Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Конверт с маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


Марка Циолковский 1957 г
Марка Циолковский 1957 г


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


1 рубль 1987 г Циолковский
1 рубль 1987 г Циолковский


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Мировой авториритет и ... бананы PDF Печать E-mail

МИРОВОЙ ПРИОРИТЕТ И... БАНАНЫ

Но имеем и в нынешние веки злобною

завистью терзающиеся сердца к похищению чужих

владений.

М. В. Ломоносов

Несовместимые представления: мировой приоритет и... бананы! Вот в этом-то именно и заключается вся горечь переживаний, которые должны были угнетать и, наконец, поглотить без остатка Константина Эдуардовича Циолковского, не оставив в его душе места для занятий ракетодинамикой и космонавтикой. На мою долю, неожиданно для самого себя, выпала особая карта, по которой мне довелось смело и решительно взяться за трудное дело и перевернуть его от начала до конца, приняв на себя тяготы его ведения и все неожиданные последствия этого большого и ответственного шага. К сожалению, данный вопрос до сих пор не привлек внимания отечественных историографов звездоплавания. Итак, начнем... Однажды, ранней осенью 1923 года, просматривая в библиотеке Московского университета новые книги и журналы, я случайно наткнулся на сообщение, опубликованное в одном из американских популярных технических журналов, о том, что профессор Г. Оберт1 из Германии и профессор Р. Годдард2 из США заняты разработкой ракетного двигателя и вскоре предполагают запустить ракеты на сотни километров вверх, а может быть, и далее. В заметке говорилось, что оба профессора являются истинными основоположниками ракетной техники. Я же доподлинно знал, что основателем ракетодинамики является К. Э. Циолковский, и никто другой. От мгновенно нахлынувшей ярости я чуть не сломал карандаш. Какое безобразие: ведь еще в 1903 году Константин Эдуардович опубликовал в журнале «Научное обозрение», № 5, обширную, исчерпывающую по тому времени статью «Исследование мировых пространств реактивными приборами». В этой статье он дал подробный теоретический анализ движения тела в космическом пространстве. «Надо действовать решительно,— подумал я,— иначе русский приоритет будет утрачен, может быть, даже невольно. За границей русский язык не в ходу, и статьи, опубликованные на русском языке, остаются там чаще всего неизвестными. Но как «действовать решительно»? Вот в чем вопрос». В Москве в ту пору у К. Э. Циолковского, может быть, и были сторонники, но я хорошо знал, более того, был вполне уверен, что в такой критический момент никто не протянет ему руку помощи. И потому я решил взять на себя заведомую трудность восстановления приоритета К. Э. Циолковского перед заграницей, перед всем миром! Только теперь, по прошествии сорока лет, можно оценить это решение. Хватит обворовывать русский народ! Я в первую очередь сделал точный перевод английского текста, записал номер журнала, страницу, год, место издания. Я еще не решил, как буду действовать, но для начала эти выписки были необходимы. Я почувствовал, что заниматься в библиотеке больше не могу. Быстро сложил журналы и книги, сдал их и вышел на Моховую. Пока я поднимался вверх по Большой Никитской, ныне улице Герцена, план восстановления приоритета К. Э. Циолковского в области ракетодинамики и космонавтики начал мало-помалу созревать. Добиваться этого в Москве я считал совершенно нецелесообразным, ибо в Москве находились два-три наиболее ярых противника Константина Эдуардовича, особенно в авиационных кругах. Да и не только в авиационных. Несколько интересовавшихся ракетными двигателями инженеров ни в грош не ставили его и считали его труды даже зловредными для успешного развития этой области техники. И хотя мало было таких людей, это уже была сила, которая могла до неузнаваемости запутать все дело. Следовательно, надо было ехать в Калугу и в местном горисполкоме или губисполкоме поставить вопрос о переиздании статьи К. Э. Циолковского 1903 года на немецком языке. Пусть знают, что в России еще в 1903 году была опубликована основополагающая работа. Этим можно было бы крепко утереть нос иностранцам. Бывают в жизни человека дни, которые накладывают печать на целые месяцы и годы, а иногда к этим дням приходится возвращаться и через многие десятилетия и вспоминать их как значительные вехи в своей жизни. Но бывают дни еще более значительные. В эти дни созревают какие-то большие решения, которые уже могут быть названы историческими и которые вовлекают в свою орбиту множество людей и множество событий, отголоски их иногда переживают жизнь целых поколений, и к ним через многие годы приходят историки и всесторонне изучают их, дабы понять происхождение, зарождение и эволюцию больших событий. В моей личной жизни бывали такие значительные дни, которые и поныне ярко воспроизводятся памятью во многих своих чертах и оттенках. К таким дням можно причислить и день 2 октября 1923 года. Собственно говоря, этот день в моей личной жизни не был ничем примечателен. Это был самый обыкновенный день поздней осени, когда небо покрыто серыми тучами, на дворе стоят лужи от холодных дождей, листва почти вся опала, деревья обнажились и под ногами раздается шорох коричневой листвы, которую ветер перегоняет из стороны в сторону и собирает кучами по краям дороги и у корней деревьев. Но в молодости все дни прекрасны, и даже тихие дни осени отличаются особым обаянием. Тысячи мыслей, одна интересней другой, роятся в голове, властно требуя своего воплоще¬ния в действительность. В осенние дни я всегда ощущал приливы каких-то неясных, но чудесных сил, творческого вдохновения и желания кипучей деятельности. Вот в такой именно день, встав рано утром и развернув только что полученную газету «Известия» (№ 223), внизу четвертой страницы, в отделе «Новости науки и техники», я прочел следующее сообщение: «Неужели не утопия? В Мюнхене вышла книга профессора Германа Оберта «Ракета к планетам», в которой строго математическим и физическим путем доказывается, что с помощью нашей современной техники возможно достичь космических скоростей и преодолеть силу земного тяготения. Профессор астрономии Макс Вольф отзывается о подсчетах автора как о «безукоризненных в научном отношении». Идеи книги совпадают с опытами американского профессора Годдарда, который недавно выступил с сенсационным планом отправить ракету на Луну. Тогда как американский ученый с помощью предоставленных ему богатых денежных средств мог приступить к важнейшим опытам, книга Г. Оберта дает им солидную теоретическую почву. Г. Оберт не только дает точное описание машин и аппаратов, способных преодолеть земное притяжение,— он доказывает также, что организм человека в состоянии выдержать путешествие к планетам и что машина сможет вернуться на Землю. Автор останавливается также на вопросе о доходности такого предприятия. Стоимость машины вычислена в один миллион марок золотом. Как—«ракета на Луну» — рассуждают практичные немцы, такое предприятие вряд ли окупится. Гораздо важнее то, что такие ракеты, описывая путь вокруг Земли, сами становятся небольшими лунами и могут быть использованы как наблюдательные станции, подавать с помощью зеркал сигналы во все части Земли, исследовать не открытые еще страны и т. д. Не забыто также и стратегическое значение таких искусственных лун... Путешествие на планету и обратно автор представляет себе следующим образом: ракету соединяют с шаром, содержащим горючее, при прибытии к цели ракету спускают на планету, а шар продолжает вращаться вокруг планеты; для возвращения на Землю ракету соединяют с шаром». Я прочел эту заметку, не переводя дыхания, и буквально обратился в «соляной столб». Где же Константин Эдуардович? Почему Годдард и Оберт у нас в СССР на первом месте? Где же наш отечественный приоритет? Словом, тысячи вопросов «почему» задавал я себе и ни на один не мог ответить. Знает ли автор этой газетной заметки о Циолковском? Знает ли о нем редакция? Я подошел к своим книжным полкам и вынул толстый журнал «Научное обозрение» за май 1903 года — уникальный экземпляр, который после многочисленных поисков нашел в 1915 году у одного из московских букинистов. Да, статья так и называлась — «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Я посмотрел на математический аппарат К.Э. Циолковского. Он был прост и ясен. Проще нельзя было бы выразить своих мыслей. Вот классический закон сохранения количества движения, отталкиваясь от которого легко получить то, что теперь называют «формулой Циолковского» и «числом Циолковского». Существует и «теория Циолковского»— тоже в области ракетодинамики! Это все было опубликовано в 1903 году, следовательно, было написано значительно ранее, по-видимому, начиная с 1896 года. Почему же забыт русский приоритет в этом замечательном деле, приоритет, имеющий печатную давность с 1903 года, т. е. уже двадцать лет? Все это надлежало немедленно же выяснить. Ждать, видимо, было нельзя ни часу, ибо за границей, в Америке и Германии, уже шла довольно интенсивная разработка вопроса о межпланетных путешествиях. Я стал звонить по телефону в редакцию газеты «Известия», наконец дозвонился до отдела науки и техники. Взявший трубку назвал себя. Это был некто Капелюш. — Вы помещали заметку о полете на Луну? — спросил я. — Помещали,— был ответ. — А знаете ли вы, что в нашей стране вот уже тридцать лет над тем же вопросом работает Циолковский? — Простите, кто? — Циолковский! — Да ведь это же утопия. Редакция не верит в возможность осуществления этого проекта. Интересно, но маловероятно. — Я могу вам принести обширную статью Циолковского по этому вопросу, опубликованную в 1903 году. Она у меня под руками. — Как она называется? — последовал вопрос. — Она озаглавлена «Исследование мировых пространств реактивными приборами». — Странно, что редакции ничего не известно по этому воп¬росу. Кстати, Циолковский, кажется, умер? — Нет, жив, находится в Калуге и продолжает изучение этого вопроса. — Хорошо. Спасибо за сообщение. Обратимся за консультацией, к воздухоплавателям. Они дадут ответ. Позвоните через два-три дня. Через три дня я снова позвонил в редакцию. — Да, да, здравствуйте. Говорит Капелюш,— ответило мне то же лицо.— Редакция навела справки в авиационных кругах. Наиболее крупные специалисты считают, что вопрос о ракетах — вопрос нелепый и что предложение немецкого и американского ученых не имеет никакого практического интереса, т. е., как и писала наша газета,— утопия. — Но, позвольте,— перебил я,— работы Циолковского уже много лет назад доказали... и потому приоритет его... — Приоритет в области сочинения утопий,— перебил меня в свою очередь сотрудник редакции Капелюш,— не может занимать нашу науку, и потому вряд ли газета найдет нужным разбираться в этом деле. Нашу заметку следует скорее рассматривать как один из «научных курьезов», которыми развлекается буржуазная наука. Вспомните Сирано де Бержерака, Жюля Верна! Ведь полеты на Луну — все это уже старые прожекты. Из этого разговора я понял, что рассчитывать на восстановление русского приоритета с помощью газеты «Известия» в этом огромного значения деле нельзя. Идея К. Э. Циолковского не доходила в те годы ни до кого, ибо, поистине, она опередила свой век на десятилетия. Многие теоретики воздухоплавания не представляли себе технических возможностей ближайших десятилетий. Их видели своим прозорливым оком только гений Константина Эдуардовича и те, кто имел фантазию, фантазию без шор, фантазию людей, чуждых преклонения перед современными «светилами», фантазию людей, смотрящих зорко и далеко вперед. Когда в 1923 году в Германии появилась книга Г. Оберта «Ракета в мировое пространство», никто не был заинтересован в восстановлении приоритета К. 3. Циолковского. Это я знал по тому безнадежному положению, которое создалось вокруг его работ. «О каком приоритете вы говорите?» — отвечали мне и пожимали плечами. Даже инженеры, начинавшие, именно только начинавшие думать о ракетодинамике, пальцем не шевелили, чтобы как-то прореагировать в защиту приоритета отечественного ученого. Общее мнение технических кругов было таково: профессор Г. Оберт — это настоящий ученый, глубоко разрабатывающий проблему реактивного движения, К.