Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Марка Циолковский 1986 г
Марка Циолковский 1986 г


Марка Циолковский 1957 г
Марка Циолковский 1957 г


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Заготовка конверта Дома-музея Циолковского
Заготовка конверта Дома-музея Циолковского


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Лучи Гесса PDF Печать E-mail

Звезды смотрели на нас.

В. Брюсов

По бесконечным просторам Вселенной с необычайной скоростью, подчиняясь законам космической электродинамики, мчатся потоки элементарных частиц — электронов и позитронов, несущих величайшие энергии, равные миллионам и даже миллиардам электронвольт. Выброшенные из звезд, из сверхновых звезд и из недр Солнца при термоядерных реакциях, они бороздят пространство Вселенной. Грандиозные физико-химические процессы, развертывающиеся на поверхности и внутри нашего Солнца и многих миллиардов звезд, посылают в космическое пространство своих вестников — электромагнитные колебания и мощные корпускулярные потоки. Термин «звезда» применяется для обозначения тех больших самосветящихся тел, подобных нашему Солнцу, которые даже в самые большие телескопы представляются светящимися точками. Звезды являются первичными источниками света во Вселенной, и энергия их возникает при ядерных превращениях. Прочие большие тела, как, например, туманности и планеты, также излучают свет, но свет этот либо представляет собой флюоресценцию, либо является отраженным и рассеянным светом звезд. Наше Солнце также не остается безучастным в этом деле и периодически заполняет космическое пространство мощными обломками атомов своей материи, несущими огромную энергию. Таким образом, предполагавшаяся ранее пустота (вакуум) мирового пространства — явление только кажущееся. Мировое пространство пронизывается магнитными полями, электромагнитными колебаниями различной частоты, потоками частиц величайших энергий, космической пылью, метеорами, метеоритами, болидами, обломками космических тел разной величины. Межзвездные магнитные поля, где блуждают сотни миллионов лет частицы высоких энергий, могут не только разгонять их до субсветовых скоростей, но и замедлять их движение. Межзвездные магнитные поля различной конфигурации не только ускоряют или замедляют потоки этих частиц, но и определяют их направление. Сванте Аррениус в начале этого века одним из первых показал, что малые по своим размерам частицы солнечной материи под давлением лучей Солнца могут переходить в межпланетное пространство, унося с собой электрические заряды и ионы. Эти частицы, встретив на пути своего движения силовые линии земного магнитного поля, отклоняются им в сторону полюсов Земли, обнаруживая себя в виде полярных сияний. На Землю как от Солнца, так и с других сторон устремляются частицы сверхвысоких энергий и попадают таким образом в магнитное поле нашей планеты. Магнитное поле Земли классифицирует эти частицы по энергиям и создает особые зоны, или пояса, в которых сконцентрированы потоки быстрых частиц. Эти зоны, обусловленные магнитным полем Земли, были предугаданы Св. Аррениусом и теоретически обоснованы профессором Карлом Стёрмером2. Теперь они носят имя доктора Ван-Аллена, исследования которого придали им более осязаемое значение. Следует указать также на плодотворные работы в том же направлении русского ученого профессора С. Н. Вернова3. Даже на расстоянии нескольких тысяч километров от Земли сказывается влияние этих зон. Через площадку в 1 см2 ежесекундно пролетают десятки тысяч быстрых частиц высокой энергии."Ни одно живое существо не может благополучно миновать этой бомбардировки без мощных защитных экранов. Магнитное поле земного шара влияет на траекторию полета этих частиц и отклоняет их к полюсам. В экваториальную зону проникают лишь те частицы, которые имеют энергию в несколько миллиардов электронвольт. Области вблизи магнитных полюсов считаются свободными от частиц высоких энергий. Впервые это показал еще Карл Стёрмер. Этой же точки зрения придерживаются и в наше время. Имя профессора Стёрмера, замечательного норвежского ученого, теперь почти забыто. Это несправедливо, ибо ему мы обязаны первым основательным изучением данного вопроса. Им были впервые вычислены кривые, по которым происходит движение космической частицы в магнитном поле земного шара. Мы с К. Э. Циолковским тщательно изучили любезно присланные профессором Стёрмером кривые и схемы распределения космических частиц, электронов и протонов при попадании их в магнитное поле Земли. Различные вариации знаменитого опыта Биркелэнда, осуществленного в конце прошлого века, и математический анализ показали, что полюса Земли свободны от этих частиц и, таким образом, могут служить конусообразными «воротами» в Космос. Человек через полюс достигает любых высот, минуя опасные излучения. Благодаря спутникам и космическим ракетам наши знания о распределении этих опасных зон вокруг земного шара значительно расширились. Теперь считается, что Землю опоясывают две такие гигантские зоны, причем одна зона как бы вложена в другую, и ось их проходит через северный и южный магнитные полюсы Земли. Над экватором внутренняя зона достигает высоты около 6 тысяч километров. Внешняя зона простирается почти на 50 тысяч километров. В средних широтах края зоны загибаются к Земле, и в районе магнитных полюсов пространство над Землей оказывается свободным от этих излучений. То, что показал таким наглядным образом в своем опыте Биркелзнд и ориентировочно вычислил Стёрмер, было подтверждено нашими спутниками и ракетами (С. Н. Верное, А. Е. Чудаков4). Я состоял в переписке с профессором Карлом Стёрмером, получал от него не только оттиски, но и великолепные фото северных сияний, которые он сам снимал на Крайнем Севере. Профессор Стёрмер уже в те годы писал мне о зонах опасности, которые ожидают живых существ при взлете их в космическое пространство. Он не был так оптимистичен, как К. Э. Циолковский и многие наши современники, и считал, что высотные подъемы человека с его тонкоравновешенным во всех деталях организмом будут весьма опасны из-за больших скоростей и энергий летающих частиц. Теперь мы знаем, что профессор Стёрмер был прав: максимальная доза облучения в радиационных поясах может составить в сутки большое количество рентген, т. е. быть вполне смертельной для человека, ибо шестьсот рентген единовременно уже убивают человека. В одном из своих писем он сообщал мне, что его «недавние теоретические работы» показали: скорость частиц настолько велика, что может «пробить» любой металл, пронзить его как кинжалом и подвергнуть живые существа огромной опасности. «Хотя,— писал он,— пространство в области полюса может быть свободно от частиц солнечной материи». Я читал эти обстоятельные письма К. Э. Циолковскому. Мнение профессора Стёрмера он не вполне разделял. — Излишнее опасение вредно! Опасность — это одно, трусливость— второе, а научная борьба с опасностью — третье. Ум человека устроен так, чтобы успешно преодолевать все эти преграды, отделяющие нас от великого Космоса. Поверхность Земли и ее биосферу охраняет толстая броня атмосферы, простирающаяся вверх на сотни километров, где на критическом уровне плотность падает до 1∙10-12 плотности на поверхности Земли. Атмосфера для первичных космических лучей является хорошим защитным экраном, и до биосферы, эти лучи практически не доходят. Быстролетящие частицы уже в верхних слоях атмосферы, сталкиваясь с газовыми молекулами и атомами, разрушают частицы земной атмосферы, отдают им свою энергию, чтобы они в свою очередь поделились полученной энергией с частицами нижележащих слоев. Так образуется ядерно-каскадное размножение, или широкая лавина космических частиц, покрывающих одномоментно несколько квадратных километров земной поверхности. Химический состав космических лучей различен. Первичные космические лучи в подавляющей части имеют галактическое происхождение. Космические лучи, несущие солнечную материю, можно наблюдать в полярных сияниях, особенно вскоре после ослепительных вспышек на Солнце. Космическое излучение, как известно, обнаруживается несколькими способами. Надежными приборами считаются ионизационная камера Ч. Т. Р. Вилсона5 и счетчик Гейгера—Мюллера6. Камера Вилсона наполняется насыщенным паром. Увеличивая объем камеры с помощью поршня, вызываем понижение температуры, и пар становится перенасыщенным. Если ионизирующая частица пролетит через камеру непосредственно перед расширением, то на ее пути останутся капельки воды, которые фиксируются на фотоснимке. Диффузионная камера, предложенная А. Лангсдорфом в 1936 году, является значительным усовершенствованием камеры Вилсона, в ней необходимые условия существуют стационарно. В недавнее время всеобщее признание получила пузырьковая камера — высокоэффективный прибор, представляющий собой дальнейшее усовершенствование метода фотографирования путей частиц и их взаимодействия с веществом. Счетчик Гейгера—Мюллера