известно из моих докладов. Все прочие способы, которые я испробовал, оказались значительно грубее, хуже и грязнее, они не дают ионов кислорода воздуха. — Вы упорны? — спросил Алексей Петрович. — Очень,— рассмеялся я. — Да, с вами мне при моих семидесяти двух годах тягаться трудно. — А зачем же тягаться? — удивленно спросил я. — Да я пошутил. Теперь между нами мир, гладь и божья благодать. А то ведь и вы мне немало испортили крови со своими отрицательными ионами. Однажды профессор Шатерников принес мне уже полученный мною от вас доклад, размноженный кем-то в университете, и говорит: —У вас, Алексей Петрович, в Туле (он тоже мне сказал в Туле) появился соперник. Прочтите, как непочтительно он говорит о ваших работах. И я прочел: «Вопреки априорному мнению профессора Соколова положительные ионы оказывают вредное действие». Кто-то ваш доклад, чтобы насолить мне, размножил у нас на машинке и раздал многим профессорам нашего университета, и потом почти ежедневно кто-нибудь мне говорил: «Вы читали доклад Чижевского? Он опровергает ваши доводы. Он просто компрометирует вас как физика» или еще крепче: «Чижевский своими опытами от Соколова и мокрого места не оставил», «Чижевский уничтожил Соколова». Но пожалуй, больше всего меня поразил наш почтенный Петр Иванович Карузин, когда мы с ним встретились во время праздников в актовом зале. Он сказал: «Вы, Алексей Петрович, знаете о работах Чижевского? Он у меня в течение двух лет анатомировал легкие и что-то там все искал. Строение легких он знал великолепно. Это был его конек — бронхи, легкие и кровеносная система. А вот теперь он пишет об ионах воздуха и считает, что они проникают вместе с кислородом в кровь через стенку альвеол. А кроме того, он нашел какие-то решительные противоречия вашим взглядам. Вчера мне один наш профессор говорил, что «Чижевский забьет Соколова». Так мне и передали. Странное слово — «забьет». Вы, Александр Леонидович, должны понять, как мне при моем несколько строптивом (признаюсь, что так) характере «приятны» были эти сообщения. Однажды, проходя мимо лаборатории К. П. Яковлева, я услыхал следующую кем-то брошенную фразу: «Соколов хотел сделать котлету из Голицына, но Голицын попал в академики! Теперь Чижевский уже сделал котлету из Соколова, но Соколов академиком не будет». Да, Борис Борисович Голицын был такой же независимый, как и вы. Но мне не нравился его тон, он был просто мужик мужиком, грубияном, а вы куда галантнее его. Я не терпел Голицына, но вы — другое дело, и я был бы не прочь провести какое-либо интересное исследование совместно с вами, Александр Леонидович! Это сблизило бы наши имена как исследователей... — Отлично, Алексей Петрович, я очень рад этому. Как раз несколько дней назад Петр Петрович Тутышкин предложил мне организовать в Туберкулезном институте наблюдения над больными, которые будут лечиться отрицательными аэроионами. Разрешите мне пригласить вас принять участие в этой работе в качестве авторитетного консультанта-физика. — Спасибо, очень рад, что ж, поработаем вместе. Хотя я и ошибался, но я ветеран этого вопроса. Не правда ли? И хорошо бы объединить наши имена в одной работе. Это прекратило бы ехидные или злые толки. С дипломатической точки зрения такого рода научное содружество было бы в равной мере приемлемо и для меня, и для вас. Он опустил голову, но глаза его из-под очков пытливо смотрели на меня. Я наклонил голову в знак согласия, и мне кажется, что в этот момент я понял многое. Вот что, мне кажется, я понял. Необычайное упорство А. П. Соколова в отношении непризнания ценности моих работ и в отстаивании неверной точки зрения в отношении полярности аэроионов объяснялось тем, что с некоторых пор он стал, неожиданно для самого себя, придавать очень большое значение своим работам в данной области и потому отстаивал приоритет своей статьи 1903 года и значение своих статей, написанных в 1922—1926 годах. С 1903 по 1919 год А. П. Соколов, очевидно, забыл даже думать о воздушных ионах, ибо они никогда не составляли предмета его глубоких исследований, над которыми он много потрудился и много размышлял, а были, так сказать, его приватным развлечением, не лишенным приятности и интереса, которые давали ему возможность не один раз ездить в командировки на Кавказские Минеральные Воды (да еще с помощниками) и тем самым стяжать известность среди врачей физиотерапевтов и бальнеологов, обладающих в большинстве случаев слабым знанием основ физики. Кроме того, добросовестность требует признания и другого важного факта. Как его первая статья 1903 года, так и последовавшие через 19 лет статьи в области биологического действия ионов полностью опирались на работы зарубежных ученых — Каспари, Ашкинасса, Чермака, Пикарда и многих других и, таким образом, являлись статьями компилятивного характера. Оригинальными