Э. Циолковский — самоучка, близко подо¬шедший к этому вопросу, но все же — самоучка, и ему ли тягаться с европейским ученым. Это ложное и в корне ошибочное представление было основано на старой, но долго живущей, антипатри¬отической, плохой и неверной тенденции: все, что сделано в России,— плохо, все иностранное — хорошо. С этим глубоко укоренившимся предубеждением смотрели и на работы Константина Эдуардовича: покровительственно и небрежно! Конечно, были люди, придерживающиеся другой точки зрения, в основном это была молодежь. В газетах после статьи «Неужели утопия?» Ассоциация натуралистов под влиянием настоятельных разъяснений инженера Б. Б. Кажинского опубликовала статью в защиту приоритета К. Э. Циолковского. Однако на этом дело и закончилось. Газетная статья — это хорошо, но это еще далеко не все. В 1953 году Н. Г. Чернышев писал следующее: «В 1923 г. Всероссийская ассоциация натуралистов опубликовала в газете «Известия» протест против замалчивания работ К. Э. Циолковского. В результате выступления общественности идеи Циолковского широко обсуждаются на страницах печати, и его приоритет и заслуги в этой области получают всеобщее признание». К сожалению, это было далеко не так. Никаких обсуждений не произошло, никто по-настоящему не возвысил голос, чтобы он был услышан всюду, никто не предпринял действенных шагов в защиту отечественного приоритета. Наоборот, со стороны некоторых кругов была явная тенденция радоваться «провалу» К. Э. Циолковского. Сразу же в три редакции, для которых я писал различные рефераты, поступили статьи, в которых авторы писали о блестящих успехах профессора Г. Оберта, который якобы далеко опередил наших доморощенных фантазеров. Я приложил много сил с приведением доказательств и показом «Научного обозрения» № 5 за 1903 год, чтобы эти статьи не были опубликованы. Это была уже удача, но глас вопиющего в пустыне не мог повлиять на мировое научное мнение. Пользуясь телефоном и набравшись храбрости, я переговорил с некоторыми видными учеными-воздухоплавателями. От этих переговоров у меня осталось впечатление полного, беспросветного одиночества. Никто не придавал ровно никакого значения газетной заметке и вообще самой проблеме — ракетодинамике и тем более космонавтике. — Все это — чепуха и блажь, о которой не стоит говорить. Пусть себе пишут фантазеры. С наукой это ничего общего не имеет,— ответил мне один из видных специалистов. Я был поражен столь консервативным мнением и, по-видимому, полным непониманием дела. Никто не считал реактивные двигатели заслуживающими внимания. Но лично мне нравились результаты К. Э. Циолковского, и я считал их замечательными, вполне убедительными и никак не понимал огульного неприятия этих работ. Но такова была в те годы среда ученых, не признававшая заслуг Циолковского. Из этой ситуации вытекало лишь то, что мне приходилось самому браться за дело восстановления истинного приоритета Константина Эдуардовича во всем мире. О том, чтобы в защиту К. Э. Циолковского поднялось высшее научное учреждение страны — Академия наук, тогда не могло быть и речи. Академия наук и Циолковский! Такое сопоставление привело бы в 1923 году в ужас. — Позвольте! Позвольте! Что общего имеет Циолковский и Академия наук? Уверяю вас — абсолютно ничего! — говорил мне один академик.— Академия занимается наукой, а этот господин — пишет фантастические брошюрки! Да, К. Э. Циолковский, подобно Иову, был прокаженным! И одиноким! Скажу, между прочим, что даже те люди, которые в те годы должны были считать себя прямыми учениками К. Э. Циолковского, да такими они и были на самом деле,— даже те два-три человека, занимавшиеся теорией и вообще вопросами конструкции реактивных двигателей, палец о палец не ударили в защиту приоритета Константина Эдуардовича, ибо считали, что они «сами с усами». Свой приоритет они отстаивали бы, конечно, но только не приоритет К. Э. Циолковского. Приоритет К. Э. Циолковского 1903 года был им вреден, и о нем они предпочитали молчать. Взявши его основные идеи, они считали, что с ним церемониться нечего и можно смело ничего не писать о нем. Это было возмутительно, но так было на самом деле. Бывают случаи, когда научные заимствования у автора, без упоминания имени данного автора, должны быть подвергнуты глубокому психологическому анализу. Обычно такие люди говорили: — Циолковский тут ни при чем. Его писания — не более чем «черновой набросок», фантазия, общие места, никакой точности в вычислениях, о том же и так же писали многие и до Циолковского. Никаким приоритетом Циолковский не обладает... Это была неправда... Было ясно, что ответы такого рода неудовлетворительны. Вся суть и психологическая подоплека заключались в том, что К. Э. Циолковский для многих не был авторитетом, каким он стал в наши дни, никаким приоритетом, по их мнению, он не владел, а потому с ним можно было не считаться, имя его не упоминать. Пользоваться его трудами и потому чернить его всеми силами, обеляя себя, тем самым обеляя невольные свои заимствования его трудов. Константин Эдуардович, сталкиваясь с такого рода явлениями, улыбался и говорил о своей мельнице, на которую льется вода. Было ясно, что с такой порочной точкой зрения надо вести планомерную и жестокую борьбу. Эти люди готовы были его приоритет отдать Эсно Пельтри3 , Жюлю Верну, кому угодно, в то же время отлично зная, что только Циолковский дал первое верное обоснование ракетодинамики и космонавтики. Они готовы были признать приоритет за Годдардом, Обертом и другими, только не за ним. Эти тенденции были видны за «сто верст», и я понял, что надо действовать энергично, дабы русский приоритет отстоять перед всем миром и — во что бы то ни стало! Уже в 1914 году по инициативе талантливого американского физика Р. У. Вуда4, «современного чародея физической лаборатории», совместно с писателем Артуром Треном был написан роман, в котором немалую роль играла летающая сверхракета в виде кольца, приводимая в движение атомной энергией. Кстати сказать, об атомной энергии в те годы были весьма смутные представления. Этот фантастический роман имел большой успех у публики, хотя последняя даже и не догадывалась, откуда идут идеи о ракете и какую роль она сыграет в недалеком будущем. Настойчиво и безымянно идеи эти шли из России, с самого начала 20 века, они расползались по миру, как масляное пятно по воде, и имя того, кто всю силу своего мозга отдал разработке этой идеи, бесследно терялось в бесконечности. Изучая этот вопрос, я впервые столкнулся с «моралью» некоторых деятелей науки и техники и в то же время понял, что явление это не распространенное, а присуще только небольшому, ограниченному числу лиц, людям ограниченной талантливости, кропа¬телям, подражателям, прожектерам, которые именно в силу своей интеллектуальной бедности готовы идти на сделки с совестью и черное называть белым, а белое — черным, лишь бы выиграть ничтожную ставку, лишь бы пролезть «в дамки», не имея на то решительно никаких оснований. Явление это, конечно, не характерно для массы научных работников. Но вся беда заключается в том, что такие люди обычно обладают большой пробивной силой и так умело лгут, что заставляют даже самых честных и проницательных людей им верить и принимать таким образом ошибочные, несправедливые решения. Становится понятным, почему К. Э. Циолковский жаловался на заговор молчания его работ, на то, что люди, хорошо знавшие о его работах и понимавшие их значение для будущего (были и такие в самом ничтожном числе), ни слова не говорили и не писали о нем. Заговор молчания торжествовал. Это — факт, детали которого будут уяснены впоследствии. Были весьма крупные деятели авиации и специалисты в области аэродинамики, которые ни единым печатным словом в десятках толстых томов не обмолвились о К. Э. Циолковском, ибо в те времена неудобно было что-либо писать о человеке, не принадлежавшем к крепко замкнутой касте дипломированных ученых! Это считалось плохим тоном. Соприкоснувшись с вопросом о приоритете, я вспомнил о другом человеке — лаборанте кафедры физики Московского университета Иване Филипповиче Усагине5 . Мне приходилось сталкиваться с ним во время посещения лекций. Он рассказал мне, что еще в 1882 году изобрел трансформатор, а в 1894 году Императорское общество любителей естествознания преподнесло ему, по настоянию профессора П.Н. Лебедева, диплом за «открытие трансформации токов». Встретившись через 20 с лишним лет с его сыном С. И. Усагиным, я решил написать книгу о жизни и работе И. Ф. Усагина. В этих целях я изучил архивы Московского университета и Общества любителей естествознания. Все профессора физики, начиная с П. Н. Лебедева, считали, что И. Ф. Усагин — истинный изобретатель трансформатора, и тем не менее не могли «выдвинуть» его, ибо он начал свою жизненную карьеру приказчиком в магазине, а в области физики был самоучкой. Моя книжка «Крестьянин-самоучка И. Ф. Усагин — истинный изобретатель трансформатора. К 20-летию со дня его смерти» не была опубликована. Чудом в газете «Электропромышленность» (№ 3 за 1940 год) мне удалось поместить статью «И. Ф. Усагин — изобретатель трансформатора». А в 1940 году еще были живы те физики, которые, следуя примеру своих чиновных учителей-профессоров, отстаивали их позиции и, признавая заслуги И. Ф. Усагина, предпочитали отмалчиваться. (Готовая к изданию рукопись пропала в 1941 году в дни эвакуации из Москвы.) Нечто аналогичное, но еще более тяжелое имело место и с К. Э. Циолковским. Помимо заговора молчания существовал еще и другой заговор, заговор пренебрежения, еще более скверный вид отношения человека к человеку. Считалось «хорошим тоном» «кривить лицо», «строить гримасу пренебрежения», если, паче чаяния, речь заходила о таких лицах, как К. Э. Циолковский. Вообще в высоких чиновно-бюрократических и чиновно-профессорских кругах считалось неуместным даже слегка обмолвиться о К. Э. Циолковском. Так и в момент, когда приоритет русской и советской науки, знак русской и советской славы был в опасности, пренебрежение к К.Э. Циолковскому как к ученому перевесило, и никто из видных специалистов не выступил в защиту его приоритета. Свои действия я должен был строго обдумать. Для успешного выполнения моего плана надо было предварительно внимательно ознакомиться с книгой Г. Оберта и узнать, насколько его соображения близки к выводам Константина Эдуардовича. Как-то раз в разговоре со мной, еще за несколько лет до этого, он мне сказал: «Ракета в руках талантливого инженера может превратиться в грозное оружие, в тысячи раз мощнее любого артиллерийского снаряда». Следовательно, надо было действовать весьма осмотрительно. Я решил найти книгу Г. Оберта и отправился в редакцию «Известий», откуда был направлен к ряду лиц, и только через несколько дней мне удалось напасть на след интересующей меня книги. Уже через 10-15 минут после того, как книга была в моих руках, я мог точно установить, что Оберт в своих рассуждениях шел тем же путем, что и К. Э. Циолковский. Основные результаты этих авторов совпадали, и, таким образом, «секретность» работ Константина Эдуардовича отпадала. Надо было незамедлительно действовать. Отсутствие «секретности» в статье К. Э. Циолковского развязывало мне руки и давало возможность идти вперед по своему усмотрению. На другой же день я выехал в Калугу. Еще в поезде я готовил патетическую речь, которую намеревался произнести на заседании президиума горисполкома о значении работ знаменитого калужанина и о необходимости срочной помощи в деле восстановления его приоритета перед всем миром. Налеты зарубежных коршунов на дело жизни К. Э. Циолковского, пренебрежение его трудами, его именем и выдвижение собственного приоритета создавали неоткладываемую задачу о защите его приоритета, об издании его трудов и о материальной помощи, как человеку и ученому. Все то, что было ему дано до 1923 года, было буквально каплей в море по сравнению с тем, что нужно было дать и сделать для новых наук, созданных им. Так по крайней мере думал я, зная все мельчайшие подробности вопроса. Сам К. Э. Циолковский растерялся и не знал, с чего начать и к кому обращаться. Ему было ясно лишь одно, что его вольно или невольно обкрадывали и его приоритет тонет в непреодолимом заговоре молчания, как тонет камень в тихой заводи. Надо было что-то делать, кому-то писать, настаивать, обороняться и кричать на весь мир о русском приоритете ракетодинамики и космонавтики. Я по молодости лет, чистосердечию и по чувству патриотизма должен был взяться за это дело со всей крепостью моих молодых ног и восторженной головы. Медлить было нельзя. Я решил издать основную работу Константина Эдуардовича для рассылки ее по всему миру, дабы наглядно показать первенство русского приорите¬та в этом новом деле колоссального человеческого значения и тем самым привлечь общественное мнение мира к имени К. Э. Циолковского. Приехав в Калугу, в дом моего отца, приняв ванну, я направился к Константину Эдуардовичу. Он и Варвара Евграфовна дружески встретили меня и были очень рады моему посещению. Весь остаток дня я пробыл у них. Константин Эдуардович вспомнил историю первого издания его работы 1903 года и прокомментировал ряд обстоятельств, связанных с нелегким изданием этой работы и необычайной судьбой ее издателя — доктора философии Михаила Михайловича Филиппова, человека легендарной известности. После совместного обстоятельного обсуждения вопроса мы решили, что надо энергично вступиться за приоритет Константина Эдуардовича. На другой же день, часов около одиннадцати, мы вместе пошли к заведующему Калужским губнаробразом Н. Н. Костромину, который нас незамедлительно принял, внимательно выслушал и согласился со всеми нашими доводами. Он немедленно позвонил по телефону директору губернской типографии М. П. Абаршалину и договорился с ним о необходимости поскорее отпечатать книжку К. Э. Циолковского. Н. Н. Костромин был человеком прогрессивным и понял, что русский приоритет на теорию полета ракет могут перехватить за границей, и после этого будет труднее восстановить справедливость. Но конец его разговора с М. П. Абаршалиным оказался не вполне удовлетворительным: свободной бумаги в типографии не было, и ее предстояло еще добыть. Но где? Да и за набор и за печать надо было платить. Но кто должен платить?.. «Конечно,— сказал он,— это можно сделать из средств губернского отдела народного образования, но надо еще узнать, есть ли такие средства». — Я могу дать вам совет, где добыть необходимое количество бумаги,— сказал Костромин, обращаясь ко мне. — Где? — На Кондровской бумажной фабрике. Мы изложим от имени Калужского губнаробраза просьбу о необходимости издания книги Константина Эдуардовича, но наше письмо следовало бы лично отвезти вам, и я думаю, что вы там договоритесь. Кондрово — город Калужской губернии, стоит на реке Шане в 40 километрах от Калуги, там и находится бумажная фабрика (бывш..