состоит из цилиндра с двумя электродами: одним является поверхность цилиндра, другим — проволока, проходящая по оси цилиндра и укрепленная на изоляторах. К этим электродам подводится напряжение, которое ниже напряжения, вызывающего светящийся разряд в камере, поэтому ток через нее не проходит. Когда в счетчик попадает космическая частица, она вызывает образование электронов и ионов, которые в свою очередь способствуют возникновению других электронов и ионов. Воздух в счетчике начинает проводить электричество, через счетчик проходит импульс, который легко зафиксировать. Если в счетчике будут пары спирта, счетчик можно сделать самогасящимся. Это позволяет обнаружить и сосчитать каждую космическую частицу. Поскольку импульс тока пропорционален энергии, счетчик может различать частицы с разной энергией. Счетчики, расположенные в определенном геометрическом порядке, позволяют определять направление космических лучей. Объединяя счетчик Гейгера—Мюллера и усовершенствован¬ную камеру Вилсона, можно получить самые разнообразные сведения о космических лучах. Эти чувствительнейшие аппараты, улавливающие пролет каждой частицы и помещенные на высоких горах Земли, позволяют более или менее достоверно подсчитать количество и энергию первичных космических частиц, летящих к нам из глубин Вселенной, потерю в количестве частиц и в их энергии при достижении ими поверхности Земли, ее биосферы. В последние годы был предложен еще один способ наблюдения за движением элементарных частиц в пространстве и их взаимодействием, а именно импульсивная искровая камера, позволяющая регистрировать даже самые редкие события в космическом излучении. Пачки фотографических пластинок с толстым эмульсионным слоем делают видимым взаимодействие частиц с материей. Многочисленные исследования, произведенные во многих странах, установили, что на уровне моря космическое излучение состоит в основном из электронов, позитронов, гамма-квантов и мю-мезонов. Как же реагируют живые организмы на вторжение в них космических лучей, достигающих биосферы? Такой вопрос был неоднократно обсуждаем нами с Константином Эдуардовичем в 1922—1925 годах. Я предложил считать, что на уровне биосферы или на уровне моря влияние нормального космического излучения уравновешено физико-химическими приборами адаптации, существующими, по-видимому, во всякой живой клетке. Под словами «нормальное космическое излучение» следовало принять среднюю его интенсивность в годы минимума циклической деятельности Солнца на уровне моря. — А как же быть вездоплавателю там, на больших высотах? — спрашивал К. Э. Циолковский. — Надо думать, что к тому времени, когда человеку придется лететь в Космос на ваших ракетных кораблях, вопросы защиты на больших высотах будут разрешены. — А если нет? Трудно сказать, что пойдет быстрее — технический прогресс или прогресс физики и биологии. Про медицину я и не говорю, она, как всегда, будет плестись в хвосте... К. Э. Циолковский в те годы не допускал мысли о смертоносном действии на организм космического излучения. Вот что он писал по данному поводу: «Эти космические лучи проникают толщу свинца по крайней мере в 10 метров. Сопротивление атмосферы не более 1 метра свинца. Таким образом, до поверхности Земли эти лучи доходят, почти не ослабляясь. Как известно, они тут никого не убивают. Значит, и десятипроцентная прибавка их силы никого в пустом пространстве умертвить не может... Ведь ни одна бактерия еще не убита космическими лучами» (Рынин Н. А. Лучистая энергия. Л., 1930, С. 40). Теперь мы знаем, что эта точка зрения была весьма смелой. К. Э. Циолковский на ней, впрочем, особенно и не настаивал, так как нередко начинал размышлять о различных методах защиты космического корабля от проникающих частиц. Нередко он обращался ко мне с настойчивыми вопросами, когда его научные интересы вплотную касались биологических явлений. Так случилось и при рассмотрении обстановки, которая будет окружать космонавтов в реактивном корабле. Что это будет за обстановка? Какие факторы будут играть в ней первую роль, какие— второстепенную? Что следовало бы уже изучить, дабы облегчить решение вопроса следующему поколению, которое лицом к лицу столкнется с космическим пространством? По-видимому, в то время эти «блажные» вопросы занимали только двух человек — К. Э. Циолковского и меня. — Еще одна неприятная неожиданность ждет звездоплавателя в мировом пространстве — это лучи Гесса1,— как-то сказал Константин Эдуардович.— Они, эти лучи, вне земной атмосферы могут быть ядовитыми и грозить человеку гибелью. — Так нужно найти защиту от них. Да, прочную защиту, эквивалентную толщине земной атмосферы! Вот тоже важнейший вопрос космонавтики. Самой прочной защитой от потока космического излучения он считал не свинцовые экраны, весящие много тонн, а магнитные поля, образуемые особым распределением на поверхности космического корабля сильных электромагнитов. Эти поля должны будут ловить движущиеся частицы и предохранять космонавта от вредного излучения Космоса. — Прекрасная идея,— говорил я,— но до ее воплощения еще следует узнать, что представляют собою эти частички, какова их масса, с какой скоростью они движутся и каков их заряд. После этого можно будет рассчитать силу необходимого для их торможе¬ния магнитного поля. — Да, да. Мы еще так мало знаем о пенетрантном излучении. Но все же... Нельзя ли уже теперь кое-что предпринять, чтобы выяснить действие этого излучения на живые объекты, ну хотя бы на уровне моря? Подумайте, Александр Леонидович, очень вас прошу, это так необходимо для космонавтики. — Допустим, что кое-что мы можем выяснить на Земле, на ее поверхности, но это будет далеко не все, что надлежит знать звездоплавателю. Не так ли, Константин Эдуардович? За атмосфер¬ным панцирем человека будут ждать многие сюрпризы, о которых мы на поверхности Земли и понятия не имеем. Если следовать идеям, которые сейчас разрабатывает К. Стёрмер, то вокруг Земли должны существовать особые зоны наиболее сильных радиации, ограниченные магнитным полем Земли. Потоки звездных и солнечных корпускул, попадая в эти магнитные поля, должны образовывать зоны сверхмощной радиации, которые пока что мы не умеем воспроизводить в наземных лабораториях. Модельный опыт Биркелэнда в счет не идет. А особый поток солнечных корпускул, выбрасываемых возмущенными местами на Солнце и летящих в пространство подобно факелу со скоростью 1500 километров в секунду? Что будет с космонавтом, когда он попадет в такой поток? В настоящий момент мы даже не можем предсказать всего того, что ожидает организм человека в околосолнечном или межзвездном пространстве! — Но,— продолжал я,— я согласен с вами, что кое-что уже и в наши дни можно сделать, дабы ориентироваться в этом вопросе. — Подумайте, Александр Леонидович, какой бы следовало поставить опыт с живыми объектами, чтобы решить этот вопрос или ближе подойти к нему. Может быть, Калужское гороно поможет нам в этом отношении, а я пойду с вами похлопотать о средствах для такого важного опыта. Предложение К. Э. Циолковского было более чем наивно, но по складу своего мышления он допускал, что в местных условиях, не имея ровно ничего для такого сложного эксперимента, можно тем не менее что-то сделать. Он верил, что я что-нибудь сделаю, что-либо изобрету, он верил в мои экспериментальные способности. Но, по правде говоря, я был тогда весьма обескуражен. И только через несколько дней добрая мысль озарила эту темную область. Я по¬мчался к Константину Эдуардовичу, чтобы рассказать ему о пришедшей мне на ум идее. Не все делается и открывается сразу. Даже мельчайшие открытия имеют историю, уходящую в глубину прошлого. Так и история открытия пенетрантного, или проникающего, излучения приводит нас к самому началу текущего века, когда физики Ч. Т. Р. Вилсон в Англии, И. Эльстер и Г. Гейтель в Германии показали, что разрядка электроскопа наблюдается даже при самой тщательной изоляции и помещении его в герметически замкнутый сосуд. Причина этой разрядки заключается в образовании внутри замкнутого сосуда газовых ионов. Причины появления газовых ионов в герметически замкнутом сосуде были непонятны, однако было очевидно, что ионизация вызывается какими-то проникающими лучами, например гамма-лучами или рентгеновскими. Доктор Вилсон впервые, исходя из своих опытов, допустил, что ионизирующее излучение представляет собой излучение внеземного происхождения и отличается чрезвычайно большой проникающей способностью. Следующий этап исследований был отмечен работами, показавшими, что интенсивность ионообразования в замкнутом сосуде убывает при условии окружения сосуда толстым слоем вещества. Земное или внеземное происхождение проникающего излучения не было установлено. В 1911 году Симпсон и Райт показали существование заметного ионизационного тока над поверхностью моря, хотя содержание радиоактивных веществ в морской воде крайне незначительно. Дерзкая гипотеза о внеземном происхождении