главами в них были главы с чисто физическим содержанием: сводки его многочисленных измерений числа ионов воздуха разных кавказских курортных местностей. В те годы во всем мире эти работы считались очень модными. Начатые мною экспериментальные работы неожиданно воскресили его совсем было угасший интерес к этому вопросу. И вдруг на старости лет он увидел, что прошел мимо очень важного научного факта, который мог бы принести ему в то время славу первооткрывателя. Конечно, это тоже было заблуждением А. П. Соколова, ибо задолго до его первой статьи на ту же тему были написаны целые умозрительные книги как в России, так и за границей. Такого рода скептическим отношением к моим экспериментальным исследованиям, которые впервые пролили свет на значение полярности аэроионов, он поставил выше истины свои личные, чисто эгоистические чувства и интересы, не заботясь о том, что это может затормозить всю работу в этой важнейшей области биологии и медицины. Все это мне стало ясно сразу. И в его осторожных вопросах, и в том резко преувеличенном значении, которое он придавал своим работам в области ионизации воздуха, я почувствовал всю горечь старости, не желающей признаваться в ошибках и ловящей уходящие возможности. Тут нам подали чай, и разговор перешел на другие темы. Так были установлены новые отношения между двумя людьми — старым и молодым, о которых говорили, что они враги. Профессор П. П. Тутышкин по прозванию Долговязый Амери¬канец долго тянул с началом работ и под разными предлогами откладывал встречу для обсуждения методики наблюдений. Это был тот самый профессор Петр Петрович Тутышкин, который однажды познакомил меня с профессором какого-то американского университета Верой Данчаковой. Эта ученая дама одно время высылала мне из-за границы большое количество книг по биохимии и биофизике. При встрече должен был присутствовать и профессор Соколов.Неоднократные напоминания не приводили ни к чему. Между тем наблюдения в аэроионоаспиратории в Лаборатории зоопсихологии и наблюдения над больными д-ра Н. К. Утц при моей авторской консультации уже дали интересные результаты. Об этих работах заговорили в Москве как во врачебных, так и в других кругах. Корреспонденты хлынули ко мне на квартиру. Но я отказывался давать интервью под предлогом незаконченности исследований. Тем не менее корреспонденты раструбили о моих работах по всему миру. Когда осенью того же 1926 года я зашел к Алексею Петровичу вручить ему одну из моих рукописей для ознакомления и одновременно передал брошюру К. Э. Циолковского «Ракета в космическое пространство», он сказал: — И охота вам, Александр Леонидович, заниматься такими блажными вопросами! Ракета в космическое пространство — ведь это же чепуха, ерунда, фантазия калужского учителя! Я о нем кое-что слышал от Михаила Сергеевича и знаю также, что вы дружите с Циолковским! Это только роняет вас в глазах настоящих ученых, поверьте мне! Речи такого рода я уже слышал не раз, привык к ним и не вступал обычно в излишние споры, и не потому, что мне они надоели, а потому, что они не приводили к ожидаемым результатам. Люди в шорах договаривались до крайнего предела, который в наши дни можно назвать полицейским. Они договаривались даже до необходимости запретить К. Э. Циолковскому вести свои мате¬матические вычисления и думать над ракетодинамикой. Запретить! Но как наложить узду на мышление человека, который не требовал ничего, кроме возможности опубликовывать свои мысли, дабы они стали достоянием его народа, достоянием человечества? «Запретить Циолковскому!» — вот боевой клич группы воздухоплавателей, ум которых не дорос до понимания принципов ракето-динамики и космонавтики. «Запретить Циолковскому!» — как будто он был поджигателем, вором, разбойником! Запретить во что бы то ни стало. И для этих целей его обвиняли в том, что он вводит в заблуждение партию большевиков и советское правительство своими измышлениями о каких-то несуществующих науках — теориях ракет и звездоплавания. «Запретить! Запретить! Запретить!»—такие возгласы неслись в наркоматы, в Кремль в виде подметных писем, официальных докладов и рапортов. До чего же это была гнусная мышиная возня, направленная против Циолковского! Однажды Константин Эдуардович пришел ко мне расстроенный: почта принесла ему сразу несколько оскорблений. Две редакции отказывали в публикации статей, и Наркомпрос отказал в со¬действии его исследованиям, основываясь на двух рецензиях, приложенных к отказу и анонимных. — Прочтите эти рецензии,— сказал мне Константин Эдуардович,— и вы убедитесь, в какой мере они подлы. Тут не просто люди в шорах, а испуганная бездарь. Профессор А.П. Соколов лишь в скромной мере мог быть сопричастен этому разряду людей. Может быть, он был даже в известной степени способным человеком, но шоры ему мешали. И он не старался их сорвать и растоптать, а носил всю жизнь. Он говорил: — Опять вы, Александр Леонидович, занимаетесь не своим делом: ваша одобрительная статья о Циолковском создает в обществе научных деятелей крайне неблагоприятное впечатление. Солидаризируясь с Циолковским, вы тем самым роняете свое достоинство. Приводимые мною доказательства в пользу высокой талантливости и исключительной научной прозорливости моего старого друга не имели никакого успеха. Меня журили, а то и просто разносили или — того хуже — поднимали на смех. — Вот еще нового гения выдумали! Циолковский — гений! Неужели вы думаете, что его бредовые идеи о полете в ракете могут интересовать еще кого-либо, кроме психиатров? Ведь это же маньяк, параноик, десятилетиями повторяющий одну и ту же взбалмошную мысль об исследовании космического пространства с помощью ракет. Ну, знаете, милостивый государь Александр Леонидович, ведь это же не наука, а необоснованная фантазия, которой тешится Циолковский... и вы вместе с ним. Кажется, в психиатрии это называется «фоли ан дё». Алексей Петрович считал, что К. Э. Циолковский в физике ничего не смыслит и не обладает знаниями для решения столь сложных вопросов, как полет ракеты в мировое пространство. Проф. А. П. Соколов, не отрицая в принципе возможность такого аппарата, категорически настаивал на своем убеждении, которое заключалось в том, что не Циолковскому браться за такие проблемы и что вообще еще не пришло время для этого в области техники. «А ракеты,— продолжал А. П. Соколов,— дело не новое, их умели запускать китайцы еще несколько тысяч лёт назад. Так, спрашивается, при чем тут ваш Циолковский». — А при том,— отвечал я,— что Константин Эдуардович уже около сорока лет вынашивает идею ракеты как снаряда для изучения межпланетного и космического пространства вообще и за эти долгие годы решил ряд трудных технических, физических и математических задач. Вы, Алексей Петрович, читали его работы в подлинниках или знаете их только по пересказам? —Не читал и читать не буду,— раздраженно говорил Алексей Петрович,— достаточно того, что о них говорят специалисты. Они не очень-то соглашаются с Циолковским и возмущаются вашими статьями о нем и вашими выступлениями в широкой прессе. А вы, Александр Леонидович, наживаете себе врагов, мнение которых о ваших личных работах может иметь значение для всей вашей дальнейшей деятельности. Будьте осторожны!.. Вы уже восстановили против себя многих ученых вашими же собственными работами. Например, Михаила Николаевича Шатерникова да и еще кое-кого. Шатерников — ученик Сеченова. Теперь вы дополняете это недовольство еще в другой группе специалистов. В дальнейшем это не пройдет вам даром! Ваша дружба с Циолковским вам дорого обойдется, это как пить дать! Кроме всего прочего,— продолжал он,— я должен вас еще предостеречь. Вы — научный деятель и предполагаете делать вашу карьеру в области науки, ну, скажем, биофизики, как выражается Лазарев, но ученая среда не прощает промахов. Ученая среда «карает» заблуждения, причем... иногда с помощью гильотины. Я говорю о вашем калужском приятеле Циолковском. Уже одно .ваше общение с ним компрометирует вас. Допускаю, что он — хороший человек, но его писания о ракетах и прочее — это же ахинея, а не наука. Его имя может бросить тень на ваши биофизические работы, на ионизацию... Могу вам,— после минутного молчания сказал он,— продемонстрировать еще один неслыханный шедевр. Мне принесли вот такую отпечатанную на машинке белиберду, распространяемую в Москве во множестве экземпляров. Вы увлекаетесь Циолковским и считаете его ученым, так прочтите, же, до чего психопаты уже дошли. И он передал мне маленький клочок бумаги, на котором значилось: «Межпланетный сектор Ассоциации изобретателей-инвентистов (Тверская ул., 36) распространяет труд К. Э. Циолковского «Исследования мирового пространства реактивными приборами». В связи с созданием АИИСом первой выставки реактивных аппаратов изобретателей планеты Земля предполагается полет ракетобилистов А. Я. Федорова, Макса Валье и других на другие планеты». — Ну как вам это нравится! Изобретатели-инвентисты. Они даже не знают, что инвентация по-латыни значит «изобретение». Изобретатели изобретений! Боже мой, до какого падения образованности мы дошли! Посмотрите на эту печать — там на эсперанто написана та же белиберда... Опять мне пришлось сделать вид, что об этой организации и о выставке я ничего не знаю, иначе мне досталось бы крепко! Не сказал я Алексею Петровичу, что сам в разговоре с кем-то из этой ассоциации сказал, что изобретатели-инвентисты — тавтология, изобличающая безграмотность, недопустимую в серьезном деле и т. д. Л. П. Соколов был недоволен всем этим потому, что я все же изучал действие аэроионов, т. е. как бы шел по его стопам,— и вдруг такой конфуз: полеты на другие планеты, которые он считал неосущестнимыми и бессмысленными... — А как вам нравится новый термин — «ракетобилисты»? Ведь 16 А.