Гончаровых), которую посещал А. С. Пушкин, будучи влюбленным в Наталию Николаевну Гончарову. На другой же день с письмом Н. Н. Костромина я выехал в Кондрово. Остановился там у моей калужской знакомой Т. Д. Грибановой, проживавшей с мужем на Кондровской фабрике. С семьей Грибановых я был знаком еще со студенческих лет и находился в лучших дружеских отношениях. Однако добыть бумагу было не так-то просто. За бумагу директор фабрики инженер А. В. Кайяц, узнав, что я научный работник, потребовал лекций для рабочих фабрики. Я согласился на это и прочел несколько лекций по вопросам биофизики, физиологии и медицины. Столовался я в фабричной столовой, у директора фабрики или у Тамары Дмитриевны. Моими лекциями рабочие фабрики остались довольны, и бумага была отпущена. Правда, бумага была посредственного качества, но раза в три больше, чем требовалось. Ее погрузили на розвальни, и мы с возницей по заснеженному проселку поплелись в Калугу. Только к вечеру добрались до типографии и бумагу сдали на склад. Первая часть дела была сделана. За эти дни мой отец Леонид Васильевич (дабы не терять зря времени) переводил на немецкий язык текст статьи К. Э. Циолковского, а Константин Эдуардович писал энергичное предисловие к своей книге. Из этого громокипящего предисловия легко увидеть, в каком взволнованном состоянии находился Константин Эдуардович, все его дела и все помыслы. Теперь, по истечении стольких лет, не нужно таить того, что было на самом деле. И не нужно кого-либо обманывать и гримировать тогдашнюю действительность, как это делают многие только для того, чтобы продвинуть свои прилизанные писания через типографский станок. На следующий же день после прибытия бумаги с Кондровской фабрики я направился в типографию, чтобы окончательно договориться о наборе книги К. Э. Циолковского. Название книги было придумано мною в противовес книге профессора Г. Оберта, а именно: «Ракета в космическое пространство». Немецкий (латинский) шрифт после долгих поисков был найден, но, увы, обнаружилось, что его слишком мало, чтобы набрать книжку в два печатных листа. По-видимому, большая часть латинского шрифта была рассыпана в годы революции и таким образом погибла. Оставшегося латинского шрифта хватило только на набор моего предисловия. Пришлось ограничиться тем, что было. Мы рассчитали, что если немецкое предисловие будет прочитано, то переведут и книгу: настолько вопрос этот был животрепещущим. Русских переводчиков в Германии было сколько угодно. Предисловие было написано 14 ноября 1923 года, и книга на другой же день пошла в набор. Для оплаты типографских расходов было решено прибегнуть к подписке на издание. Но, увы, это дело сразу же провалилось. В уцелевшей после эвакуации части моего архива оказалась копия письма № 9075 об открытии подписки на издание за подписью Костромина и Тутелева. Память мне сохранила курьезный финал этой подписки. Подписчиками оказались: К. Э. Циолковский, В. Е. Циолковская, О. В. Лесли-Чижевская, М. А. Чижевская, В. А. Сухорукова, В. И. Смирнов, С. В. Щербаков, Ф. М. Шахмагонов, И. Д. Смирнов, М. П. Шольц, С. А. Лебединский, я и еще пять-шесть человек. Раза два М. П. Абаршалин заводил речь об оплате типографских расходов, но каждый раз я говорил ему, что ни у Константина Эдуардовича, ни у меня средств для этих целей нет и что данные расходы, по-видимому, оплатит губернский отдел народного образования. На этом наши разговоры обычно и заканчивались. М. П. Абаршалин соглашался с моими доводами. В январе следующего года в издательстве первой Калужской государственной типографии вышла книжка К. Э. Циолковского «Ракета в космическое пространство», датированная автором двумя датами: по первому изданию—1903 г. и по второму—1924 г.; тираж равнялся одной тысяче экземпляров. В своем предисловии на немецком языке я дал хронологический перечень журналов, где были опубликованы основные работы К. Э. Циолковского в данной области: Книга К. Э. Циолковского была отпечатана, сшита и вполне готова в трагический для нашей страны день — день смерти Владимира Ильича Ленина, 21 января 1924 года Красные флаги с черной каймой были развешены на всех домах города Калуги, когда я шел в типографию. Жестокий мороз стоял на дворе, и мои шаги звенели по улице. Перед этим, совсем недавно, я был в Москве, и корректуру держал наш общий знакомый И. Д. Смирнов, допустивший ряд небольших опечаток. В типографии, как и всюду, царило молчаливое уныние. Только через несколько дней тираж был выписан на мое имя, и я частично доставил его Константину Эдуардовичу. После того как в начале 1924 года книга К. Э. Циолковского с немецким предисловием была издана, я, захватив с собой более 350 экземпляров, отправился в Москву. В ближайшие же дни в библиотеке Московского университета я нашел по «Минерве» и другим справочникам необходимые адреса в европейских странах и Америке и в течение нескольких дней разослал почти все экземпляры, приблизительно в десять стран, в наиболее известные технические учреждения, библиотеки и многим ученым, которые, по моему мнению, не могли IO А. Л. Чижевский не интересоваться работами Константина Эдуардовича. Профессорам Оберту и Годдарду я послал по десяти экземпляров. Таким образом дело было сделано, гражданский долг мой выполнен, и теперь оставалось ждать резонанса. Книжку К. Э. Циолковского я раздал или разослал также некоторым отечественным специалистам. Адрес Константина Эдуардовича был обозначен на всех бандеролях. В калужской газете «Коммуна», № 53 (1650), от 5 марта 1924 года было помещено письмо в редакцию от имени двух лиц — К. Э. Циолковского и моего. В этом письме мы выражали благодарность всем тем, кто помог публикации. Вскоре после того, как рассылка книги К. Э. Циолковского была закончена, можно было подумать о легализации ракетодинамики как науки. Еще года за два до выхода в свет работы «Ракета в космическое пространство» Циолковский в разговоре со мной говорил о необходимости организации научного центра по ракетам в Москве с привлечением специалистов, занимающихся этим вопросом. В 1923 году Константин Эдуардович благословил данное начинание и написал по этому вопросу обоснованное письмо. Копия письма до марта 1938 года хранилась у меня. На письме К. Э. Циолковского была поставлена резолюция, и в течение нескольких дней нам предоставили помещение для собраний недалеко от Мясницкой улицы, в каком-то техническом управлении. Тогда же мы разослали письма ряду видных инженеров и физиков, а также некоторым другим лицам с указанием дня организационного собрания. По предложению Константина Эдуардовича этому обществу (или бюро) было дано соответствующее название. Уже на первом совещании в 1923 году было предложено несколько наименований, в том числе и Бюро по изучению реактивных двигателей. Данная организация должна была иметь лабораторию по проектированию ракетных двигателей и специальные стенды вне Москвы для экспериментов. К сожалению, Константин Эдуардович не смог приехать в Москву. Он был заочно избран почетным председателем бюро. Председателем бюро я хотел выдвинуть кандидатуру Ф. А. Цандера, впоследствии первого председателя ГИРД'а, но он на собрание не пришел. Председательство на организационном собрании было возложено на меня. В следующий раз К. Э. Циолковский также не смог быть, и председателем собрания опять был избран я, хотя и предложил избрать профессора Л. К. Мартенса, председателя по делам изобретений при ВСНХ СССР, но он заявил, что я являюсь непосредственным представителем К. Э. Циолковского, и он считает, что я лучше знаю о том, что надо сейчас для успешного продвижения работ выдающегося калужского изобретателя. Публики было немало, человек около пятидесяти — шестидесяти. Были представители: от университета — профессор В. К. Аркадьев, от Ассоциации натуралистов — А. П. Модестов, от Ассоциации изобретателей— инженер С.М. Павловский, был представитель от Академии воздушного флота, от Реввоенсовета. Некоторым заблаговременно были разосланы приглашения. Были приглашены профессора К. А. Круг6, К. И. Шенфер7, Г. А. Кожевников, А. В. Леонтович и др. Я пригласил профессора-физика МГУ А. О. Бачинского и А. А. Глаголеву-Аркадьеву8. Спустя тридцать восемь лет об этом бюро мы читаем следующее примечание полковника В. М. Бузинова к странице 93 книги Вилли Лей «Ракеты и полеты в космос» (М., 1961 г.). «Известно, что еще в 1924 году (в 1923-—А. Ч.) в Москве было организовано «Центральное Бюро по исследованию ракетных проблем», в состав руководителей которого входили К. Э. Циолковский, профессор Рынин, доктор Чижевский, инженер Горохов и другие видные ученые». Аналогичное сообщение мы находим в книге Г. Мильке «Путь в космос. Проблемы полета в мировое пространство», выпущенной Издательством иностранной литературы в 1959 году (стр. 66): «К наиболее важным научным мероприятиям 1924 года следует отнести организацию в Москве «Центрального Бюро по исследованию ракетных проблем». В руководящий центр этого Бюро в числе других входил К. Э. Циолковский, которого поддерживали ведущие ученые — проф. Рынин, инж. Горохов, д-р Чижевский и многие другие». Можно с сожалением отметить, что русские авторы забыли об этом факте, и ни в одной из бесчисленного количества книг на данную тему об этом не говорится. Чем объяснить эту странную забывчивость историографов космонавтики? Крайне небрежным составлением своих работ или влиянием какого-нибудь упорного монополиста? Например, одному такому деятелю упоминание моего имени и некоторых других было, видимо, крайне неприятно, и он повсюду вычеркивал эти имена, где только мог, не считаясь с истинным положением дела, с печатным текстом самого К. Э. Циолковского. Кто обеспечил произвол этого монополиста? Кто дал ему право искажать текст К. Э. Циолковского? Конечно, такого права никто ему не давал. Многие с интересом пришли на заседание бюро. Я выступил первым и сделал часовой доклад о ближайших задачах ракетостроения на основе данных Циолковского, Пельтри, Годдарда, Оберта, Валье и др. Я чувствовал себя технически и физически подкованным для подобного выступления. Основной задачей моего доклада была необходимость общими силами довести до Советского правительства о существовании такого рода смелых работ и идей, поскорее опубликовать собрание трудов К. Э. Циолковского и новые расчеты Ф. А. Цандера в области ракетной техники и космонавтики и принять меры к восстановлению советского приоритета во всем мире путем соответствующих публикаций этих работ за рубежом. Я сказал, что имеется угроза утраты отечественного приоритета 1903 года вследствие нашей халатности и безразличного отношения к выдающимся достижениям отечественной науки и техники, особенно когда они не разделяются всеми и почти в одиночестве прокладывают пути в новое, неизведанное, но величественное. Вкратце, но довольно откровенно я коснулся той борьбы, которая исподволь ведется против идей К. Э. Циолковского,— борьбы завуалированной, но тем не менее мешающей ему работать. Никаких имен при этом я дипломатично не называл. Я рассказал также, что некоторые ученые считают, что приоритет принадлежит Н. И. Кибальчичу, хотя это не вполне точно, так как до 1918 года идея Н. И. Кибальчича никому не была известна и хранилась в архиве царской охранки. В русской литерату¬ре тех времен, издаваемой за границей (Тихомиров), имя