проникающего излучения получила некоторое подтверждение. Очень важным этапом в деле расшифровки этой загадки были опыты профессора Альберта Гоккеля (1910—1911), который, подня¬вшись на воздушном шаре на 4 тысячи метров над уровнем моря, впервые обнаружил, что с высотой концентрация ионов не уменьшается. Опыты профессора Гоккеля встретили возражения. Большинство ученых думали, что он ошибся. Внеземное происхождение ионизирующей радиации было твердо установлено в 1912—1913 годах мужественным и энергичным исследователем профессором Виктором Гессом в результате опасных полетов на воздушном шаре и электрометрических измерений на высоте до 5 тысяч метров над уровнем моря. В. Гесс впервые дока¬зал, что ионизационный ток после достижения некоторого минимума резко возрастает с высотой. Этот исследователь мог с большой долей вероятности утверждать, что возрастание ионизационного тока с высотой обусловлено проникающим излучением внеземного происхождения. Внеземные лучи получили название «Лучи Гесса», однако следующим поколением это название было незаслуженно забыто. Позже, именно в 1916—1919 годах, физик Кольхестер полностью подтвердил опыты В. Гесса во время неоднократных полетов на высоте до 9200 метров над уровнем моря. Он обнаружил возрастание ионизационного тока в 80 раз по сравнению с величиной тока на уровне моря. Замечательные исследования Гecca и Кольхестера снова породили споры о внеземном происхождении проникающего излучения. Милликен, Гофман и Бегоунек (1923—1926) оспаривали существование космического излучения. В 1925 году советский ученый Л. В. Мысовский обнаружил космические лучи под слоем воды. Это было важным подтверждением работ В. Гecca. Проведенные Гессом в 1926 году новые измерения вторично и в окончательной форме установили существование космического излучения. Мировая пресса была наполнена статьями о проникающих из Космоса таинственных лучах. О них писали не только в специальных журналах, но и в научно-популярных, в широкой прессе. Что это за излучение? Что несет оно людям из космического пространства? Имя Виктора Гecca было в 1926 году у всех на устах, ибо, как это явствовало из научных сообщений, лучи Гecca идут из Космоса и доходят до биосферы, где живет человек, правда, доходят в ослабленной форме. Обложившись статьями о пенетрантной радиации, как в те времена еще называли космическую радиацию, я весь остаток майских дней 1926 года посвятил обдумыванию предложения К. Э. Циолковского. Как в земной лаборатории осуществить такой опыт? Возможно ли это вообще? Никаких приборов для учета космической радиации у нас не было, и, может быть, к лучшему. Поэтому надо было использовать биологические детекторы космических лучей, хотя научная литература ничего не говорила об отзывчивости живой ткани на космические излучения. Надо было потратить много времени и сил... Ясно было лишь то, что если лишить живую ткань вторичных частиц, то некоторые ее нормальные функции должны естественно измениться. Но как? Насколько? И в какую сторону? Именно этот вопрос и предстояло решить. Я допускал, что вторичное космическое излучение, доходящее до Земли, воздействует на живую ткань совершенно определенным образом. Тенденцию этого воздействия надо было выяснить. Таким образом, размышления в конце концов привели меня к необходимости в первую очередь осуществить возможный в земных условиях опыт — опыт диаметрально противоположного характера: проследить на живых объектах влияние уменьшения интенсивности пенетрантной радиации, которого можно было достичь с помощью слоев свинца. Свинец же в Калуге имелся. Это я знал. Я немедленно написал письмо в Москву моим друзьям и попросил их поддержки и ходатайства перед калужскими властями. Нужно отдать должное Лаборатории зоопсихологии и, в частности, Владимиру Леонидовичу Дурову и Александру Васильевичу Леонтовичу, что они за своими подписями направили письмо в Калужский облисполком и просили предоставить мне во временное пользование необходимое количество свинца для серьезных научных исследований. Днем позже я получил аналогичное письмо из ректората Московского университета, написанное по просьбе Г. А. Кожевникова. Много ли нашлось бы в Москве людей, которые поставили бы свои подписи под ходатайством такого рода? Только люди истинной науки, как академик А. В. Леонтович и профессор Г. А. Кожевников, или люди, глубоко уважающие науку, как В. Л. Дуров, могли без особых рассуждений пойти на такое ходатайство, ибо знали, что наука обладает не учитываемыми сегодня возможностями, которые завтра будут считаться уже тривиальным фактом. Дня через два-три после получения ходатайств мы с К. Э. Циолковским бодро направились в гороно для переговоров об опытах. Не без некоторой добродушно-иронической улыбки заведующий гороно выслушал нас и тут же решил вопрос в нашу пользу, ибо вышестоящая организация по телефону дала свое согласие. Необходимое количество свинцовых плит было предоставлено в мое распоряжение на три-четыре месяца. В течение нескольких дней четверо рабочих того же учреждения, где находился свинец, были заняты постройкой свинцового домика высотой до 1,45 метра над поверхностью опытной посуды, и не только над поверхностью, т. е. по вертикали, но и точно такой же толщины по горизонтали. Это обеспечивало ровное торможение в свинце космических лучей, падающих на Землю по дуге в 1800. Контрольный домик был сделан очень просто: это был деревянный ящик, заваленный со всех сторон слоем земли в 75 сантиметров. О массивности свинцового домика можно судить хотя бы по тому, что для помещения внутрь домика нескольких чашек Петри, пробирок, химических стаканчиков и маленьких колбочек приходилось с боковой стороны вынимать свинцовые «кирпичи» общим весом более тонны. Контрольный домик был сооружен рядом. Над обоими домиками был сколочен двускатный, деревянный, покрытый толем навес, полностью предохраняющий их от дождя и прямых лучей солнца. Внутри каждого домика помещался термометр, и, пока температура не была выравнена в опытной и контрольной камерах, опыты не начинались. По совету доктора В. И. Смирнова я пригласил волонтерку-лаборантку из клинической лаборатории железнодорожной больницы для подготовки стеклянной посуды и учета результатов опытов, что было очень важно в целях строгой объективности. Подсчеты производились мною и затем Марией Петровной Гурьевой независимо один от другого, причем цифры сличались после подсчетов. Методика опытов была самой обычной. Наученный горьким опытом, я боялся, как бы некоторые калужане не проникли в мои свинцовый и деревянный домики и не испортили опыты. С Марией Петровной договорились молчать. Крепко молчать. Когда же рабочие узнали о том, что может произойти покушение на опыты и порча их, появились добровольцы, и около домиков был разбит шалаш, а на шесте между домиками появилась большая доска с надписью: «Не подходить! Опасно!» Днем рабочие могли наблюдать за постройками из окон, а вечером брали у сторожа собаку и привязывали ее к шесту. Таким образом неприкосновенность опытных и контрольных установок была гарантирована. Но было одно важное обстоятельство, которое меня несколько смущало. Как я ни убеждал себя, что оно особого значения в текущий момент может и не иметь, тем не менее я был им обеспокоен и принял меры к его изучению. Дело в том, что для этих исследований было выбрано несколько неподходящее время. Циклическая деятельность Солнца в 1926 году повышалась. Среднее годовое число Вольфа было равно 63,9, а в 1928 году достигло максимального значения за данный цикл, а именно 77,8. Но экспериментатор всегда спешит и не может ждать еще несколько лет, пока деятельность Солнца окажется в минимуме. Что делать — такова участь всякого исследователя: он должен учесть решительно все, что может оказать влияние на его опыт, но ждать он не может, ибо время есть бездна, через которую не всякому суждено перешагнуть. Так было и со мною... Я понимал, что у меня два неизвестных в одном уравнении. Но надо было построить второе уравнение. Уже тогда я был достаточно эрудирован в области космической биологии, чтобы не допустить грубой ошибки. Это ощущение многообраз¬ного знания, соединенного с природной способностью к обобщению, давало мне уверенность в своих возможностях, которая буквально как бы расширяла мой мозг и требовала немедленной проверки и подтверждения. Я догадывался, что интенсивность космического излучения тесно связана с солнечной активностью и что по времени это излучение резко возрастает. Литература по этому вопросу была изучена мною досконально на пяти языках, которыми я владею — одними лучше, другими — хуже. Но ответа на мою догадку я получить нигде не смог, хотя перерыл, как говорится, всю литературу по этому, все еще новому вопросу. Тем не менее данную задачу надо было решить. Пространные и дружеские письма, полученные мною от академика В. Я. Данилевского7 и профессора А. В. Репрева8, от академика Ш. Рише9, профессора Ш. Нордмана, Ж. Гадэ и других, вынуждали меня задуматься над этим предметом. Явления природы оказались более сложными, чем об этом можно было думать. Эти выдающиеся ученые поддерживали мои идеи полностью. Отчасти этот вопрос разрешался уже тем, что моим биологическим тестам я противопоставлял абсолютно такой же контроль. Мое увлечение медицинской и демографической статистикой, а также микробиологией давало мне возможность неожиданных и необычайных проверок своих допущений. С другой стороны, я был ведь и астрофизик. Я снял со шкафа тяжелейший ящик с сильным телескопом Секретана и, прикрепив штатив к плоскому участку крыши дома, в течение нескольких дней до и затем во время опытов всматривался в поверхность Солнца. Она мне не внушала опасений, хотя и была неспокойна. Это не был максимум 1917 года. Тем не менее лишь сравнительно небольшие группы пятен, отсутствие полярных сияний и геомагнитных бурь говорили, что можно пойти на некоторый риск и организовать опыт и что слишком больших интенсивностей космического излучения может еще не быть, т. е. таких интенсивных, которые могут сгладить все результаты опытов, приравняв опыт к контролю. Теперь мы знаем, что солнечные бури генерируют коротковолновые (рентгеновские и ультрафиолетовые) излучения, которые в свою очередь усиливают процессы ионизации в ионосфере. Беспокойные места на Солнце выбрасывают в мировое пространство поток частиц, движущихся со скоростью тысяча и более километров в секунду и вызывающих при попадании в атмосферу геомагнитные бури и северные сияния. Кроме того, беспокойные места на солнечной поверхности вызывают мощное радиоизлучение, влияющее на радиолокаторы и радиотелескопы. Исследования показывают, что при таком состоянии поверхности Солнца она выбрасывает частицы с энергией, примерно равной ста миллиардам злектронвольт. Напряженность магнитного поля на Солнце в такое время достигает миллиона эрстед. Методика опытов была мною тщательно разработана, приготовлены чашки Петри, пробирки и колбы, среды, стерильные шпатели, мерные пипетки, растильни с фильтровальной бумагой и все прочее. Штаммы вульгарных микроорганизмов я приготовлял сам в своей лаборатории, штаммы патогенных бактерий и кусочки раковой опухоли в питательном растворе приносила Мария Петровна из лаборатории больницы. Под собственную лабораторию мы оборудовали маленькую комнатку, в которую я привез свой термостат, стол и два стула. Агар-агар и мясо-пептонный бульон мы готовили тут же. Опыт следовал за опытом. Результаты более чем трехмесячных исследований дали основание считать, что пенетрантное излучение производит подавляющее действие на деление дрожжевых клеток, прорастание семян и рост нормальных и патогенных тканей и колоний микроорганизмов, ибо в свинцовом домике рост колоний микроорганизмов и дрожжевых грибков на элективных средах, прорастание семян и рост тканей увеличивались при условии, что температура воздуха и барометрическое давление в опыте и контроле были абсолютно одинаковыми. Особенно яркая разница обнаружилась в скорости роста коло¬ний ряда вирулентных и патогенных микроорганизмов. Опытные чашки почти всегда показывали резко усиленный рост по сравне¬нию с идентичным контролем. При каждом эксперименте заклады¬вались по две пробы в опыт и контроль, и каждый раз обнаруживалось большое число делений в опыте. Доктор С. А. Лебединский несколько раз присылал с медицинской сестрой из хирургического отделения больницы кусочки раковой опухоли в питательной среде, и каждый раз после гистологического анализа оказывалось, что раковые клетки под свинцовым экраном обнаруживали более быстрый рост, чем в контроле. Семена ряда культурных растений (например, бобовых и др.) также показали большую энергию перерастания сравнительно с контролем. Это было не только замечательно, но и статистически достоверно. Я был уверен, что обнаружил новое явление в науке о жизни, на самом же деле все это было не более чем робким началом. Обобщая полученные данные, можно представить следующую табличку: Контроль... 100%; все опыты... от 120 до 450%. Исследования показали несомненную чувствительность живых клеток к космическому излучению. Уже некоторый дефицит частиц, составляющих космическое излучение, оказался сильнейшим факто¬ром, ускорившим основные процессы жизнедеятельности клеток — ее рост и деление. Теперь надо было найти этому явлению удовлетворительное объяснение. Тогда я сделал предположение такого рода. За многие миллионы лет, прошедшие со времени зарождения жизни на Земле, атмосфера ее постепенно изменялась, прежде чем дошла до современного нам состояния. И это изменение состава атмосферы с одновременным изменением ее плотности не могло не повлиять на степень проницаемости до биосферы космического излучения. В древние времена в атмосфере было больше углекислоты, водяного пара и хлористо-водородной кислоты. Углекислота составляла ранее 0,01 или 0,02 нашей атмосферы, в то время как теперь она составляет 1/2500, т. е. в отдаленные геологические (юрский и меловой) периоды количество углекислоты было в 50 или 25 раз больше того, которое имеется в настоящее время (Н. И. Бекетов). Соответственно с этим обстоятельством более плотная атмосфера Земли задерживала в значительной степени космическое излучение, что спо¬собствовало, по-видимому, как быстрому делению живых клеток, так и росту живой ткани. Может быть, это обеспечивало растительным и животным организмам большую распространенность и несравнен¬но больший рост. В самом деле, ископаемые наземные животные тех отдаленных периодов отличаются гигантскими размерами (брахиозавры, стегозавры, тиранозавры-рексы и т. д.), каких не знает уже наше время, если не считать глубоководных животных. Под тысячами метров воды, где царит полный мрак, было обнаружено, что чудовища профундальных и абиссальных, или глубоководных, областей океанов имеют исполинские размеры. Ихтиологи относят их к потомкам первобытных существ, живших на Земле сотни миллионов лет назад. Так, например, длина глубоководного кальмара достигает 28 метров. Когда я после серии опытов принес К. Э. Циолковскому сводную таблицу результатов, которая ясно говорила, что при экранировании космического излучения клеточное деление, тканевый рост и рост колоний микроорганизмов значительно увеличиваются, то он спросил: — Как же следует рассматривать полученные результаты с точки зрения  звездоплавателя? Хорошо это или плохо, что космическая радиация тормозит развитие микроорганизмов, замедляет деление клеток и т. д.? Объясните это, пожалуйста. — К сожалению, на ваш вопрос ответить трудно, ибо как замедление, так и ускорение могут быть факторами неблагоприятными. Вопрос заключается в том, какова величина этого замедления: оно может быть патологическим или безвредным. И это надлежит выяснить на целых организмах. Мои опыты показали лишь то, что одноклеточные организмы и некоторые ткани небезразличны к космическому излучению. Следствий из опытов вытекает немало, но каждое следствие должно быть экспериментально проверено. А для этого нужен целый институт... — Что ж, Александр Леонидович, кому нужен целый институт, а кто-то может обойтись и без института. Одна часть проблемы действия пенетрантной радиации выяснена. Вы положили начало новой науке — космической биологии. Поздравляю вас с успехом. Ваше заключение я считаю правильным. Усиление роста в два, три, а то и в четыре раза отличается достоверностью. Предположения о какой-либо ошибке не могли иметь места, ибо если опыт не был нарушен по вине экспериментатора (например, засорение чашек Петри и т. д.), то результаты оказывались идентичными: экранирование пенетрантного излучения во всех случаях приводило к более быстрому росту по сравнению с контролем. Если торможение пенетрантной радиации в свинце увеличивает органический рост, то ее наличие в космическом пространстве должно будет уменьшать его. Что это значит биологически? В этом вопросе вся суть дела. Постарайтесь дать ответ на него. Замедление роста и деления клеток, подавление жизненных функций адекватно замедлению времени... Тут ваши опыты в известной степени перекликаются с идеями, вытекающими из преобразований Лоренца. Нам надо будет совместно с вами впоследствии рассмотреть этот вопрос. Он уже может иметь к звездоплаванию прямое отношение. Время, пространство, движение и жизнь безусловно функционально связаны между собою. Но как? Вот благодарная тема для наших дальнейших собеседований. Впрочем, я-то стою на позициях прошлого века. Сами знаете... Эти мысли долгое время беспокоили нас, и Константин Эдуардович нередко любил возвращаться к ним и обсуждать их со всех сторон. Иногда мы приходили к самым нелепым заключениям. Приведя в порядок записи опытов, составив сводные таблицы, дав описание и статистически обработав цифровые материалы, я сделал попытку опубликовать их в нашей научной прессе. Увы, ни один из отечественных научных журналов (а я посылал свою работу поочередно в три