Л. Чижевский это же ерунда! Автомобилисты, бициклисты, велосипедисты, стрекулисты! До каких диких крайностей доходят психопаты и их покровители! Мне пришлось молчать и улыбаться, так как слово «ракетоби¬листы» было действительно смешным и звучало подобно слову «стрекулисты». — Если я напишу и напечатаю о том, что я обедал на Марсе, а ужинал на Юпитере, то никто этому не поверит и за это меня в академики не изберут. А ведь творчество Циолковского, будем объективны, ничем не отличается от таких фантастических идей... Посудите сами... — Трудно согласиться с вами, Алексей Петрович... Но ведь вы никогда не признавали того, что лежало вне ваших интересов. Будьте справедливы. — Не могу признать того, что лежит вне моего понимания... Вне моих физических представлений. Да, кроме того, не блещет грамотностью. — Представьте себе мое возмущение,— продолжал Алексей Петрович,— когда я узнал, что в большой аудитории нашего ин¬ститута состоится лекция Цандера, одного из последователей Циолковского. Подумайте только, добрались до университета, этого светоча русской науки, проникли в Физический институт, оскверни¬ ли его... Да, впрочем, что у них может быть святого — у этих помешанных... Видите ли, на Земле им тесно, хотят загадить Космос, полететь на Луну, на Венеру, на Марс, к черту на рога... Когда я узнал о том, что в большой аудитории нашего института состоится лекция Цандера, да еще на такую тему, как полет на Луну,— земля закачалась под ногами. Мне показалось, что я теряю сознание, дыхание перехватило, в глазах поплыли черные круги. В большой аудитории, где с высоты этой кафедры в благословенные годы читали лекции знаменитые русские физики, появились прожектеры и фантазеры, доказывающие возможность полета на Луну. Я пора жен тем, что советская власть попустительствует взбалмошным иде¬ям такого рода. Их надо строго проконтролировать, кто они, эти прожектеры, уж не немецкие ли разведчики-лазутчики? Да и фамилия у этого Цандера подозрительная, по-видимому, он немец чистой воды. А может быть, это тот же Цандер, который писал фарсы и комические оперетты... А? — Сомневаюсь. — Да, того Цандера еще в ваши студенческие годы хорошо знала молодежь, да и мы, грешные... Помнятся его превеселые штучки вроде «Девица-огонь», «Ночной флирт», «Она перефутрила». Помните? — Нет, вспомнить не могу... — Ну это, Александр Леонидович, напрасно... По-моему, луч¬ше знать того веселого Цандера, чем полупомешанного инженера. Но вы ведь не можете поручиться, что это не одно и то же лицо? Он тогда писал комические, а теперь космические оперетты! Разница — в одной букве. Но может написать и косметические или космополи¬тические... На все руки мастер. Такие тоже бывают... — Нет, Алексей Петрович,— сказал я,— не думаю, чтобы Фри¬ дрих Артурович Цандер, которого я знаю столько лет, и знаю как крупнейшего специалиста по ракетным двигателям и ракетной тех¬ нике вообще, занимался в то же время писанием фарсов и оперетт. Ведь времени не хватит. Я не представляю себе его сидящим за партитурой, но легко могу представить за сборкой или огневой пробой ракетного двигателя... — Спорить об этих двух Цандерах не стоит,— спокойно произнес А. П. Соколов.— Ясно лишь одно: звездоплавание, как выражается ваш друг Циолковский, это не наука, даже не научная фантазия, а нечто значительно более скверное... — Вы, Алексей Петрович, беспощадны... — Мне кажется, что я просто объективен... — Вы не допускаете прогресса в технике? — Такого прогресса, о котором мечтает Циолковский, я действительно не допускаю и сомневаюсь в его необходимости для человечества. Пройдут тысячелетия — тогда совсем другое дело, а сейчас, кроме беды, такой прогресс ничего не принесет. — Значит,— настаивал я,— можно считать, что Циолковский обогнал научную мысль на тысячелетия. — Ну, это ровно ничего не значит. Это значит только, что в наше время люди могут беспрепятственно развивать бредовые идеи, идущие вразрез с наукой и обществом. Вспомните писание одного гражданина, который предлагал разрушить брак, семью, сделать жен общими, создать усовершенствованные публичные дома, а детей воспитывать вне семьи, в специальных учреждениях... Все это близкие вещи... Зайдя как-то к Алексею Петровичу, я застал его в крайне болезненном и раздраженном состоянии... — Вот, полюбуйтесь делами рук своих,— сказал он, с трудом поднимаясь с кресла.