Н. И. Кибальчича встречается нередко, однако никаких сведений о межпланетных полетах в этой литературе не содержится, а говорится лишь о воздушном транспорте с помощью ракетного устройства. Вторым выступал профессор Г. А. Кожевников. Он сказал, что его, как зоолога, интересует вопрос о возможности жизни на соседних планетах Венере и Марсе и вообще в Космосе. Он сделал анализ физико-химических условий жизни на Марсе и пришел к заключению, что низкая температура вряд ли благоприятствует развитию там высокоорганизованной жизни. Но он допускает наличие на планете ряда низших растительных организмов, мхов и лишайников. Принципиально же отрицать существование жизни на планетах других миров он не брался. «Жизнь,— говорил Г. А. Кожевников,— развивается при первой же возможности. Вопрос заключается в том, до какой высоты она может развиться. Только наука будущего может решить этот вопрос». Затем с краткой речью к присутствующим обратился профессор Л. К. Мартенс9. Он обещал поддержать бюро и отвести помещение для заседаний и опытов, а также обещал построить стенд. Ассоциация изобретателей прислала своих представителей, которые приветствовали это начинание. После этого последовало еще несколько выступлений энтузиастов космонавтики, потребовавших немедленного строительства большой ракеты для запуска на Луну и Марс и т. д. Одним словом, это заседание было интересным и обещало смело продвинуть важное начинание к практическому решению. Бюро по изучению ракетных двигателей собиралось еще раза три, в меньшем составе, затем появились трудности с помещением и т. д. Вскоре обнаружилось, что Академия воздушного флота и другие крупные организации по этому вопросу имеют собственные соображения. В конце лета 1924 года Константин Эдуардович приезжал в Москву и несколько раз посетил меня. Он выступал с докладом в Академии воздушного флота по вопросу о металлическом дирижабле его системы. Он рассказывал мне, что на его предложение выступить с сообщением о космической ракете получил категорический и даже насмешливо-гневный отказ под неуважительным предлогом, а именно: якобы эта тема не представляет никакого научного интереса. Тем не менее от молодых слушателей академии он узнал, что разработкой ракетной техники занимаются некоторые преподаватели, но держат это в большом секрете. В частности, ему указали, что профессор В. П. Ветчинкин далеко не безразличен к этому вопросу. Через день Константин Эдуардович снова был у меня, и мы целый вечер были заняты оживленным обсуждением этих странных обстоятельств, которые заставили моего друга насторожиться. Он жаловался на то, что его намерены «оттереть» от звездоплавания, что люди, на содействие которых он рассчитывал, не оказали ему никакой помощи. В 1924 или в начале 1925 года кто-то сильной рукой нарушил планы Константина Эдуардовича. В ближайшее затем время одна за другой возникали и исчезали ракетные лаборатории, и я увидел, что отстаивать существование нашего бюро не имеет никакого смысла. Чья рука властно рассеивала в те годы ракетные коллективы как излишние увлечения, осталось загадкой. Материальное положение К. Э. Циолковского также шло под уклон. Тем не менее инженер Фридрих Артурович Цандер совместно с астрономом Всеволодом Васильевичем Шароновым в конце 1924 года выступил в Москве и других городах с лекциями на тему «Полет на другие миры». Лекции проходили с большим успехом и привлекали большое количество слушателей. Ф. А. Цандер почти не говорил о К. Э. Циолковском; он предлагал собственный проект и утверждал, что еще с 1908 года, т. е. двадцати одного года от рождения, стал заниматься ракетной техникой и изучать реактивное движение. Никаких печатных материалов тех времен вообще не было, но солидному автору необходимо было верить на слово. Что же касается утверждения о том, что в те годы он не читал работ К. Э. Циолковского и до всего дошел сам, то это следует считать невольным заблуждением, ибо знаменитая статья «Исследование мировых пространств реактивными приборами» (1903 год) в те времена упоминалась сотни раз в русской научно-популярной литературе и не могла быть неизвестной человеку, научные интересы которого лежали как раз в той же самой области. В 1908 или 1909 году, т. е. когда мне было 11 —12 лет, я впервые услышал имя К. Э. Циолковского и прочитал о его работах волнующую статью в каком-то научно-популярном, скорее даже детском журнале. Это запало в мою память навсегда! Возможно, однако, что в последующие годы работы Константина Эдуардовича выпали из памяти Фридриха Артуровича. По-видимому, именно этим объясняется его упорное нежелание считать себя последователем К. Э. Циолковского и также желание упорно отстаивать свою научную самостоятельность. С точки зрения авторского права, т. е. юридически, это нежелание не имело решительно никакого значения. В те далекие годы (1920—1924) Ф.А. Цандер считался все же единственным в СССР широко известным последователем К. Э. Циолковского. Вот что пишет по этому вопросу в 1934 году наиболее осведомленный в данной области ученый С. П. Королев: «Основоположником и теоретиком ракетного полета справедливо считается Константин Эдуардович Циолковский, наш русский ученый, известный своими работами в различных областях науки. Ближайшим последователем идей К. Э. Циолковского и горячим сторонником и энтузиастом ракетного дела был высокоталантливый инженер-изобретатель Фридрих Артурович Цандер». Всем известно, что Ф. А. Цандер, изучая ракетную технику и практически работая в области строения ракетных двигателей, всегда старался внушить, что его работы ничего общего с работами К.Э. Циолковского не имеют, что он и К. Э. Циолковский идут разными путями, независимо друг от друга. Правда, он никогда не критиковал К. Э. Циолковского и всегда был корректен по его адресу. Таким образом, никаких официальных претензий к Фридриху Артуровичу и не предъявлялось. Но ныне можно лишь пожалеть о том, что Ф.А. Цандер не объединил свои огромные усилия с таковыми же К. Э. Циолковского, о том, что они еще тогда, с самого начала 20-х годов, не пошли рука об руку в деле создания не только ракеты, но и учения о космизме. Идейное и техническое объединение двух высокоталантливых людей принесло бы отечественной науке громадную пользу. Нужно сказать, что люди, имевшие весьма толстую пачку статей К. Э. Циолковского по реактивному движению и космонавтике более чем за двадцать лет, были крайне удивлены подобным положением дела. Многие даже ничего не знали о Ф.А. Цандере, ибо его первая маленькая печатная работа относится к 20 июля 1924 года (журнал «Техника и жизнь»), и мне в разговорах приходилось оправдывать Фридриха Артуровича, ибо я знал его с хорошей стороны. Свой особый приоритет Ф. А. Цандер отстаивал при всяком удобном случае в течение ряда лет, но вопрос этот относится к серии тех сложных чисто психологических проблем, которые не решаются одним взмахом пера. Ф. А. Цандер много и самоотверженно работал над проблемой реактивного двигателя, посвятил этой работе сотни бессонных ночей, тысячи раз вычислял и тысячи раз проверял свои расчеты, связанные с реактивным движением, с траекторией полета космического корабля, и самоотверженно экспериментировал. Итак, в то время в нашей стране было два замечательных человека, разных по натуре, не схожих по мировоззрению, чуждых по характеру, но делавших одно и то же громадное дело. Это К.Э. Циолковский, человек мировой славы, гениальный провидец, теоретик воздухоплавания и ракетной техники, предсказавший за много десятилетий развитие науки, истинный зачинатель космизма, и Ф.А. Цандер — выдающийся инженер-конструктор, практик, создатель первого отечественного реактивного двигателя, энтузиаст, положивший начало современному строению реактивных двигателей в СССР. К. Э. Циолковский не мог бы самостоятельно построить реактивного двигателя, ибо у него не было инженерной практики, но он мог произвести математические расчеты и, конечно, обладая даром высокой технической фантазии, с каждым днем все больше и больше усовершенствовал бы этот двигатель, взлетая мыслью до звезд. Он просил Главнауку (я вместе с К.Э. Циолковским 3 раза ездил в Главнауку к Ф.Н. Петрову10 по этому вопросу) и другие учреждения о создании маленькой лаборатории, надеясь пригласить Ф.А. Цандера для совместной работы, но, увы, этого сделано не было, и развитие ракетной техники шло на тормозах в течение ряда лет. — Ах,— неоднократно говорил Константин Эдуардович,— если бы нам с Цандером можно было бы объединить наши усилия, у нас заплясали бы лес и горы. Грустно, очень грустно, что никто этого не понимает, и мое желание не будет воплощено в жизнь. Да и могло ли это осуществиться вообще? Ф.А. Цандер обладал огромной эрудицией, талантом конструктора и не меньшим индивидуализмом, которые не позволили бы ему делить творческие усилия с другим человеком, даже с таким гением, каким был К. Э. Циолковский. Он не хотел понять, что только огромный коллектив ученых разных специальностей и инженеров-конструкторов может решить вопросы ракетодинамики и космонавтики. Он полагался только на свой выдающийся талант, на свое глубокое чутье инженера. Впрочем, и ему мешали, мешали долго и упорно. Его нельзя обвинять в непонимании того, как следовало бы повести дело... Только в наши дни стало ясно, как надо успешно работать в грандиозной области этих новых наук! Как нужно дорожить выдающимися людьми! Во время наших последующих разговоров в Калуге и в письмах ко мне К.Э. Циолковский начал жаловаться на домашнее неустройство и чье-то таинственное влияние, которое систематически задерживало дальнейшее развитие его работ, в основном их публикацию. Для опубликования своих работ ему приходилось теперь преодолевать значительно большие трудности, чем раньше! В связи с этими неблагоприятными влияниями здоровье К. Э. Циолковского также заметно сдавало, старение организма давало знать о себе. Теперь рассмотрим, каков был резонанс за рубежом на книгу К. Э. Циолковского 1924 года. Ближайшим помощником профессора Германа Оберта был инженер, кандидат физико-математических наук Александр Борисович Шершевский, русский по подданству, поляк по национальности, кажется, сын человека, переселившегося в Германию еще до войны 1914 года. Так говорил мне о нем Константин Эдуардович. Когда книга К.Э. Циолковского с предисловием на немецком языке была получена профессором Обертом, последний передал ее для перевода А.Б. Шершевскому. Вскоре после этого Константин Эдуардович получил от А. Б. Шершевского дружественное письмо, и таким образом между ними завязалась переписка. В одном из своих последующих писем А. Б. Шершевский просил Константина Эдуардовича передать мне привет как «помощнику» Константина Эдуардовича. Вот что по этому поводу писал мне из Калуги в Мо¬скву К. Э. Циолковский: «7 декабря 1926 г. Глубокоуважаемый Александр Леонидович, я бы давно выслал Вам книжку, если бы знал точно Ваш адрес. Я не знал даже, что Вы в Москве. Посылаю наугад. Вам нужно было бы побывать у меня. Шершевский (из Берлина) просил передать Вам коллегиальный привет, как моему «помощнику». Вероятно, Вас произвели в эту должность по Вашему немецкому предисловию. Всегда сообщайте в письмах Ваш адрес. После получения его вышлю Вам немного книжек. Будете в Калуге — тогда возьмете больше. Хотя я болен, но работаю. Ваш К. Циолковский. Жореса, 3». Вот что писал в последующем письме А. Б. Шершевский Константину Эдуардовичу: «Ракета — наше будущее. Ракеты Оберта и Годдарда, по-видимому, Вам известны. Последний хочет послать небольшую ракету на Луну. Вы видите, что таким образом Ваша мечта и мечта других великих людей, предусматривающих будущее, исполнится не через 100 или 1000 лет... и я надеюсь, что Вы, как пророк межпланетного сообщения, доживете до знаменательного дня первого полета к звездам. А так как Вы обладаете бесспорным приоритетом (факт, на который я здесь указываю всем и каждому без устали), то святая обязанность Ваша, а также Вашего правительства начать практические работы...» «Для межпланетного сообщения ракета является пока единственной возможностью... Но Вы не указали в своих трудах, что ее можно с успехом применить для полета в высших разреженных слоях атмосферы. А именно над этим здесь много работают... В Англии всеми такими трудами заведует полковник Робертсон, в Германии — профессор Оберт и Валье, в Австрии — профессор Вольф». «...Надеюсь, что Вы получили посланные Вам журналы... с моей заметкой о Вашем труде «Ракета в космическое пространство». Вашими трудами здесь многие заинтересовались, и посыпались запросы...» Наконец, с опозданием на пять лет пришло письмо и от профессора Г. Оберта. Привожу копию этого письма, написанного по-русски, со всеми опечатками: «Проф. Г. Оберт. Берлин-Шарлоттенбург. Кантштрассе, 56-а. у Паземана. Берлин, 24-го октября 1929 г. Профессору Константину Эдуардовичу Циолковскому. Калуга, СССР. Жореса, 3. Многоуважаемый коллега, большое спасибо за присланный мне письменный материал. Я, разумеется, самый последний, который оспаривал бы Ваше первенство и Ваши услуги по делу ракет, и я только сожалею, что я не раньше 1925 года (!