журнала, в том числе в журнал Академии наук) не принял моей статьи — настолько результаты опытов показались не¬ожиданными... или, может быть, неубедительными. Но в декабре 1926 года неожиданно появилась возможность устного представления этой работы. В начале декабря я получил приглашение от председателя Оргкомитета Пятого съезда русских физиков профессора Н. П. Кастерина — физика, открывшего дисперсию звука, и секретаря С. И. Вавилова10, будущего академика и президента Академии наук, присутствовать на съезде, чем я и не преминул воспользоваться. Этих людей я хорошо знал еще по Физическому институту на Миусской площади, основанному про¬фессором П. Н. Лебедевым и в то время руководимому академиком П. П. Лазаревым, признанным биофизиком. Да и сам С. И. Вавилов впоследствии старался квантовые флуктуации света увидеть собственным глазом! Эти «кванты света» мне тогда еще демонстрировал физик Лифшиц у себя дома на Малой Бронной улице. Семнадцатого декабря я сделал вне программы пятнадцатиминутный доклад на совещании электромагнитной секции съезда в присутствии большого числа приглашенных. Тема моего доклада была очень охотно поддержана многими физиками, в том числе профессорами А. О. Бачинским, В. К. Аркадьевым, Н. П. Кастериным и другими, с интересом относящимися к моим биофизическим и космобиологическим работам в течение ряда лет. Конечно, не обошлось без пререканий. Докладчики ратовали за увеличение числа докладов. Электромагнитная секция съезда была насыщена сообщениями, а мой доклад заранее не был запланирован, поэтому были лица, возражавшие против него, тем более что он по содержанию был скорее биофизическим, чем физическим. Только решительное вмешательство профессора Владимира Константиновича Аркадьева помогло мне ознакомить физиков с моими опытами и показать, насколько биологические процессы тесно смыкались с физическими явлениями. — Обязательно настаивайте на пятнадцатиминутном докладе,— ободрил меня мой знакомый радиотехник — профессор Михаил Александрович Бонч-Бруевич11. Еще в апреле 1926 года я прочел в его присутствии два доклада на тему «Нарушения в работе аппаратов связи под воздействием космических и геофизических факторов», и мы имели с ним длительный разговор на эту тему как в Главной геофизической обсерватории, так и в Научно-техническом отделении Народного комиссариата почт и телеграфа (НКПиТ). Радиоинженер А. Л. Павлов в журнале «Связь» (№ 23 за 1925 год) посвятил этим работам хорошую статью «О массовой научной работе». — Мы хотим узнать от вас, как действует проникающая радиация на живую клетку,— сказал мне профессор Владимир Константинович Лебединский.— Ведь открытие такого рода имеет значение и для физики — для изыскания способов защиты... А. Л. Чижевский Я стоял рядом с В. К. Аркадьевым, когда он говорил с членами президиума съезда о необходимости ознакомления с моим докладом физиков. Одним из аргументов был следующий. — В конце концов,— сказал он,— все физические явления призваны так или иначе служить человеку. Школа Бонч-Бруевича, представленная на конгрессе, служит человеку своей связью между одним человеком и другим, передачей событий, музыки, докладов. Магнитные работы моей группы также в конечном результате имеют единую цель — служить человеку. Профессор Чижевский занимается вопросами влияния физических факторов на биологические процессы. Академик Лазарев, да и мы все поддерживаем его исследования и считаем их равно важными как для физики, так и для биологии. Биологи не хотят признать ценность работ Чижевского, так как биология еще не доросла до широких обобщений, лежащих в основе этих работ. Физики же открещиваются от этих работ, ибо не хотят соприкасаться с биологическими работами, и, вообще говоря, биофизика у нас еще не в моде. Но не пройдет и десяти лет, и биофизики выйдут на новую дорогу, и физики чистой воды примут в ней участие — конечно, не без сопротивления. — Конечно,— улыбаясь сказал Сергей Иванович Вавилов,— но в данном случае мы можем пойти на уступку. Профессору Чижевскому безусловно надо предоставить слово. — И хотя бы уже потому, что он прежде всего физик,— быстро добавил В. К. Аркадьев,— он ученик А. А. Эйхенвальда, Ю. П. Вульфа, А. П. Соколова. — Не стоит спорить! — послышалось из президиума. В аудиторию Физического института МГУ, отведенную для работ электромагнитной секции, неожиданно пришло много народу, явились физики других секций. Когда я начал говорить, из соседних аудиторий явилось тоже немалое число физиков, которые со вниманием рассматривали развешанные мною диаграммы. Меня радовало такое внимание физиков, и я с удовольствием повторял те места доклада, которые были неясны, или уточнял детали установки. Но самым интересным было то, что никто из присутствующих не возразил мне, никто не увидел в моей методике недостатков. В небольшой дискуссии, разгоревшейся после доклада, были поставлены вопросы: сколько процентов пенетрантного из¬лучения задерживает слой свинца, как я вычислил вероятность биологического действия пенетрантной радиации и ошибку и на¬сколько она мала и т. д.? Однажды осенним вечером 1926 года, зайдя к Константину Эдуардовичу, я познакомился у него с молодым человеком, который оказался преподавателем биологии в одном из наших южных высших учебных заведений, Шевченко Александром Никифоровичем. К. Э. Циолковский уже успел рассказать ему об опытах, и Александр Никифорович сразу же набросился на меня с расспросами. — Итак, значит, астрономия связывается с биологией! Я поражен вашими результатами: сделано в Калуге! Это — поэтично. О, шин век — век консолидации наук! Это выражение «консолидация наук» я помню до сих пор. Вообще А. Н. Шевченко любил прибегать к галлицизмам. Но ему все прощалось за его восторженность и любознательность. Уже через десять минут после моего прихода он уговорил меня показать ему свинцовый домик и обещал рассказать о моих скромных опытах некоему Леониду Андренко, астроному и философу, которого знает «вся заграница». Я вспомнил об Андренко. С ним я познакомился примерно за несколько месяцев перед этим за чаепитием у Николая Александровича и Ксении Александровны Морозовых в Ленинграде. Это был молодой человек невысокого роста, худощавый, с горящими глаза¬ми. Он увлекался астрономией и впоследствии прославился как составитель карты Венеры. Известно, что до Андренко карта нашей прекрасной утренней звезды была нарисована Бианчини в 18 веке и затем после Андренко французским астрономом Камю в 1932 году. Карта Леонида Андренко имела много деталей и была в 1935 году опубликована в Барселоне. Известный английский исследователь Венеры астроном Патрик Мур в обстоятельной книге «Планета Венера» (Нью-Йорк, 1959) упоминает о карте Л. Андренко. Итак, имя и фамилия прославленного лица мне были уже тогда знакомы. Отказать столь восторженному человеку, как мой новый знакомый, я не мог. Словом, на другой день мы вдвоем отправились осматривать мою установку, которую в ближайшие дни должны были уже разобрать... Все приводило в восторг молодого энтузиаста: и свинцовый домик, и контрольная камера, засыпанная землей, и внимание к моим опытам рабочих и администрации. Александр Никифорович делал какие-то зарисовки в блокноте и стенографировал мой рассказ, как и почему я решился на организацию такого тяжелого опыта. Он владел стенографией, и я позавидовал его умению запи¬сывать речь изящными крючками. Перед отъездом из Калуги он побывал у меня, познакомился с лабораторией и взял экземпляр моей рукописи, чтобы показать ее Л. Андренко. К моему искреннему удивлению, месяца через три я получил запрос (нечто вроде небольшой анкеты) из Астрономического общества Франции за подписью вдовы знаменитого астронома и популяризатора Камилла Фламмариона, книгами которого я зачитывался в отроческие годы. А в конце апреля 1927 года почтальон вручил мне вложенный в картонный цилиндр великолепный диплом на звание действительного члена Астрономического общества Франции от 6 апреля за подписью мадам Фламмарион и академика Феррье. В сопроводительном письме говорилось, что Астрономическое общество Франции «отдает должное моим смелым исследованиям, которые впервые связывают астрономию с биологией». Позже я узнал, что все это было делом рук Л. Андренко, который переслал мою работу мадам Фламмарион, и последняя прочитала ее на очередном заседании общества. Это заседание происходило 2 марта 1927 года в Сорбонне, в большой аудитории имени Рене Декарта. С докладом о моих работах выступила мадам Фламмарион, и содокладчиком был астроном Медонской обсерватории Г. Бальде. «Александр Чижевский, биофизик,— значилось в протоколе,— удостоен чести присвоения звания действительного члена общества. Кроме того, я узнал, что за мою кандидатуру голосовали известные французские ученые: академик Э. Фишо, астрономы Парижской обсерватории Пьер Салд, Жюль Байо, С. Ле Морван, профессор физики Анри Шретьен и другие. Я был смущен столь широким признанием научного значения моих