— Какой-то А. Ивановский в «Красной ниве»— вот она, посмотрите,— пишет об авиации будущего и возносит Циолковского до гения. Вы подумайте только о великом невежестве: Циолковский — гений! Ознакомьтесь с этой статьей обязательно... Сейчас я вам прочитаю одну фразу, которой, однако, достаточно, чтобы иметь суждение по этому вопросу: «Приоритет этой замечательной идеи принадлежит, несомненно, русской науке!» Ну, можно ли так клеветать на русскую науку? Выживший из ума (если только у него был когда-либо ум) старик делает себе славу руками недоношенных младенцев. Позор! Я чувствовал, что краснею. Эта статья действительно была делом моих рук. Я написал ее, но просил подписать этим именем, так как нападки на меня и вместе с тем на мои работы резко увеличились 16* в академических сферах. Я взял «Красную ниву» (№ 37) и стал читать, чтобы рассеять подозрения в моем авторстве. Осторожность Алексея Петровича была исключительной. Он шагу не делал без того, чтобы не взвесить все окружающие обстоятельства. Так шагают слепые, ощупывая свой путь палкой. По-видимому, он действительно был слеп, всю жизнь был незрячим. — Знакомы ли вы с работами Иринарха Полихрониевича Скворцова и с опытами Ивана Ивановича Кияницына? Не правда ли, эти работы очень интересны? — как-то раз спросил я его. — Да,— ответил Алексей Петрович,— интересны. С ними я по¬ знакомился благодаря вашему любезному указанию, полученному мною через Михаила Сергеевича, но должен вас предупредить: переносить их высказывания на ионизацию не следует, и я не рекомендую вам это делать. Опыты Кияницына и Скворцова, вернее, фантазии Скворцова совершенно забыты, и к ним возвращаться — значит ворошить прах... Это не выгодно ни мне, ни вам. О работах этих авторов у научной общественности сложилось крайне отрицательное мнение. Если вы заговорите о них, такое же отрицательное отношение возникнет и к вашим работам. Я рекомендую вам быть осторожным, крайне осторожным. Пока живы Шатерников, Павлов и другие биологи и физиологи, высказавшие в свое время отрицательное мнение об этих работах, я думаю, что говорить о них — это значит не считаться с авторитетом наиболее видных специалистов. Воздержи¬тесь от поспешного отыскания себе научных предков. Благоразумие требует взять в первоисточники иностранных ученых, политически нейтральных, вроде Ашкинасса, Каспари, Пикарда. Так поступаю я. Имеется еще и другой веский аргумент, говорящий о необходимости замалчивать эти имена... Кто может поручиться, что тот же Скворцов или Кияницын не были в лагере контрреволюционеров или в белой эмиграции, где-нибудь у Скоропадского... О них я ничего не знаю и потому предпочитал молчать, несмотря на некоторые допустимые их заслуги в области ионизации и атмосферного электричества. В наш век осторожность, я сказал бы, сугубая осторожность помогает нам — и мне и вам — прожить еще несколько лет спокойно. Все мы ходим под Богом, а потому слегка погрешить против истины менее опасно, чем подобно рыбе проглотить червяка с крючком и попасть в уху рыболову. А рыболовами теперь полны все дома... Очень удивили меня слова Алексея Петровича, но, к великому сожалению, в них было немало истины. Это заставило меня призадуматься. Кем стали теперь, после революции, Кияницын и Скворцов и какова степень их лояльности? Кто мне мог об этом сообщить с полной достоверностью? Никто... Следовательно, предостережение Алексея Петровича имело основания, скажем трусливые и шаткие, но все же далеко не маловажные для нашей испуганной и трепетной жизни. Слова Алексея Петровича показались мне искренними, и я тогда решил временно воздержаться от упоминания указанных русских авторов. Благоразумие и осторожность — вот девиз трусливых натур, которым не суждено стать героями ни комедий, ни драм! Это было «мелко», но зато избавляло от излишних неприятностей, столь многочисленных в ту эпоху даже без всяких к тому оснований. По-видимому, я был сильно напуган словами А. П. Соколова и, откровенно говоря, струсил, выжидая подходящего случая, чтобы все же отдать кесарю кесарево. Проф. А. П. Соколов был одним из явных недоброжелателей К. Э. Циолковского. Так же он относился ко мне, но очень хорошо скрывал свое отношение под маской лояльности, и я, по неопытности, верил ему. Новый 1927 год я встречал у профессора А. П. Соколова и его жены. В 12 часов ночи Алексей Петрович провозгласил здравицу за русскую науку, ее молодого представителя и за аэроионы. Тут Алексей Петрович впервые принял слово «аэроионы» в знак своей капитуляции и признания заслуг за моими исследованиями. Пожалуй, в тот момент я так и думал. Но так ли это было на самом деле? Я верил людям и не допускал того, что старый человек может играть роль двуликого Януса. И до сих пор возможность этой двойственности А. П. Соколова пугает меня своей ужасающей ненужностью, почти неправдоподобностью. Более всего удивляет и поражает меня до сих пор один его поступок — в высшей степени странный. В то время, когда он поднимал бокал за автора этих строк, именно в 12 часов ночи на первое января 1927 года, в соседней комнате в ящике письменного стола лежало его заявочное удостоверение № 2867 на