—А. Ч.) услышал о Вас. Я был бы в моих собственных работах сегодня гораздо дальше и обошелся бы без многих напрасных трудов, зная раньше Ваши превосходные работы. Вам будет наверно интересно сообщение, что мне наконец удалось конструировать такое бензиновое сопло, которым я доволен во всех отношениях. Оно горит превосходно и потребляет на про¬странство приблиз. в 10 куб. см 40 куб. см бензина и 6о куб. см жидкого кислорода в секунду, веся немного больше одного килограмма. До сих пор старания конструировать годную ракету не приводили к результатам из-за трудностей изготовить годное сопло. Теперь, однако, дорога к исследованию мировых пространств реактивными приборами кажется открытой. С совершенным почтением Г. Оберт». В этом письме Г. Оберт полностью признает приоритет К. Э. Циолковского и даже делает по адресу русского ученого любезные комплименты. Не лишено интереса, что Г. Оберт обратился к К.Э. Циолковскому на русском языке, отыскал в Берлине машинку с русским шрифтом, что говорит о большом внимании Оберта к К. Э. Циолковскому. В это письмо вкралась ошибка. Впервые Оберт узнал о работах К. Э. Циолковского не в 1925, а в 1924 году (не позднее мая 1924 года) из книги К. Э. Циолковского «Ракета в космическое пространство». Не менее важным в деле закрепления приоритета К. Э. Циолковского является приветствие, полученное им в день 75-летнего юбилея от Германского общества звездоплавания: «Общество звездоплавания всегда считало Вас, многоуважаемый г. Циолковский, одним из своих духовных руководителей и никогда не упускало случая указать словом и в печати на Ваши высокие заслуги и на Ваш неоспоримый русский приоритет в научной разработке нашей великой идеи». В другом письме на имя К. Э. Циолковского Г. Оберт писал: «Вы зажгли огонь, и мы не дадим ему погаснуть, но приложим все усилия, чтобы исполнилась величайшая мечта человечества». А.Б. Шершевский в журнале «Техника воздухоплавания» (№ 10, 1926 год, Берлин) сообщал следующее: «Престарелый русский ученый К. Э. Циолковский является первым, кто научно обосновал проблему космического корабля. Его первые сочинения об этом появились в 1903 году, а в 1924 году данный труд был переиздан. Продолжение работы 1903 г. было напечатано в 1911 - 1913 годах в русском «Вестнике воздухоплавания», который первым из специальных журналов обнародовал классическое обоснование проблемы космической ракеты. В этом труде теория изумительным образом предвосхитила практику. В предисловии к изданию 1924 года молодой ученый Чижевский дает обзор работ Циолковского о ракете, подчеркивает его научный приоритет и жалуется на почти преступное безразличие людей к представителям умственного труда и точного знания». Такова была вступительная часть статьи А. Б. Шершевского. Далее можно привести краткие выдержки из писем Шершевского: «Надеюсь, что Ваш новый труд явится уже давно обещанной Вами полной математической разработкой космической ракеты. Срочно жду эту книгу... во имя науки прошу сейчас же выслать ее. Здесь в газетах промелькнуло известие, что Вы строите в Москве ракету на 11 человек...» Тот же корреспондент К.Э. Циолковского в другом письме сообщает: «Я рад, что Вы решили издать всеми долгожданные труды. Прилагаю к письму только что появившуюся в наиболее распространенной в Германии газете популярную статью, в которой отмечены на первом плане Ваши пионерские работы». В письме от 29 декабря 1926 года А. Б. Шершевский писал Константину Эдуардовичу: «Уже давно не получал от Вас известий и думал, что Вы, может быть, в Москве заняты постройкой Вашего реактивного снаряда. Здесь носятся о Вас такие своеобразные слухи. Во всяком случае газеты «чирикают» о Ваших работах. Так, доктор физики Валье сообщил мне из Мюнхена, что он в газетах много читал о Ваших трудах. Он был в Италии, а в январе 1927 года прибудет для ряда докладов в Берлин, где он наверное сделает серьезное сообщение в научном воздухоплавательном обществе. Тогда я с ним встречусь. Валье ручается за постепенный переход от винтового самолета к чисто реактивному, а затем к реактивному космическому кораблю». «Я пропагандирую ракету, где только могу. Дал большую статью в «Фоссише цайтунг», а вслед за тем в «Иллюстрирте берлинер цайтунг» с рисунками известного художника. Издательство «Улльштейн и К0» сильно пропагандирует космическую ракету. Кроме того, я перевел все Ваши труды: «Исследования» и «Ракета» 1903-1924 годов уже готовы...» «Мой ученый товарищ (Р. Ландеман) сдал в редакцию... рукопись о космической ракете. Работа является обработкой Вашей ракеты 1924 года... Конец Вашего письма нас огорчил. Вы должны и будете жить, пока не полетит первая ракета к звездам. Судьба и деятельность Сократа, Христа, Будды, Бруно,— бедствия в жизни и посмертное торжество,— двигали человеческое общество более, чем герои, имеющие колоссальный успех в жизни (Александр Македонский, Цезарь, Наполеон и др.)». «В журнале... появилась критическая статья профессора... в Данциге д-ра Н. Лоренца «Возможность межпланетного сообщения». Кстати, и Р. Л. (Ландеман) и я нашли в работе Лоренца ошибки». «Недели три тому назад я с Р. Л. (Ландеманом) был у директора Института прикладной математики и механики Берлинского университета профессора Мизеса. Он тоже нашел в работе Лоренца погрешности и указал на то, что «опровержение» Лоренца основано на грубой ошибке». «Разработанная Вами теория ракеты построена и одобрена профессорами Хоффом, Мизесом и Прандт-лем (Геттингенская аэродинамическая лаборатория), и все нападки Лоренса на Ваши исследования и работы Хомана, Оберта и мои — ни на чем не основаны...» «В журнале «Флюгспорт» появилась моя большая статья о Ваших новейших работах...» «Жду Вашего скорого поезда, в особенности труд: «Опытная подготовка к ракете». Литература по ракетным снарядам все растет». «...Вечером 29 апреля 1928 года Валье в Германском научном обществе воздухоплавания читал доклад: «Атака мирового пространства». На доклад собралось человек сто пятьдесят: члены Общества и представители печати. Были и дамы. Из-за них доклад был немного популярного характера. Валье особенно долго останавливался на Ваших трудах. После доклада — двухчасовая беседа, в которой участвовало восемь человек...» «Вторая новость: в журнале Германского общества воздухоплавания появилась статья математика и астронома Р. Ландемана: «Задача межпланетной ракеты», в которой автор дает краткое изложение Вашей «Ракеты в космическое пространство» (1924). Я рад, что Ваше имя у всех теперь на языке...» Таков был резонанс в берлинских ученых кругах на работу «Ракета в космическое пространство». Вышеприведенные письма А.Б. Шершевского (см: Циолковский К. Э. Ум и страсти. Калуга, 1928. С. 21 — 27) относятся к 1925-1928 годам. Однако обратим наше внимание на одну странность. Брошюра К. Э. Циолковского «Ракета в космическое пространство», вышедшая в свет в Калуге в 1924 году с предисловием на немецком языке, осталась как бы не замеченной в СССР лицами, составлявшими списки печатных работ К. Э. Циолковского. По странным причинам эта брошюра выпадала из поля зрения этих лиц, как только они подходили к 1924 году. Эти составители не только ревностно вычеркивали предисловие и его значение в деле восстановления приоритета К. Э. Циолковского за границей, но не помещали в списки работ Константина Эдуардовича и самую брошюру с новым заглавием. Отчасти это явление исправлено в списке работ К. Э. Циолковского, составленном для второго тома собрания сочинений издания Академии наук СССР (Москва, 1954), однако также без упоминания автора предисловия. После того как брошюра «Ракета в космическое пространство» была мною роздана и разослана многим московским специалистам по воздухоплаванию, инженерам и физикам, меня попросили сделать обоснованный доклад о работах К. Э. Циолковского в одном из больших клубов. Доклад прошел успешно, хотя раздавались скептические замечания о полете на Луну. Кто-то сказал: — По воздуху летать как следует не умеем, а Циолковский предлагает летать без воздуха. Такого рода реплику я мог приписать тому, что недостаточно осветил вопрос о реактивном движении. Но когда я попытался кое-что повторить из своего доклада, подавший реплику заметил: — Вы не беспокойтесь еще раз разъяснять идею реактивного движения. Это все ясно. Но я хочу напомнить одну русскую поговорку: «От хорошей жизни не полетишь!» Видно, трудновато живется бедняге Циолковскому, вот он и придумывает способы подальше улететь... Через несколько дней ко мне на квартиру явилась делегация от одного видного технического учреждения (сейчас не помню, от какого именно) с намерением посетить К. Э. Циолковского в Калуге и сделать фотографические снимки с его моделей. Я запросил Константина Эдуардовича об этом и быстро получил следующий ответ: «18 июля 1924 г. Глубокоуважаемый Александр Леонидович, Вы знаете, что почти все модели (а теперь и чертежи) я роздал по разным местам. У меня теперь ничего нет, и не с чего снимать фотографии. Ожидание свалило меня в постель, так как мне неприятно разочаровывать невинных людей. Они в заблуждении относительно меня,— скажите им это. Я слышал про Ваш успех от И. Д. и радуюсь. Отвечаю в тот же час. Я кое-что издаю в журналах о ракете. Вот и беседа! Если бы я чувствовал себя сильным, то, конечно, был бы рад. На стр. 27 "Ракеты" (65) надо

 

 один экземпляр. Привет обществу и много воображающим обо мне людям (вернее, думающим о том, чего нет, и не видящим того, что есть и чего не суждено увидеть современникам). Модель дирижабля зимою будет в Академии Возд. Флота. Ваш К. Циолковский». Ответ К. Э. Циолковского я сообщил по оставленному мне адресу, но их желание съездить в Калугу от этого не уменьшилось, и я еще раз сообщил об этом Константину Эдуардовичу, на что получил ответ: «29 июля 1924 г. Глубокоуважаемый Александр Леонидович. Отвечаю на Вашу открытку. Конечно, я буду рад побеседовать с гостями, но наш долг предупредить их, что ничего замечательного они не увидят и не получат. Поездка из Москвы в Калугу не шутка. Что же их журнал, который, по их словам, должен выйти 1 июля? Я послал им начало статьи и не получил ни журнала, ни письма. Неладно это. Приедете — скажете. Ваш К. Циолковский». Скромность Константина Эдуардовича и его ежедневная занятость отчетливо сказались и в этом письме. С другой стороны, новые неполадки с печатанием работ о ракете, новые раздражающие задержки. Я рад, что внес небольшую лепту в дело становления ракетодинамики и космонавтики в СССР, помогая К. Э. Циолковскому своей логарифмической линейкой, проверкой расчетов, схемами и рисунками. По его просьбе я рылся в московских библиотеках и доставал ему различные справки по тем или иным вопросам воздухоплавания, физики и химии, разыскивал для него журналы и делал из них выписки, ознакомился с патентной литературой. Многократно беседовал о К. Э. Циолковском с А. В. Луначарским, Н. А. Семашко, А. М. Горьким, Ф. Н. Петровым, Р. П. Эйдеманом11, М. Н. Покровским12 и др. Я добывал для некоторых его опытов материалы, которые нельзя было достать в Калуге. Словом, в течение ряда лет я был как бы доверенным лицом К. Э. Циолковского и ходатаем о его научных делах. Я энергично поддерживал его приоритет как внутри страны, так и за рубежом. Я написал о его работах ряд статей, в том числе в 1928 году статью в газету «Правда», № 61, по поводу его юбилея. Эта статья имела большое значение в том отношении, что снова напомнила многим, что Константин Эдуардович жив и работает не покладая рук. Это было важно еще и потому, что вопросы ракетодинамики к тому времени уже привлекли внимание некоторых советских инженеров, которые, однако, были дезориентированы относительно значения его работ в области воздухоплавания и космонавтики. Эта дезориентация широким фронтом шла с верхов научных кругов, от ученых, к которым прислушивалась молодежь. Эти корифеи науки не признавали научных заслуг К. Э. Циолковского и тем самым постоянно умаляли научный авторитет и приоритет «калужского мечтателя». Делалось это достаточно аккуратно и умно, чтобы не бросаться в глаза. О нем просто ничего не писали, его имя не упоминали, заговор молчания сохранялся в строгом секрете, но проводился в жизнь с исключительным упорством и настойчивостью. Ни в одной из солидных книг по вопросам аэродинамики, вышедших в свет в течение ряда десятилетий, имя К. Э. Циолковского упомянуто не было. Только за год до смерти, т. е. в 1934 году, впервые вышли два тома «Избранных сочинений» Константина Эдуардовича. Это был первый большой успех великого