скромных исследований. Наконец, из Франции от ряда астрономов, биологов и врачей я получил письма с поздравлениями и просьбой прислать «оттиск» именно этой работы, которую, кстати сказать, никто не принимал для опубликования. Видя безнадежное положение с обнародованием моей статьи на родине, я решил опубликовать ее во Франции в знак того, что французы первые отметили именно эту мою работу. Статья под заглавием «Космическая радиация как биологический фактор. Результат экспериментальных исследований о влиянии космической радиации — солнечной и звездной — на клетки и ткани» была значительно сокращена и с большим опозданием опубликована в Тулоне. Я упомянул в названной статье о солнечной радиации не случайно, так как допускал, на основании расчетов, что во время крупных солнечных извержений Солнце становится источником космического излучения. Это допущение, сделанное еще в 1920-1921 годах, получило экспериментальное подтверждение только спустя более четверти века (Г. Шенфер и др.). Мой труд получил положительную оценку со стороны некоторых видных ученых, после чего я был в начале 1929 года избран почетным членом Международной биологической ассоциации (Франция), которую я предложил назвать биокосмической. Как только я получил извещение об этом избрании и узнал из устава ассоциации, что ее члены имеют право выдвигать кандидатуру в члены этого общества, я немедленно подал голос за Константина Эдуардовича, который впервые обосновал возможность космических путешествий и который тогда же был избран. Кажется, одновременно за него подал голос и Л. Андренко. Это избрание смягчило тяжелые дни, которые пришлось Константину Эдуардовичу пере¬жить весной 1929 года. Просматривая недавно свою, сохранившуюся после военного времени «письмотеку» за старые годы, я нашел давно забытое письмо от 3 ноября 1935 года ко мне Ж. Эстура из Солье-Пон (Франция), редактора бюллетеней «Журнала Международной биокосмической ассоциации», со следующим отзывом о К. Э. Циолковском: «Циолковский — убежденный друг космической биологии, знаменитый исследователь — умер, и мировая пресса не отдала ему должных почестей. Это — досадно: он заслуживает большего, чем это. Он был новатор во стольких областях, и я прошу о присылке статьи о нем из России, чтобы составить его точную биографию. Он регулярно присылал мне все, что издавал! Будем же трудиться до конца дней своих, как это делал он, подавая пример мудрости и презрения к тщетной славе!» Может показаться неправдоподобным, но моя работа, опубликованная в Тулоне, оказала еще одно очень серьезное воздействие на врачебное общественное мнение Франции. Основываясь на ней, во Франции заговорили о необходимости организовать Международный институт для изучения космических, солнечных и земных излучений и их биологического и патологического влияния. Институт этот после долгого подготовительного периода был основан в начале 1932 года, и я был избран не только в почетные члены Президиума, но и в его члены-основатели наравне с тремя видными деятелями французской науки — академиком Эсклансоном, директором Парижской астрономической обсерватории, доктором Фором, членом Генуэзской академии медицины и доктором М. Пьери, профессором медицинского факультета Лионского университета. Институт был организован при медицинском факультете Лионского университета. Почетными членами этого Международного института были: профессор д'Ажамбуйя (астроном Парижской обсерватории), академик Ж. Шарко12, профессор Дюо (медицинский факультет в Лилле), доктор Фово де Курмель (член Общества сравнительной патологии Франции), профессор Гюйяр (медицинский факультет в Лионе), профессор Жиро (медицинский факультет в Монпелье), академик Марсель Лаббе (член Парижской медицинской академии), профессор Жан Лепинь (декан медицинского факультета Лионского университета), академик Лесаж (член Парижской медицинской академии), академик О. Люмьер, доктор Маскар (директор Лионской обсерватории), астроном и синоптик Мемери (директор Метеорологической обсерватории в Талансе), профессор Мури-кан (медицинский факультет в Лионе), доктор Альберт Надон (президент Астрономического общества в Бордо), профессор Пеш (медицинский факультет в Монпелье), сенатор доктор Н. Пенде (профессор Генуэзского королевского университета), профессор Перрен (медицинский факультет в Нанси), доктор Кениссе (Астрономическая обсерватория в Жювизи), профессор Ж. Реньо (Военно-медицинская академия). Кроме меня и итальянского сенатора, известного эндокринолога Н. Пенде, все остальные почетные члены были французами. Из перечня видно, что французские медицинские работники охотно объединились с астрономами. Такой замечательный симбиоз возник впервые в истории. Действительно, моя статья была первой печатной работой в научной литературе, которая устанавливала действие космической радиации у земной поверхности на биологические процессы. Это дало мне моральное основание выступить в печати еще с двумя статьями, вытекающими из первой, а именно: «Астротерапия легочных заболеваний» (1929) и «Возможность применения некоторых космических излучений в терапевтических целях» (1930). Статьи эти показались настолько смелыми по своим далеко идущим выводам, что даже французский научный либерализм их не принял, и они были помещены моими французскими коллегами в сокращенном виде в экзотических африканских журналах. Но не все ученые были так сверхосторожны. Моя работа об астротерапии получила не только одобрение, но и прекрасные отзывы в медицинской печати. Профессор Виктор Дельфино опубликовал статью «Звездные излучения и медицина будущего». В том же году моя работа вышла на испанском языке в Сантьяго-де-Куба. Наконец французская медицинская пресса откликнулась на эти идеи. Профессор медицины Жюль Реньо поместил в 1930 году резюме моей работы в редактируемом им журнале. Несколько позже об этих работах очень благосклонно писал проф. Ани Диас из Рио-де-Жанейро. Но это еще не все... Однажды в 1929 году я решил проверить свои выводы относительно биологической роли солнечных извержений. С середины апреля по июль я повторил те же эксперименты в измененной обстановке и получил результаты, показавшие, что солнечные импульсы являются фактором, воздействующим на рост колоний микроорганизмов. Моя работа была проверена д-ром М. Фором в двух парижских микробиологических лабораториях и привела к тем же результатам. За эти исследования Лионский и Нансийский университеты удостоили меня почетных званий. Не могу не отметить благородную инициативу, проявленную в этом отношении профессорами М. Пьери (Лион) и Ф. Лассером (Нанси). Может быть, следует отметить, что при избрании меня в число членов Колумбийской академии наук специальная комиссия в своем меморандуме особо отметила мои работы по обоснованию новой науки — космической биологии. Нелишним будет вспомнить, что уже в те годы мой друг казанский врач-микробиолог Сергей Тимофеевич Вельховер начал совместно со мной вести систематические наблюдения за изменчивостью метахромазии и ростом коринебактерий и нашел те же закономерности, к которым пришел и я. С тех пор мои данные были подтверждены и в других работах, но эти основополагающие исследования оказались крепко забытыми, забытыми, как это ни парадоксально. Теперь пришло время напомнить о них тем, у кого столь короткая память. «Эффект Чижевского — Вельховера» ожил на страницах научных журналов. Итак, когда я вручил оттиски моих «африканских» статей К. Э. Циолковскому, он возликовал и одновременно вознегодовал. - Не может быть национальной науки — достижения науки должны принадлежать всему человечеству! — воскликнул он.