примененную мною же впервые электрическую аппаратуру! Не знаю даже, каким именем назвать этот необъяснимый, мягко выражаясь, поступок... Старческим безрассудством при невероятном упорстве?.. Ибо все же профессор Соколов и в своем заявлении предлагал лечить человека положительными аэроионами, а отрицательные отводить к земле. У меня имеется фотокопия страницы из «Журнала Комитета по делам изобретений ВСНХ СССР» за 5 января 1927 года с отрицательным отзывом эксперта Ф. Н. Тавилдарова, подписанным 28 февраля В. Эвальдом, А. Парай-Кошицем и Н. Грузовым. Но то, что хотел запатентовать профессор физики Московского университета А. П. Соколов, было уже непатентосиособно с середины 18 века. В этом случае добропорядочность совсем покинула старого профессора. Зачем нужно было так лицемерить под Новый год, а самому продолжать ту же мышиную возню? На что рассчитывал старый человек? На то, что если неправое дело его провалится, то архивы навсегда скроют его нечистоплотность? Провалилась не только эта заявка, но в 1931 или 1932 году по моей просьбе была снята фотокопия с его заявки... и все стало ясно. — Жена А. П. Соколова, женщина мещанского типа, умела готовить котлеты и разливать чай, но в наших разговорах она не участвовала. По ее виду и молчаливости я заключил, что она была только экономкой. Сам Алексей Петрович мне сказал: — Пусть получает пенсию после моей смерти — она много ухаживала за мною во время моих болезней. — Это гуманно,— сказал я. Да и что другое я мог сказать? Человеку надо платить кто чем может. «Жена-экономка, и в этом состоит брак,— подумал я по молодости лет,— какой ужас!» По крайней мере эта женщина не вмешивалась в наши разговоры и чинно сидела за столом, угощая гостя. Однако глаза ее как-то странно бегали по сторонам, она внимательно прислушивалась к разговорам, не перебивая и стараясь что-то запомнить. Только однажды она сказала, обращаясь к Алексею Петровичу: — Ведь это ваши работы! — Нет,— строго ответил он,— речь идет об опытах Александра Леонидовича, а я написал обзорные статьи. Это надо различать. — А,— ответила она,— понимаю... Только позже выяснилось, что она ничего не поняла. В конце концов никаких обещанных опытов П. П. Тутышкиным организовано не было, да и Алексей Петрович стал часто прихварывать. При всякой возможности я навещал его, и между нами установились как будто бы хорошие отношения, из холодно-официальных они перешли как бы в дружественные. Алексей Петрович уже не мог выходить из своей квартиры. Зима 1927/1928 года была очень тяжелой для него: все болезни сразу напали, он уже не в силах был с ними совладать и 28 марта 1928 года скончался. Хоронили его торжественно. В актовом зале университета собрались некоторые его ученики и сослуживцы, в том числе профессор В. К. Аркадьев, профессор А. А. Глаголева-Аркадьева, автор этих строк и другие. Краткую надгробную речь произнес ректор университета А. Я. Вышинский7. Он говорил о том, что хотя профессор Соколов был в свое время сподвижником Кассо и ярым реакционером, но он прослужил в Московском университете более полувека, и университет не может не отдать ему должное... «Тут,— начал свою речь Вышинский,— лежит труп, который и при жизни был трупом». Это было кратко и вразумительно. Процессия двинулась к Донскому монастырю, где в крематории предстояло сжечь тело Алексея Петровича. На другой день по долгу знакомства я навестил вдову Алексея Петровича. Повсюду был беспорядок, лежали смятые бумажки, обрывки рукописей, стопки оттисков валялись около печки в кухне, подготовленные к сожжению за «ненадобностью». Смерть закончила свое дело: она сметала последние следы ушедшего человека. И в последний раз мне пришлось столкнуться с грязными руками статского советника. Летом 1931 года меня повесткой пригласили в Народный комиссариат внутренних дел СССР. Без излишней самонадеянности и соблюдая правду, нужно сказать, что это путешествие на Лубянку не доставило мне особого удовольствия. Однако надо было явиться, и притом в точно указанное время. Я явился. Молодой человек приятной наружности, после того как предложил мне сесть в кресло и закурить, сказал: — Вы, конечно, помните, что одиннадцатого апреля этого года во всех газетах было опубликовано постановление Советского правительства о ваших работах в области аэроионизации и вы были премированы? — Конечно... — Так вот, нас интересует, какое отношение имеет вдова профессора Соколова к этим вашим работам? — Никакого. — А покойный профессор Соколов? — Тоже решительно никакого. — В таком случае объясните мне, на каком основании эта вдова требует своим письмом в правительство, чтобы вы отдали премию ей, так как область ионизации — привилегия покойного Соколова? С ней солидаризируется некий Архангельский Михаил Сергеевич, родственник профессора Соколова из Калуги. Что вы можете