ученого за всю его 78-летнюю жизнь. Первый успех! Это обстоятельство говорит о многом. Оно говорит о том, что нам следует подумать о создании всесоюзного печатного органа, где носители и создатели больших идей, но не имеющие научных званий и ученых степеней, могли бы публиковать свои мысли во всеобщее сведение, независимо от мнений какого-либо почтенного академика или не менее почтенного профессора. Люди должны иметь право в области естественных наук высказывать свои мысли независимо от существующих школ или направлений, даже в том случае, если эти мысли могли бы показаться кому-либо из представителей официальной академической науки несколько странными и не совпадающими с общепринятыми в тот момент положениями. Это мероприятие положило бы конец страшным и многолетним терзаниям и мытарствам, на которые нередко обречены люди больших идей, не имеющие возможности представить свои идеи на суд широкой общественности. Вследствие отсутствия у нас такого печатного органа талантливые люди обречены годами и десятилетиями бесполезно околачивать пороги различных научных учреждений. Но это еще не все. Печальный опыт К. Э. Циолковского показал, что необходимо создание такого всесоюзного научно-исследовательского центра, который помогал бы гражданам нашей страны осуществлять те или иные эксперименты в области естественных наук. Можно с уверенностью утверждать, что из такого научно-исследовательского центра выйдет немало неожиданных и замечательных открытий и изобретений. История научных открытий убеждает нас в этом. Но как первое, так и второе возможно будет только при одном обязательном условии: во главе независимого печатного органа и независимого научно-исследовательского центра должны стоять не чиновники от науки, а знаменитые ученые, прославленные широтой взглядов и универсальностью знаний. Такими людьми наша страна богата. Я был непосредственным свидетелем многочисленных мытарств К. Э. Циолковского, который их горько переживал еще до нашего знакомства и после того, как я стал по мере сил помогать ему в научных делах. Я вспоминаю, с каким трудом достигались малейшие успехи, несмотря на мои многочисленные знакомства и непосредственные связи с научными и общественными деятелями. Иногда на какие-либо пустяковые дела надо было тратить десятки дней, а некоторые дела тянулись месяцами и годами, не получая благоприятного решения. Отношение к К.Э. Циолковскому в Москве в течение ряда лет было явно отрицательным, даже оскорбительным. Мои систематические напоминания о его работах в области ракетодинамики, которые я опубликовал в журналах и газетах, вызывали раздражение в авиационных кругах. Одни ученые меня убеждали не делать этого, дабы не компрометировать свое имя — имя в те годы начинающего ученого, причем это делалось в полуофициальной форме, и потому в некоторых случаях мне действительно приходилось прибегать к псевдонимам (Ивановский, Алчевский и др.). Другие распространяли слухи о том, что я якобы делаю на имени К.Э. Циолковского своеобразный бизнес, так как статьи оплачиваются. Но на деньги, получаемые за эти статьи, я приобретал для Константина Эдуардовича книги и журналы. Третьи изобретали еще какие-нибудь небылицы и широко распространяли их. Все это меня нервировало, отрывало от работы, заставляло обороняться. Недоброжелатели и враги К. Э. Циолковского периодически обнажали свои клыки и лязгали зубами. При этом доставалось и мне. Поддержка русского приоритета ракетодинамики и космонавтики и в то же время поддержка авторитета К. Э. Циолковского были крайне неприятны многим лицам как вне страны, так и внутри ее. Некоторые наши авиационные деятели неистовствовали, и грозное возмущение было направлено не только в адрес К. Э. Циолковского, но и в мой. Как я смел, да еще в такой категорической форме выступать на немецком языке в защиту приоритета Константина Эдуардовича? Какое я имею отношение к авиации? Кто разрешил мне метать гром и молнии в сторону недоброжелателей, которые представлялись себе благодетелями, положившими жизнь на науку, и к тому же официально признанными учеными, в то время как К. Э. Циолковский—выскочка, не более того. Вот вопросы, мучившие некоторых деятелей науки в 1924 году. В тот год, когда авторитет и приоритет К. Э. Циолковского, казалось, могли быть утрачены навсегда под давлением работ иностранных ученых, ник¬то из «друзей» Константина Эдуардовича не протянул ему руки помощи! Никто из «друзей» (их можно перечислить по пальцам) не сделал необходимого шага для реальной защиты этого приоритета. К. Э. Циолковский был как бы оставлен на произвол судьбы... Все же находились и защитники, но их было мало. Так, в 1924 году профессор Н. А. Рынин выступил с первой своей лекцией о работах К. Э. Циолковского. К тому же 1924 году относится и первая печатная работа Н. А. Рынина, посвященная исследованиям Константина Эдуардовича. Известный киевский математик, почетный академик АН СССР Д. А. Граве13, не смущаясь, похвалил К. Э. Циолковского. Он писал 14 июня 1924 года, вскоре после получения от последнего книжки «Ракета в космическое пространство»: «Единственный способ практического подхода к использованию электромагнитной энергии Солнца намечен русским ученым К. Э. Циолковским при помощи реактивных приборов или межпланетных аппаратов, которые вполне уже разработаны для этих целей и являются реальной действительностью завтрашнего дня». Выход в свет книги К. Э. Циолковского, рассылка этой книги в ряд стран Европы и Америки имели решающее значение в отношении будущей судьбы его приоритета за границей. О значении этой книги говорит большое количество писем и благодарностей, полученных им. Имя Константина Эдуардовича стало часто появляться на страницах зарубежной научной, научно-популярной и даже широкой политической прессы. Эта книга познакомила с основными идеями и математическими доказательствами ее справедливости ряд немецких ученых: Оберта. Шершевского, Ландемана, Лея, Валье, Хоффа, Мизеса, Прандтля14 и др. Она показала им, что задолго — именно за двадцать лет до Г. Оберта — основные положения ракетодинамики и космонавтики были сформулированы и разрешены русским ученым К. Э. Циолковским. Появление за границей этой книжки якобы заставило профессора Оберта и профессора Годдарда неожиданно поторопиться оповестить весь мир о том, что созданные ими ракеты в ближайшее время совершат полет на Луну. Теперь, по прошествии 38 лет, мы понимаем, что тогда была сфабрикована газетная утка, но в то время читатели журнала «Огонек» могли поверить, что «соперники» К.Э. Циолковского его сильно опередили. Действительно, в журнале «Огонек», № 25 (169), от 20 июня 1926 года можно было прочесть следующие строки: «Полет на Луну. Проф. Годдард, американский физик, соперник русского ученого К. Э. Циолковского и проф. Оберта в деле изобретения аппарата для межпланетных сношений. Его аппарат — та же «ракета», движущаяся на основных принципах «обратного толчка», но более сложного и, может быть, более совершенного механизма, чем ракета его предшественников. Теоретические расчеты Годдарда проверены выдающимися учеными Америки и найдены безупречными. Согласно сообщениям американской прессы, в середине лета этого года состоится полет ракеты Годдарда на Луну. Путь ракеты ЗемляЛуна строго вычислен и рассчитан во всех деталях. При падении на Луну ракета дает ослепительную вспышку. Астрономы будут наблюдать момент прибытия ракеты в телескопы». Хотя журнал «Огонек» в 1926 году широко оповестил своих читателей о полете на Луну ракеты Годдарда — «соперника русского ученого К. Э. Циолковского», но этот полет не состоялся. Зато советская космическая ракета достигла поверхности Луны и водрузила там вымпел СССР. Советская космическая лаборатория впервые в мире сфотографировала другую, невидимую нам полусферу Луны. Заметка в журнале «Огонек» наглядно показывает, сколь высоко редакция советского журнала оценивала тогда американскую науку и как мало она верила в силы К. Э. Циолковского. Она придумала ему конкурента, в то время как он был, конечно, и тогда вне всякой конкуренции. Эта небольшая заметка в журнале «Огонек» также говорит о том умонастроении, которое жило не только в умах журналистов, но и в умах ученых, с которыми журналисты держали совет по этому поводу. Ученые, во главе с Академией наук, единогласно отвергли все работы К. Э. Циолковского и считали их бредом. Поэтому для защиты этих работ требовались особые силы. Я возразил редакции журнала «Огонек» решительным письмом о том, что К. Э. Циолковский никаких «соперников» за рубежом не имеет и сам является «отцом» реактивного корабля. В редакции журнала удивились моей осведомленности о К. Э. Циолковском и о его работах и стали нередко приглашать меня консультировать по этим вопросам. В 1925 году К.Э. Циолковский писал: «Узнав о том, что редакция вашего журнала («Связь».— А. Ч.) обратилась к проф. А. Л. Чижевскому с просьбой написать статью о моем реактивном приборе, я хочу поделиться с журналом следующей мыслью: с 1895 года я работаю над теорией ракетных аппаратов для заатмосферных путешествий. Между прочим, одним из важных и трудных вопросов представляется вопрос о распределении взрывающихся газов в трубе прибора, об их плотности, давлении, температуре и скорости движения в различных участках трубы... И вот проходит 30 лет, а я все не могу обстоятельно решить этого вопроса, несмотря на все усилия. Только в последнее время, менее месяца тому назад, проблема эта была мною решена в окончательном виде. Решение ее меня очень обрадовало, но вместе с тем изумило, что в мои годы еще можно решать столь сложные задачи. Утешительно и то, что настойчивость в течение 29 лет кончилась торжеством. Это дает мне надежду, что, невзирая на общую мою утомленность непрерывными работами в течение моей долгой жизни, мне удастся еще продолжить и далее мои труды. Конст. Циолковский». Письмо К. Э. Циолковского и моя статья «Связь с планетами. Основы движения летательных аппаратов в безвоздушном пространстве» были опубликованы в журнале «Связь», № 18, за сентябрь 1925 года, Москва. В конце этой статьи я писал: «Замечательнее всего то обстоятельство, что ни Годдард, ни Оберт ни одним словом не обмолвились о своем предшественнике — К.Э. Циолковском! Тогда автор этих строк выступил в защиту первенства этого замечательного русского изобретения». Далее я развил мысль о том, что труды К. Э. Циолковского найдут свое воплощение в действительности в основном после того, как будет открыта и использована в реактивных двигателях атомная энергия, о чем писал в 1911 —1912 годах сам Константин Эдуардович в статье «Исследование мировых пространств реактивными приборами», опубликованной в журнале «Вестник воздухоплавания». За истекшие полвека в текст провиденциального и дерзкого по тому времени высказывания Константина Эдуардовича можно внести лишь несколько незначительных поправок, ничуть не меняющих существа необычайного его предложения об использовании атомной (ядерной) энергии для ракетных двигателей. В наши дни это уже не мечта, а почти воплощенная действительность. Не пройдет и нескольких лет, как мы научимся управлять течением ядерного распада и применим его в первую очередь именно к космическим кораблям. Казалось, что замалчиванию работ К. Э. Циолковского по ракетодинамике пришел конец, когда еще опытный популяризатор Я. И. Перельман выпустил в свет книгу «Межпланетные путешествия» (1915). Но вследствие того, что первая мировая война, начавшаяся в 1914 году, вскоре достигла своего апогея, упомянутая книга не получила большого распространения ни внутри страны, ни за ее пределами. Это мне хорошо известно из писем зарубежных ученых, с которыми я состоял в переписке в 1924-1926 годах. Они во всяком случае категорически отрицают какое-либо влияние работ К. Э. Циолковского на их исследования и признали его авторитет только благодаря переизданию в 1924 году его статьи 1903 года. В частности, профессору Р. Годдарду и профессору Г. Оберту я выслал даже фотокопии со статьи К. Э. Циолковского 1903 года и с обложки журнала «Научное обозрение», № 5, за май 1903 года. К сожалению, и это не имело достаточного влияния. Я тогда был поражен удивительным недоверием этих ученых... Проф. Годдард мне писал, что в мировых библиографических справочниках он нигде не нашел статьи 1903 года. Следовало бы думать, что появление в 1924 году в печати нового издания труда К. Э. Циолковского положит конец введению в заблуждение специалистов о приоритете. Но этого не произошло в необходимой мере, не произошло даже тогда, когда профессор Оберт в письме на имя К. Э. Циолковского от 24 октября 1929 года безоговорочно признал его приоритет. Несмотря на это письмо, именно профессор Оберт явился одним из тех, кто до сих пор признает только свой приоритет и частично приоритет профессора Годдарда. Остановим