— Наука, абсолютно интернациональна! Вспомните, об этом писал еще Антон Павлович Чехов! Эта мысль получила, в частности, воплощение в организации в СССР международных симпозиумов, международных конгрессов и Международного геофизического года, в которых наша страна принимала самое активное участие. — Как хорошо, Александр Леонидович, что вам удалось опубликовать хотя бы вкратце ваши космобиологические исследования и хотя бы в Африке. Ведь они — вклад в науку будущего. Теперь их и оценить-то никто не может, а пройдут десятилетия — и вашими работами будут гордиться. Скажут: это впервые было доказано русским ученым, который является основоположником новой на¬уки— космической биологии. Печатная публикация — это своего рода патент. Вот и я с некоторых пор (к сожалению, поздно) ввел такое незыблемое правило — брать патенты и опубликовывать свои статьи хотя бы за собственные гроши, иначе все мои мысли были бы утеряны и Циолковский превратился бы в ничто. А теперь этого сделать нельзя — мои брошюры лежат на полках многих российских библиотек, и со мной, хочешь не хочешь, придется считаться, когда наговорят о космонавтике. Вы должны также обратить на эту сторону фиксации научной работы должное внимание. Я вижу, что вы как будто пренебрегаете этим делом. Потом будете сожалеть. Публикуйте каждую мысль, которую вы находите заслуживающей обнародования. Иначе можете потерять все безвозвратно, и вашими мыслями воспользуются другие люди, дельцы от науки, ловкачи, которых хоть пруд пруди во все времена. Признание приходит к людям после смерти. При жизни им часто пользуются посредственности. К. Э. Циолковский спросил: — Что такое астротерапия и как вы думаете лечить звездными излучениями? Это — весьма поэтично... Трудный вопрос... но пофантазировать можно... В статье «Астротерапия легочных заболеваний» я писал так: «Космические лучи тормозят рост и развитие живой клетки. Следовательно, сделаем смелый вывод — попробуем ими лечить раковые опухоли... Конечно, все это пока гипотезы, допущения. Представьте себе аппаратуру для фокусирования космических лучей. На вершине самой высокой горы на Земле воздвигнуто здание. Собственно говоря, это не здание, а фокусирующий прибор с электрическими и магнитными линзами. Ведь электрические и магнитные поля должны управлять электрическими частицами, электронами и позитронами. Быстролетящие частицы, проходящие наверху площадь в двадцать пять квадратных метров, собираются в фокус площадью в трехкопеечную монету. Получается огромная «концентрация». Вот ею и следует воздействовать на живые объекты. Сперва ставятся опыты, тысячи опытов на животных, идет выбор дозы и т. д. Для создания таких необычайных линз потребуется большое напряжение и большая сила электрического тока. Мощность — вполовину какой-либо будущей Кавказской ГЭС... Но пока что это только слабо обоснованная фантазия! Ну, если хотите, здесь больше поэзии, чем науки, но что же это за наука, если в ней нет поэзии! Тогда это просто ремесло!» Допускаю,— продолжал я,— что может получиться как раз наоборот: может быть, «концентрированные» лучи Гесса будут не лечить, а вызывать раковые опухоли. И это может быть... Может быть, удастся установить, что в малых порциях эти лучи лечат рак, а в больших — способствуют росту раковой опухоли. Впрочем, может быть и наоборот. Вы видите, что я ничего не утверждаю, я высказываю мысль, я ищу... Право искать и высказывать идеи издревле разрешено человеку. — Казалось бы, так должно быть, но вы ошибаетесь,— сказал Константин Эдуардович.— Никакого такого права не существует, и вас будут бить за эти идеи, даже если вы окажетесь правы и облагодетельствуете человечество... — На последнее я не надеюсь, а получать удары — дело привычное! — Откровенно признаться, я рад тому, что этот африканский журнал, пожалуй, никто в СССР не получает... Это успокаивает меня... Подумать только: вы предлагаете лечить людей «концентрированным звездным светом» — вас поймут именно так, а не иначе и потому поднимут на смех. Врачи это делать умеют, хотя сами-то лечат слабо. Ну а теперь расскажите мне, думаете ли вы осуществить такие опыты... в горах? — О да, думаю,— ответил я,— но только после того, как вы установите регулярные ракетные сношения с Марсом. Константин Эдуардович рассмеялся. — Вы правы,— заявил он,— эти опыты вы скорее поставите на марсианских горах, чем на земных. У нас не разрешат! — А если и разрешат,— продолжал я,— так потом будут пол¬ века издеваться. Овчинка выделки не стоит. Ограничусь статьей... Мы помолчали. — А как все это интересно,— мечтательно произнес Константин Эдуардович,— интересно даже в том случае, если это наполовину фантастично! — Конечно, это все очень интересно, но пока мариновалась моя рукопись и печаталась эта статья, новая идея пришла мне в голову: нельзя ли лучи Гесса получить в земной лаборатории? — Да, да — вот новая идея, а что говорит расчет?— взволнованно спросил Константин Эдуардович. — Расчет говорит о такой возможности, но надо изобрести прибор-ускоритель... Это будет необычайная штука, силища! — Вы уже думаете о таком приборе? — Нет,— ответил я,— пусть этим займутся физики, а там будет видно... С некоторых пор физики учредили касту, подобно врачам, и считают, что в области своей науки никто не может ничего путного сделать, кроме них. Но они забыли, что существует биофизика. Скоро и биофизики учредят касту и не будут в нее пускать ни биологов, ни физиков. Дифференциация наук способствует кастовости, но кастовость не способствует научному прогрессу. Не думаете ли вы, Константин Эдуардович, что через пятьдесят — сто лет опять возродится натурфилософия, но уже на более высоком уровне, идя по спирали Гёте? — Да, пожалуй. Это случится тогда, когда придет час полного взаимопроникновения одних наук в другие, а это придет неизбежно. Тогда и может появиться натурфилософия как высшая наука об основных явлениях и процессах в Космосе. Мы еще долго говорили о проникающем излучении. Мы старались представить его наиболее наглядно в огромных космических масштабах. Я вспомнил вдохновенное повествование Николая Александровича Морозова о межзвездных магнитных полях как ускорителях и рассказал об этих новых грандиозных представлениях Николая Александровича. Мысли росли, увеличивались в объеме и достигали бесконечности. Мы представили себе пылающие новые и сверхновые звезды, выбрасывающие лучи по всем направлениям. И земная жизнь человека показалась такой маленькой, такой зави¬симой от этих всепроникающих лучей. Безмолвно все: и небо, и земля. Безлюдна отдалений вереница. В спокойствии, не плача, не моля, Спит человек, и лес, и гад, и птица. И в этот мир всеобщей тишины, Преодолев запретные пороги, Врываются тревожащие сны, Слетают прорицающие боги. Но тихо все, и нем наш разговор. Часы бегут законно за часами, Лишь синих звезд неодолимый взор Пронзает мир дозорными лучами. Вторую часть проблемы о биологического роли космического излучения на организмы, находящиеся в космическом пространстве, пришлось решать уже не мне. Меня не пригласили к участию в этих работах. Об этом просто-напросто забыли. Современное состояние вопроса о космическом излучении говорит о том, что это излучение состоит из очень сложных потоков быстрых частиц и интенсивных электромагнитных колебаний. Толщина свинца, равная 1,45 метра, не могла поглотить или хотя бы затормозить все компоненты вторичного космического излучения, но несколько их ослабила, и уже на это ослабление чутко реагировали живые клетки увеличением своего роста. Не думаю, что результаты опытов были неточными: во-первых, число опытов и объектов было статистически достаточным, чтобы применить к обработке материала методы вариационной статистики, и, во-вторых, интуиция исследователя говорила о том, что опыты дают верные результаты, ибо в опытах не было исключений и не было противоречивых данных. В настоящее время твердо установлено, что предохранение человека в космическом пространстве от ультрафиолетового и рент¬геновского излучений Солнца не представит особых затруднений. Что касается защиты от космических лучей, эта защита осуществляется на практике с большим трудом, ибо защитный материал должен обладать для этого чрезмерным весом и толщиной. Последующие работы подтвердили мое допущение 1926 года о том, что космическое излучение подавляет одни процессы, протекающие в живом организме, ускоряя другие. Не все ткани, органы или их системы одинаково отзываются на них. Основными компонентами космического излучения в космическом пространстве являются электроны и ядерные частицы, движущиеся с огромными скоростями. Было выяснено также, что быстрые частицы обладают по преимуществу положительным зарядом и потому являются ядрами атомов водорода. Позитрон в космических лучах обладает энергией в три миллиарда электронвольт и может образовать сто миллионов пар ионов в высших слоях атмосферы. Опасность космического излучения для организма человека, особенно в околоземном пространстве, может быть весьма серьезной, и поэтому уже теперь следует заняться вопросом о том, какие способы могут быть использованы для защиты от этого излучения экипажа космического корабля. Были сделаны расчеты толщины защитного экрана, исходя из того экспериментального факта, что наиболее эффективными в отношении торможения космических лучей являются материалы с малым атомным весом. Небольшой слой воды достаточен для торможения некоторой части тяжелых первичных частиц. Однако для торможения вторичных частиц потребуются значительно более толстые экраны. Наибольшая глубина, на которой производились измерения космического излучения, равна приблизительно 1408 метрам водяного эквивалента, или 124 метрам свинца. Это значит, что космическое излучение может проникать на еще большие глубины. Не будем останавливаться на тех элементарных частицах, которые обладают сверхпроницаемостью и пронизывают весь земной шар, как легкую кисею. В космическом излучении найдены и такие необычайные частицы, свойства которых в известной мере противоречат здравому смыслу и, по-видимому, гипотетичны. Как известно, излучение, состоящее из нескольких компонентов различной проникающей способности, поглощается различно: сперва отфильтровываются менее проникающие компоненты, затем, по мере прохождения больших