сказать об этом? Мне пришлось подробно рассказать все то, что я знал о попытках Михаила Сергеевича скомпрометировать мои работы в период 1919-1926 годов необоснованными доносами на меня профессору Соколову, рассказал я и об отношениях с Соколовым за последние годы. Следователь рассмеялся и на прощание, пожимая мне руку, сказал: — Ну вот и хорошо, что я вас пригласил для разговора, теперь я могу дать официальный ответ председателю Совнаркома, на имя которого было послано Соколовой кляузное письмо. Все ясно: никакой монополией профессор Соколов в области ионизации не располагает, и все дело тут в зависти и отсутствии порядочности у этих вырожденцев. Деклассированные люди! Так профессор А. П. Соколов облагодетельствовал свою эко¬номку, и она, по наущению М. С. Архангельского, порочила его имя. Нет, даже стариком не следует связывать без любви свою жизнь с пошлыми женщинами. Нельзя — во избежание посмертных недоразумений. Кажется, на этом закончились притязания мадам Соколовой ко мне. Больше я нигде и никогда ее не встречал. Но статского советника, который многие годы портил мне нервы, я однажды все же встретил на Малой Никитской улице, недалеко от дома, в котором был ВОКС, а затем жил А. М. Горький. Это было осенью 1931 года. Я хотел было пройти мимо, но он меня остановил. Передо мной стоял желчный старик, теперь уже совсем белый, со злыми, слезящимися, колючими глазками. — — Хе-хе! Ну как поживаете, Александр Леонидович? Как ваша (он сделал акцент на слове «ваша») ионизация? — пристально глядя мне в глаза, произнес он. Спасибо, моя ионизация поживает хорошо, несмотря на гнусный пасквиль мадам Соколовой, написанный вами, вашей рукой на имя председателя Совнаркома. — Как так? — Очень просто: мне прочли его, мне показали ваш почерк и сказали, что вы до сих пор поддерживаете вздорную легенду о приоритете профессора Соколова. Как вам не стыдно с безграмотной бабой заниматься сплетнями и писать ложные письма в правительство? Стыдно, очень стыдно, Михаил Сергеевич. Прощайте. И я, не протянув ему руки, зашагал дальше... Пройдя шагов десять, я обернулся. Бывший статский советник стоял на месте, не двигаясь и опустив голову. Я остановился тоже в раздумье... и хотел было вернуться к нему, чтобы помириться со старым человеком, но, вспомнив его клеветническое письмо, твердо сказал себе: нет, пусть совесть его помучает, если она у него есть. Я подумал: многое можно простить старому человеку, но только не кривду. Как объяснить, думал я, шагая дальше, поведение Михаила Сергеевича — от начала до конца? Он не был настолько неосведомленным, чтобы не знать, что такое приоритет в науке и каковы неписаные законы, охраняющие этот приоритет. Значит, он отлично знал, что в области ионизации в те годы никто не мог предъявлять право на первенство, так как таких лиц просто не было. Наблюдения Каспари и Ашкинасса, произведенные в 1900-1902 годах, Чермака в 1902 году, наблюдения Лемстрема и Принсгейма в 1901-1902 годах, Стеффенса в 1910-1911 годах были первыми ласточками в этой области. Речь А. П. Соколова 1903 года полностью опиралась на наблюдения Каспари и Ашкинасса, Чермака и потому никаким первенством не обладала. Затем последовали работы Корф-Петерсона и других, высказавших также мысли о биологическом действии ионов воздуха. Таким образом, мы видим, что идей о влиянии ионов воздуха было немало, но никаких экспериментальных доказательств до 1919 года никем дано не было, и проблема не могла считаться в какой-либо степени разрешенной. Необоснованные и вздорные притязания А. П. Соколова, его вдовы и М. С. Архангельского можно было бы считать веселой игрой, если бы они в течение ряда лет не компрометировали моих исследований, создавая вокруг этих работ вредное окружение. Поведение М. С. Архангельского надо рассматривать как результат его крайнего неудовольствия своими детьми, которые не оправдали в его глазах надежд стать знаменитостями. Свою отцовскую горечь и обиду он излил на меня, одногодка Бориса, и преследовал меня до последних дней своей жизни. Жалкий старик мстил мне за своих неудачных отпрысков. Другого объяснения дать этому нельзя. Нельзя допустить, что он пекся всей своей душой о «приоритете» бо-фрера. Эта версия должна быть признана необоснованной. Когда в священную область науки вторгаются такого рода обиженные природой, умом и сердцем люди, наука терпит крайние поражения и ее завоевания на многие годы покидают человечество. Наука должна создаваться чистыми руками и чистым сердцем, не ждущим благ, денег, побед, званий и чинов. Иные обстоятельства, как это мы видим, приводят к зависти, мести и злобе. Наука не переносит проявления этих отвратительных человеческих чувств и замирает под их смертоносным облучением. Таким аккордом была закончена тринадцатилетняя вражда. Но с того же года началась