наше внимание на следующих возмутительных фактах. В 1919 году в издании Смитсоновского института вышла первая работа Роберта Годдарда под заглавием: «Способ достижения крайних высот»; из предисловия автора видно, что проблемой реактивного движения он занимается с 1912—1913 годов. В 1948 году нью-йоркское издательство публикует книгу, в которой приводятся исследования профессора Годдарда за 1929—1941 годы. В предисловии к этой книге Гарри Ф. Гуггенгейм пишет: «Доктор Годдард был бесспорным отцом современной ракетодинамики». В 1923 году в издательстве Р. Ольденбурга (Мюнхен — Берлин) вышла книга Г. Оберта, озаглавленная: «Ракета в мировое пространство». В заключительной части книги Г. Оберт рассматри¬вает работу профессора Годдарда, но об исследованиях К. Э. Циолковского нигде не упоминается. Через тридцать один год, в 1954 году, в издательстве «Экон» (Дюссельдорф) выходит книга того же автора: «Человек в мировом пространстве», где на 253 страницах ни разу не упоминается К. Э. Циолковский. Во введении к этой книге доктор Вильгельм Мейер-Кордс, давая биографический очерк об авторе, называет его «отцом космических путешествий». В 1956 году профессор Г. Оберт пишет предисловие к книге двух авторов — Бергауста и Беллера — и тоже ни звука не говорит о К. Э. Циолковском. Бергауст и Беллер тоже молчат. Таким образом, если верить печатному слову, вопреки здравому смыслу существуют три отца ракетодинамики и астронавтики: К. Э. Циолковский, Р. Годдард и Г. Оберт. Не желая уменьшать какого-либо значения работ зарубежных авторов и стремясь к возможной объективности, следует сказать, что все три ученых — русский, американский и немецкий — внесли большой вклад в новую область науки и техники, но элементарная справедливость требует признать, что истинным отцом был все же К. Э. Циолковский. Именно он, а не кто другой еще в 1903 году опубликовал труд со всеми основными выводами, которые впоследствии, спустя много лет, были подтверждены профессором Годдардом и профессором Обертом. Не исключается, конечно, возможность того, что зарубежные ученые пришли к тем же выводам, что и К. Э. Циолковский, независимо от него, но даже эта возможность ничуть не умаляет трудов К. Э. Циолковского, ибо он опубликовал теорию реактивного движения тел переменной массы в целях исследования космического пространства на 16 лет раньше Годдарда и на 2О лет раньше Оберта. Никто также не может поручиться, что статья К. Э. Циолковского 1903 года не была в последующие годы переведена или прореферирована где-либо в заграничной научной или научно-популярной прессе и мысли, изложенные в статье или реферате, дали толчок Р. Годдарду или Г. Оберту для их последующих изысканий. Конечно, это только предположение, ибо нет никаких оснований сомневаться в честности этих ученых. Но достойна удивления необычайная забывчивость профессора Германа Оберта, который еще в 20-х годах собственнолично в письме признал приоритет К. Э. Циолковского, но затем быстро забыл это веское обстоятельство. Такие вещи, вообще говоря, неудобно и не принято забывать. Рассмотрение доказательств, приведенных Р. Годдардом и Г. Обертом в своих книгах, легко приводит к заключению, что все они одинаковы с доказательствами Константина Эдуардовича, приведенными впервые в 1903 году. Эти авторы, исходя из третьего закона Ньютона и основываясь на законе постоянства количества движения, получили математическое выражение движения тел с переменной массой, а затем пришли к выражению, дающему максимальную высоту подъема ракетного снаряда в среде без сопротивления воздуха. Для вывода ракетного прибора из поля земного тяготения была найдена скорость, равная 11,2 километра в секунду, так называемая вторая космическая скорость. Все эти выводы с первого взгляда не являются чем-либо особенным: они ясны, просты и доступны пониманию каждого, кто знает физику и основы высшей математики. Но такое допущение было бы неверным. Вывод дифференциального уравнения Движения тела переменной массы, решение этого уравнения и формулировка закона максимальной скорости ракеты являются великими заслугами К. Э. Циолковского и были им опубликованы в 1903 году. По прошествии семи лет К. Э. Циолковский решил напомнить о своем открытии и поместил в журнале «Воздухоплаватель» — органе Императорского всероссийского аэроклуба, том у, № 2, стр. 110-114, реферат своей статьи 1903 года под заглавием: «Реактивный прибор как средство полета в пустоте и атмосфере». Этот журнал являлся официальным органом правительственных кругов Российской империи и должен был иметь повсеместное хождение. Журнал же «Научное обозрение» был частным печатным органом, издаваемым М.М. Филипповым, и его распространение за рубежом было, очевидно, невелико. Журнал «Воздухоплаватель» выписывали соответствующие зарубежные научные и технические учреждения, и, следовательно, всем должно было быть известно, что ракетодинамика является плодом творческих усилий К. Э. Циолковского и что приоритет в этом вопросе всецело и безраздельно принадлежит ему и России и должен быть отнесен к маю 1903 года. Таким образом, большую часть вины столь вялого признания за рубежом приоритета К. Э. Циолковского надо отнести на счет на¬шей собственной медлительности, собственного равнодушия, неприятия его трудов или даже отрицания значения этих трудов в течение многих десятилетий со стороны видных русских и советских специалистов. Равнодушие к этим работам, а также их длительное, более чем тридцатилетнее непризнание закончилось тем, что так или иначе приоритет замечательнейшего русского научного открытия и технического изобретения в известной мере был утрачен или поставлен под сомнение. Упрямство зарубежных ученых в деле непризнания приоритета К. Э. Циолковского очень велико. По прошествии четверти века проф. А. А. Космодемьянский пишет: «Только в результате настойчивости многих русских инженеров и ученых и большого числа статей в советской прессе Оберт в частных письмах к Циолковскому признает его приоритет в разработке ракет для космических полетов». В другом месте А. А. Космодемьянский пишет: «Только благодаря широкой кампании в советской печати и возмущению ряда видных советских ученых Оберт в частных письмах к Циолковскому вынужден был признать его приоритет в разработке ракет для космических полетов». К сожалению, эти слова не вполне точно освещают истинное положение вещей. Говорить об участии в этом деле «многих русских инженеров и ученых и т. д.» нельзя, ибо профессор Оберт вынужден был считаться с существованием К. Э. Циолковского и официально признать его в результате письма к нему лично, а о работах Константина Эдуардовича в области ракетодинамики узнал из его брошюры «Ракета в космическое пространство», посланной нами в 1924 году профессору Оберту в десяти экземплярах. Если до сих пор приоритет К. Э. Циолковского за рубежом не везде признан, то опять-таки винить надо не только зарубежных ученых, но и нас за удивительное безразличие к вопросам, касающимся приоритета и авторитета российских или советских ученых, за ревностное замалчивание русских или советских работ, за извраение истории того или другого открытия или изобретения, за искажение смысла и значения той или иной работы. Борьба с этим злом в научной среде не ведется, в то время как следовало бы наказывать людей, повинных в нем,— и наказывать больно, как за уголовное преступление против Родины. Чаще всего, читая огромную иностранную литературу по ракетодинамике и космонавтике, приходится сталкиваться с фактом отсутствия указаний на труды «отца ракетодинамики» К. Э. Циолковского. В этих случаях при переводе с иностранных языков на русский переводчики или редакторы этих трудов должны указывать, кто является истинным «отцом ракетодинамики». Так, например, в книге «Ракета с атомным двигателем» Р. Бассарда и Р. де Оауэра на стр. 18 русского издания (1960) переводчик верно отметил: «Впервые это соотношение было получено в несколько ином виде выдающимся русским ученым К. Э. Циолковским». «Замалчивание буржуазными исследователями трудов великого русского ученого, основоположника новой научной дисциплины — ракетодинамики, продолжается до наших дней,— пишет профессор А. А. Космодемьянский в 1952 году.—В научно-популярных книгах и научно-технических компилятивных трактатах, вышедших за границей за последние 5—6 лет, упоминается лишь наша русская «катюша», преподносимая как одно из необъяснимых чудес «этих странных русских». А о том, что русские создали теоретические основы всех реактивных аппаратов задолго до работ заграничных ученых, что русские дали ракетодинамике необычайный размах и глубину заключений, которые характерны для бессмертных творений человеческого ума, буржуазные авторы «скромно» умалчивают». Для меня было большой радостью прочесть в книге «Исследование пространства» известного английского ученого Артура С. Кларка, бывшего президента Британского межпланетного общества, члена Королевского астрономического общества, следующие строки: «Первым человеком, кто преодолел трудности серьезных и глубоких математических исследований по обоснованию принципов полета в пространстве, был русский школьный учитель К. Э. Циолковский». Эти строки были опубликованы в Нью-Йорке в 1959 году. В фундаментальном издании Жюля Дюгема, вышедшем в Париже в 1959 году, на странице 226 читаем: «Научное обоснование межпланетного полета открывается в 1896 году работами профессора Циолковского. Тот же ученый в 1903 году дал схему первого ракетного мотора на жидком топливе». Некоторые немецкие авторы в Германии оказываются более справедливыми, чем профессор Г. Оберт. Так, например, в книге Мебуса указывается, что еще в 1895 году К. Э. Циолковский научно разрабатывал проблему реактивного движения. Г. Гартманн (1958) неоднократно упоминает о работах К. Э. Циолковского и называет его «пионером астронавтики». В книге «Покорение воздуха» Г. де Льюв (Нью-Йорк, 1960) пишет: «На рубеже столетия, избегая обычной точки зрения XIX столетия относительно путешествий в космос, мы познакомились с действительно научной работой в области космических полетов и ракет, принадлежавшей перу К. Э. Циолковского, появившейся в 1903 году в русском журнале «Научное обозрение». Эта работа могла бы привлечь к себе внимание, если бы мир мог понимать и читать по-русски. Явившись результатом глубоких знаний в области математики, химии и физики, его глубокие исследования и эксперименты по созданию космических кораблей были опубликованы лишь в 1903 году. После этого в 1911 году в одном русском журнале была опубликована серия его статей относительно путешествия в космос. Затем появились первые послереволюционные работы К. Э. Циолковского, весьма популярно излагавшие тему путешествия в космос. Известен и другой труд его — «Вне Земли», появившийся после первой мировой войны. А впоследствии ученые пришли к единогласному выводу, что К. Э. Циолковский значительно опередил свое время. Спустя много лет после его смерти, последовавшей в 1935 году; космонавтика перестала быть делом лишь математиков и физиков и сформировалась в самостоятельную науку. Во время первой мировой войны американский ученый Роберт Годдард, который уделял большое внимание (не верно.