слоев вещества, убывают более жесткие компоненты. Мягкая компонента космического излучения полностью поглощается многометровым слоем свинца. Жесткая же проходит и больше, постепенно убывая, но все же оставаясь еще заметной. Необычайная проницаемость жесткой компоненты космического излучения сквозь сотни метров свинца вынуждает задумываться над проблемой защиты при космических рейсах,— защиты совершенно необходимой, обязательной в биологических целях. Это в настоящее время понятно в достаточной степени, и многочисленные авторы в своих трудах уделяют внимание данной проблеме. Тем не менее только советские ученые могли в самое последнее время сказать новое слово по этому вопросу. Полеты на ракетах собак, крыс, мышей, микроорганизмов, дрожжей и изолированных тканей показали, что на больших высотах от поверхности Земли, где космическое излучение имеет значительную интенсивность, живые организмы не погибают за определенное время и возвращаются на Землю здоровыми. Однако о возможном последействии космического излучения в прессе не сообщалось. Несмотря на разнообразие материалов, собранных наукой по данному вопросу, мы не обладаем еще достаточными знаниями о параметрах радиационных потоков в космическом пространстве. В последнее время советским и американским ученым удалось подтвердить прозорливое высказывание К. Э. Циолковского об относительной безвредности космического излучения вне земной атмосферы, но только на определенном удалении от Земли. Советские ракетные корабли с различными животными, насекомыми, растениями, семенами, грибками, микроорганизмами и вирусами поднимались на значительную высоту и пребывали по нескольку часов в космическом пространстве, где космическое излучение уже достигает значительной интенсивности. Результаты советских исследований представлены акад. Н. М. Сисакяном13 в статье «Человек и Космос», помещенной на страницах газеты «Правда» в марте 1961 года. Существенным для меня явилось сообщение: «При исследовании роста культуры радиочувствительного штамма лучистого грибка (8594) его жизнеспособность (по количеству выживших спор и развившихся колоний) оказалась сниженной в 12 раз по сравнению с контролем». Это сообщение спустя 34 года после моих исследований в известной степени подтвердило их результаты. Несмотря на исключительно важные опыты, произведенные над живыми организмами в советских космических кораблях, их нельзя считать уже законченными. Наша наука осторожно подходит к вопросу о заатмосферном полете человека и стремится изучить самым тщательным образом малейшие опасности, которые могут подсте¬регать космонавта во время его путешествия. Не так поступают американские исследователи. Они торопятся. Вилли Лей в книге «Ракеты и полеты в Космос» сообщает следующее: . «С этой целью вот уже несколько лет воздушные шары «Скайхук» парят на максимально возможной для них высоте, подвергая небольших млекопитающих, заключенных в их гондолах, воздействию космических лучей. Результаты этих опытов полностью опровергают утверждение об исключительной вредности космиче¬ских лучей. На большую часть мелких грызунов однократное многочасовое пребывание у границ космического пространства не оказало никакого заметного влияния. Лишь у нескольких обнаружены небольшие участки седой шерсти, появившиеся, по-видимому, в результате поражения сильным первичным космическим излучением. Многое, разумеется, еще остается невыясненным, однако сейчас уже почти никто не боится подвергнуться воздействию космических лучей в течение нескольких дней». И далее: «Почти все согласны с тем, что кратковременное воздействие, измеряемое несколькими днями, не причиняет человеку почти никакого вреда. Но пока еще неизвестно, какая продолжительность воздействия будет для него опасной». Поседение шерсти говорит уже о многом. Значит, космическое излучение приближает старческие явления. Значит, возможно, что процессы старения человека в какой-то мере связаны с космическим излучением. Кто думал об этом? Кто экспериментировал в этой области? Видимо, опыты 1926 года были первыми, проложившими путь многим биологическим вопросам, на которые до сих пор еще не получены исчерпывающие ответы. Попытки выяснить влияние космических лучей на организмы продолжаются до сих пор, и не только в космическом пространстве в ракетах и спутниках, но и под землей. Удивительно, что человек еще до сих пор не успокоился! Он проник глубоко под землю, чтобы там искать то, что я в свое время искал под свинцовым экраном. И это случилось спустя тридцать пять лет после первых исследований. Человек неукротим! Он обречен вечно идти вперед и вперед, следуя призывам своего бунтарского духа. Вперед! И еще раз — вперед! Журнал «Неделя», № 35 стр. 17 от 27 августа 1961 года сообщил следующее: «Десять итальянских ученых недавно добровольно заточили себя на месяц в недрах пещеры Фаброза Соттана в Пьемонте. Они намерены всесторонне изучить влияние длительного пребывания под землей на организм человека, животных и растений. Группу возглавляет профессор Тулонского университета Сильвано Монетти. Ученые проникли на глубину 800 метров и заперлись там со всем своим хозяйством, приборами и с запасом продовольствия. Ученых, в частности, интересует такой вопрос: как отражается пребывание под землей на яйценоскости кур и на удоях коров? Окрестные крестьяне доставили ученым необходимых для эксперимента животных и птиц: двух коров, четырех овец, восемьдесят кур и цыплят и одного петуха. Находящиеся в пещере ученые тщательно и непрерывно ведут наблюдения за работой сердца, за изменениями в весе, кровяном давлении, за состоянием атмосферы и изменением влажности, а также за влиянием космических лучей на нормальные химические реакции. С поверхностью земли имеют телефонную связь». Говоря о поясах радиации вокруг Земли, нельзя не упомянуть о возможности существования вокруг Юпитера мощных поясов радиации во много раз большей интенсивности, чем земная. Допускают, что этот пояс расположен на высоте в несколько сот тысяч километров над поверхностью Юпитера и имеет значительную толщину. Существование пояса было установлено с помощью сдвоенных радиотелескопов, которые дали возможность обнаружить радиоволны, излучаемые электронами, движущимися с большой скоростью в магнитном поле Юпитера. Столь мощные пояса радиации вокруг Юпитера сегодня ставят под сомнение возможность проникновения космического корабля к поверхности этой планеты. Таковы границы, которые очерчивает сама природа отважным устремлениям человеческого духа. Но... только сегодня никто, однако, не рискнет утверждать, что эта преграда не будет преодолена завтра. Лучи Гecca... Небольшой швейцарский городок. Горы, покрытые снегом, озеро, вокруг сады. Ласковое голубое небо. Тишина. С тех пор прошло ровно полвека. Дверь открывается, на застекленную террасу выходит высокий, слегка сутулый, седой человек без шляпы, с палкой в руках. Он идет в сад по знакомой тропинке. Это знаменитый Виктор Гecc, чьим именем Швейдлер назвал космические лучи. Десятки отважных подъемов на неуправляемом воздушном шаре на высоту до пяти километров, произведенные В. Гессом в 1911-1913 годах, позволили ему впервые установить, что, начиая с трех тысяч метров, излучение становится особенно заметным. Кроме того, излучение это идет сверху. Это тоже установил он, но упорно называл открытые им лучи «ультра-гамма-излучение». Такое название не укрепилось в науке, но забыли и о «лучах Гecca». Они стали называться пенетрантными и затем космическими. Виктор Гесс — замечательный физик и знаменитый ученый — вот уже десятки лет живет в безвестности, на пенсии. Он принимает участие в некоторых работах, но его имя стоит вторым! В наше время большие люди сходят со сцены еще при жизни, если она несколько затягивается. Память, очевидно, стала короче. Человечество не очень-то поощряет такую долгую жизнь: уходи скорее, говорит оно, не задер¬живайся, тысячи голов и особенно ртов ждут твоего ухода, а ты все медлишь. Виктор Гесс медлит, он смотрит, как развивается, растет, увеличивается до космических размеров созданная им наука, его большое открытие. Вот уже космические корабли готовятся к межпланетным полетам, и лучи, носящие его имя, прилежно изучаются в сотнях институтов и лабораторий во многих странах. Его открытие нужно человечеству, но храброго автора открытия не знают. Его забыли. Даже маленькому швейцарскому городку невдомек, что в его стенах проживает знаменитость, чье замечательное открытие под другим названием, по прихоти случая, бессменно волнует тысячи голов в мире, многие из которых мнят себя первооткрывателями. Виктор Гecc садится на скамейку и смотрит в голубое небо Швейцарии. Он не все еще рассказал людям о своих лучах, но его уже не хотят слушать. Толпа вошла, толпа вломилась В святилище души... Ф. И. Тютчев Сегодня в небе необычайная тишина... Ни одного облачка. Ни одного облачка на памяти Виктора Гесса и Константина Циолковского.

 

Вход

Баннер