новая, еще более страшная вражда... с профессором Б. М. Завадовским, который в течение последующих десяти лет принимал все меры, чтобы окончательно меня поссорить с покойным. Но и он не смог уничтожить меня и сам погиб в расцвете сил, отравленный ядом, который воспроизводил его же собственный организм. При жизни он был олицетворением ложной истины: «Сила интриги — сильнее науки». Многие ученые вздохну¬ли с облегчением: еще одним клеветником стало меньше. Отдадим же кесарю кесарево. Почивший профессор физики Московского университета Алексей Петрович Соколов безусловно был одним из первых проводников идеи о биологическом действии ионов атмосферного воздуха, и в истории развития проблемы аэро-ионификации он должен будет занять подобающее место. И в то же время проф. А. П. Соколов так всем «вбил» в голову свою идею о целебности положительных, а не отрицательных аэро¬ионов, что даже после его смерти некоторые редакторы предлагают в качестве обязательного условия публикации моих статей не настаивать на значении полярности. — Пишите,— говорили они,— просто ионы или аэроионы, но не указывайте на полярность. Наша редакция считает этот вопрос спорным. Профессор Соколов в течение многих лет категорически утверждал, что только ионы положительной полярности оказывают благотворное действие на организм, и это обстоятельство может помешать опубликованию вашей работы, так как ваше утверждение о целебности отрицательных ионов в корне противоречит установившимся и укоренившимся воззрениям. Этот небольшой эпизод из истории развития научной мысли показывает, какое неблагоприятное воздействие может оказывать на прогресс науки один человек, если он в течение ряда лет является сторонником предвзятых или ложных идей и в то же время имеет мнимый авторитет в данной области и таким образом подавляет развитие научной мысли. Профессор А. П. Соколов умер 33 года назад, но «дело» его живет до сих пор, и приходится прибегать К необычайным усилиям, чтобы опровергнуть ошибочную точку зрения покойного. Я говорю о той ошибочной точке зрения, которую поддерживают некоторые не в силу принципиальной научной честности и научной точности, а из-за личных выгод и интересов, внося и чистое и ясное дело неразбериху, сомнения, предвзятые точки зрения и газетный шум. Это у ловкачей-бюрократов носит название «объективной критики». Поэтому напрасно читатель думал бы, что на этом все и закончилось: умер профессор А. П. Соколов, его вдове было указано, что ее притязания не имеют законной силы, умер наконец злой гений ионизации «квадруплятор» М. С. Архангельский. Казалось бы, неправое дело постепенно замрет и на этом закончится. Нет, дорогой читатель, профессор Соколов стал знаменем в руках тех лиц, которые хотели по зависти, по злобе или невежеству расправиться с моими работами! Его стали расхваливать, от него пошло летосчис¬ление ионизации, наконец, его сделали вопреки истине первооткрывателем... чего?., и основоположником отечественной физической медицины. Особенно постарались те, которые считали меня своим конкурентом... П. Г. Мезерницкий, Л. Л. Васильев, А. Н. Обросов8 и многие другие. Кое-кто из них считал, что я не выживу в дальней «эвакуации», и потому мое имя можно было вычеркнуть из истории аэроионификации и вместо него поставить свое... Так было. Но я выжил, я перенес все беды, все лишения, голод и холод бездны, в которую я был сброшен той эпохой. Позором легли на имена этих «дельцов» их деяния. Их честь в моих глазах утрачена навсегда... На их лбу поставлено клеймо, видимое всем! Многотерпеливая и многотрудная область человеческих исканий— наука! Бесконечных жертв требуешь ты от человека, беспрерывных лишений и ужасов! Нет предела твоей силе, но нет предела и твоей жестокости! Ты даешь людям несметные богатства, но и подчиняешь их, как рабов, своей коварной власти. Ты бросаешь людей в темницы, на плаху, на костер, ты разлучаешь их с семьей, ты одеваешь твоих поборников в рубище и принуждаешь их к холоду и голоду во имя только одного слова или только одной буквы из твоего бесконечного тайного кода! И эту малость человек уже считает твоей великой милостью, за которую он готов отдать жизнь свою! Подобно огню Солнца, ты в конце концов сжигаешь человека в своих ослепительных лучах! И рядом с гекатомбами жертв твоей жестокости, которым ты все же открываешь свои маленькие тайны и взамен этих тайн берешь их жизнь, несметными полками идут те, которым ты ничего не говоришь,— это неудачники в жизни, счастливцы, укрывшиеся в твоей роскошной тени. Своим сжигающим светом ты не убиваешь их, ты не выжигаешь их глаза, не околдовываешь их мозг. О, как хорошо, как спокойно живется им в твоей чудесной тени!.. Даже когда они совершают преступления против морали и честности, они умирают раньше, чем закон настигает и карает их!

 

Вход

Баннер