— А. Ч.) работам Циолковского, ставшего при жизни национальным героем России, изучал возможности использования ракет для исследования больших высот». Для того чтобы такие строки могли появиться в мировой прессе, должны были пройти четверть века после смерти К. Э. Циолковского. Он не мог даже представить себе, каков будет резонанс на его труды по космонавтике через эти четверть века! Надо сказать, что ни он сам, ни кто-либо иной не мог бы себе этого представить!.. Мы могли лишь допускать всю грандиозность этих исследований. Дело жизни Константина Эдуардовича ныне захватило всю самую передовую технику, тысячи, десятки тысяч передовых умов, тысячи грандиозных заводов и потребовало от правительств крупнейших держав мира многомиллиардных ассигнований. Его идеи в области звездоплавания завоевали и покорили умы человечества. Еще при жизни Константина Эдуардовича, примерно с 1930 года, в США и других странах стали создаваться многочисленные технические общества по изучению ракетных двигателей. К настоящему времени только в США имеется несколько десятков ракетных обществ. Литература о реактивных двигателях и космонавтике достигла к настоящему времени колоссального размаха — многих тысяч отдельных изданий и периодических органов. Вышли в свет «Ракетные энциклопедии». Имя К. Э. Циолковского с величайшей почтительностью цитируется в десятках тысяч книг и статей по астронавтике. Ни один исторический обзор вопроса не обходится без упоминания этого знаменитого имени. Да, Россия в лице своего сына — К. Э. Циолковского впервые в истории науки подняла эту проблему до недосягаемых научных высот, теоретически разрешила ее и осуществила практически с необычайным совершенством и поразительным блеском. Американский генерал Джеймс Гэвин в журнале «Америкэн уикли» пытается дать ответ на вопрос, как Россия туда (т. е. в космос) попала первой... После изложения ряда несущественных соображений он пишет: «Подлинная причина, почему Советы имеют такие невероятно мощные двигатели на первой стадии, заключается в том, что они начали создавать ракеты за много лет до того, как это начали делать мы». Надо сказать, что американский генерал в этом своем суждении безусловно прав. Еще тогда, когда во всем мире пренебрежительно относились к проблеме развития реактивных двигателей и не видели в них никакого будущего, В. И. Ленин в самом начале 20-х годов беседовал с инженером Ф. А. Цандером, прямым последователем К. Э. Циолковского, и поощрял его работу. Через несколько дней после этого разговора Ф. А. Цандер был у меня и восторженно рассказывал об этой исторической встрече. Немногие знают об этой встрече и о том, что сказал В. И. Ленин Цандеру. А сказал Владимир Ильич примерно следующее: «Люди должны иметь самый быстрый транспорт и возможность полетов вне атмосферы. Тут реактивный двигатель не может быть заменен ничем другим. Это будет грандиозная революция в технике. Желаю вам полной удачи!» Еще задолго до встречи В. И. Ленина с Ф. А. Цандером Константин Эдуардович Циолковский теоретически разрабатывал идею о реактивном двигателе. После издания в 1924 году брошюры К. Э. Циолковского «Ракета в космическое пространство» прошло более третьей части века — срок большой не только в жизни отдельного человека, но и в жизни общества. Многое в этом мире изменилось до неузнаваемости, произошли грандиозные сдвиги в социальных устройствах, в политических и научных перспективах, и потому теперь весьма интересно посмотреть на то, как и что думают уже современные нам люди о тех далеких годах. Такой интерес оправдан и законен. В 1958 году в Констанце вышла первая книга капитального издания по астронавтике под редакцией мюнхенского профессора Карла Шютте. В первой книге опубликована статья Вилли Лея, посвященная «Истории межпланетных путешествий». Вот как представляет себе роль Константина Эдуардовича и значение издания его брошюры 1924 года немецкий (ныне американский) историк данного вопроса: «Поворот в судьбе Циолковского произошел после опубликования в 1923 году книги Германа Оберта. Немецкая книга обсуждалась в русской прессе, и оригинальная работа Циолковского 1903 года была немедленно переиздана в виде брошюры. Брошюре было дано новое название — «Ракета в космическое пространство». Вверху на титульном листе над русским названием был его перевод на немецкий язык. Брошюра начиналась предисловием Александра Чижевского, также написанным на немецком языке. В первом абзаце этого предисловия говорилось следующее: «Лишь после того, как в Германии книга Германа Оберта (Мюнхен) о ракетах к планетам вызвала такой большой интерес и заметка об этой книге случайно попала в русскую прессу, мы, русские, вспомнили о том, что около 30 лет назад теоретик воздухоплавания г-н К. Э. Циолковский (Калуга) выступил перед общественностью с обстоятельной и математически обоснованной работой о реактивном аппарате — аппарате для межпланетных сообщений». Чижевский перечислил все ранние публикации Циолковского и закончил свое предисловие, датированное 14 ноября 1923 г., словами: «Все эти работы остались почти не замеченными, и открытие К. Э. Циолковского не нашло всеобщего признания. Целью перечисленных выше сведений является не установление приоритета К. Э. Циолковского в изобретении аппарата, имеющего исключительное научное значение, поскольку его приоритет не вызывает никаких сомнений, а лишь желание вскрыть равнодушие и, я бы даже сказал, почти преступное безразличие наших соотечественников к людям умственного труда и представителям точных наук, которые наблюдаются в течение всего периода развития русской научной мысли. Неужели нам всегда суждено перенимать из-за границы то, что в свое время родилось в глубинах нашей родины, жило в одиночестве и погибло?»» Так я писал в конце 1923 года, и так было в действительности. В те далекие годы я обладал не только большой энергией воплощения своих замыслов, но и бескомпромиссным чувством справедливости, которые помогли мне восстановить мировой приоритет великого русского научного открытия и тем самым поставить нашу Родину на первое место в области ракетодинамики и космонавтики. Изучение позднейшей литературы вопроса, как видим, полностью подтверждает эту мысль. В том же 1958 году тот же автор, Вилли Лей, издал в США новую книгу, переведенную в 1961 году на русский язык и вышедшую в Москве под названием «Ракеты и полеты в космос». Опять-таки на стр. 82 перевода он останавливается на издании книги К. Э. Циолковского «Ракета в космическое пространство». Вот что пишет Вилли Лей: «До 1923 года в России не была издана ни одна из фундаментальных научных работ Циолковского. Только после того, как профессор Герман Оберт опубликовал в Мюнхене работу о теоретической возможности полета в космос, Калужское губернское издательство переиздало большую статью, впервые опубликованную в «Научном обозрении» в 1903 году... В предисловии Александра Чижевского говорилось, что, после того как в официальных русских ежедневных газетах был опубликован краткий обзор книги Оберта, русские вспомнили, что их соотечественник Циолковский разработал теорию полета в космос еще за тридцать лет до этого. После этого, быстро сменяя друг друга, появились многочисленные статьи ученого. Циолковский чувствовал себя вознагражденным за свои труды». Итак, зарубежный историограф космонавтики считает 1924 год — год издания книги К. Э. Циолковского — поворотным годом в судьбе великого ученого, годом, когда был восстановлен в значительной мере русский приоритет и обращено внимание на то, что автор ракетодинамики и космонавтики жив и как живой человек нуждается в пище, жилище и внимании. Но не только иностранные специалисты так квалифицируют 1924 год. В 1924 году Я. И. Перельман писал: «Будущий историк отметит 1924 год как дату одного из крупнейших этапов эволюции техники» (Последние новости, 1924, апр. Цит. по: Циолковский К. Э. Отклики литературные. Калуга, 1928. С. 12). Следовательно, и сам Константин Эдуардович признавал некоторое значение этого года. Может быть, я ждал большего. Увы, этого не случилось... Этот очерк я хочу закончить одним совершенно неожиданным событием, которое рассмешило меня своей нелепостью, именно нелепостью, иного слова не придумаешь для характеристики всего того, что произошло через год с лишним после выхода в свет книги К. Э. Циолковского «Ракета в космическое пространство». Казалось бы, вопрос об издании и распространении книги К. Э. Циолковского был исчерпан, и плоды этого издания и всех моих усилий были налицо. Открытое письмо с благодарностью за двумя подписями — К. Э. Циолковского и моей — было отпечатано 5 марта 1924 года в местной газете «Коммуна». Казалось бы, все формальности соблюдены... Однако это мнение было ошибочным по не зависящим от нас обстоятельствам. Дело заключалось в том, что в 1925 году в калужской губернской типографии произошла смена бухгалтера. Новый человек, не знавший всех горьких перипетий издания, нашел незакрытый счет и предъявил его, конечно, мне. Когда я получил в Москве эту миленькую бумажку, я понял свою некредитоспособность. Счет не был большим, но в течение года мне пришлось бы отказаться от завтраков, обедов и ужинов. Дело, как видите, неожиданно осложнялось. Помимо неприятностей, которые я получил за издание, возникли новые и для меня совершенно неожиданные осложнения, так как и Н. Н. Костромин, и М. П. Абаршалин обещали издать бесплатно, но, очевидно, свое намерение вовремя не закрепили на бумаге соответствующим актом, а я, не будучи искушен в бухгалтерских тонкостях, попался в ловушку. В самом деле, положение было не из приятных, и я раздумывал, откуда взять деньги для расплаты. Можно было бы воззвать к чувству патриотизма и таким образом ликвидировать задолженность. Но беспокоить этим делом Константина Эдуардовича я не мог. Надо было все сделать самому. В душе у меня было сознание того, что вследствие отсутствия в нашей стране долговых тюрем в каземат я не попаду. Однако надо было действовать, ибо через пять дней пришло второе напоминание. Я понял, что в Калуге спешат привести бухгалтерию в полный ажур... Меня выручил счастливый случай. Зайдя в Ассоциацию изобретателей, помещавшуюся в нижнем этаже дома, в котором я жил,— дома имени Томаса Альвы Эдисона, по Тверскому бульвару № 8, я встретил председателя правления АИЗа Павла Полуэктовича Осипова и рассказал ему о неприятном положении, в которое попал. Он дружески посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: — Пустяки, Александр Леонидович! В обиду вас не дадим. Вы сделали большое дело для Советского Союза, и с вас же еще хотят содрать шкуру! На другой же день—15 июля 1925 года — АИЗ направила в Калугу мотивированное письмо за № 1964- Из сохранившейся у меня копии приведу выдержку: «Что касается книги К. Э. Циолковского, то имя известного автора говорит само за себя. В настоящий момент идеи Циолковского признаны правительством СССР, как имеющие огромную научную ценность, и ныне приступают к сооружению моделей его летательных аппаратов. Указанная книга была издана с целью восстановления приоритета ученого СССР перед заграницей, что и привело к желательным результатам. Важность проведения этой задачи в жизнь стоит вне сомнения». Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Еще несколько месяцев длились мои хлопоты, прежде чем с меня была снята оплата этого счета. Не всем известна та борьба, которая велась К. Э. Циолковским и мною за русский приоритет ракетодинамики и космонавтики. Даже историографы обычно проходят мимо этого существенного факта. Проходят мимо даже те, кто по своему положению должен был бы знать о нем. Но в те суровые годы борьбы они и пальцем не пошевелили, чтобы твердо отстоять этот приоритет. Текли годы, протекали десятилетия. Можно указать на одну из ошибок, допущенных при редактировании академического издания собрания сочинений К. Э. Циолковского. Так, например, во втором томе на стр. 446 издание книги 1924 года считается «изданием автора», когда на обложке издания значилось: «второе издание». Это издание наконец-таки было принято на себя местными органами власти. Возмутительными фактами искажения наполнена участь ракетодинамики и космонавтики. Все, что так или иначе приходило в соприкосновение с этими областями науки, таило в себе угрозу поношения — в первые десятилетия от полного непонимания значения этих наук в общей сокровищнице человеческого знания, позже — в результате именно понимания их значения, особенно в Германии и в США. Выход в свет книги К. Э. Циолковского «Ракета в космическое пространство» вызвал бурную реакцию среди ученых. Это негодование быстро отразилось на судьбе Константина Эдуардовича. Этот очерк еще не окончен. Хочется сказать, с какой насмешкой и каким презрением относились к космическим полетам некоторые люди из авиационных кругов. Мы уже сталкивались с этим именем, столкнемся еще, а теперь перенесемся к 13 февраля 1925 года и развернем подшивку старых пожелтевших номеров газеты «Известия» и найдем среди них № 36 (2369). Там мы без труда отыщем статью «Полеты на планеты» (лекция в Политехническом музее). Вот что там написано: «...Однако и здесь имеется большое «но». Проф. Ветчинкин, выступавший вторым, в своем докладе, чрезвычайно изобилующем сложнейшими формулами и диаграммами, доказал, как дважды два четыре, что... если мы и полетим на планеты, то не так скоро. Для полета потребовались бы огромнейшие запасы горючего и продовольствия, превосходящие по весу в несколько десятков раз вес самих людей и их аппаратов. Для избежания необходимости брать с собой большие запасы продовольствия Циолковский предлагает... разводить внутри ракеты бананы, которые, мол, восстанавливая постоянно своим ростом запасы пищи, кроме того, поглощали бы образующуюся в ракете углекислоту. Насколько это предложение осуществимо, сказать трудно, но,— говорит проф. Ветчинкин,— одно пока ясно — в настоящих условиях при полетах на планеты... без бананов никак не обойтись». Действительно, К. Э. Циолковский писал о том, что в космических кораблях совершенно необходимо иметь полный биологический цикл, связанный с разведением растений, выделяющих кислород под влиянием солнечного света и поглощающих углекислоту. В книге «Вне Земли» (1916—1920) есть главы: «Ракета превращается в цветущий сад», «Оранжерея», «Сооружение оранжереи», «Неиссякаемые жизненные продукты». В последней главе Константин Эдуардович писал: «Клубника, земляника, разнообразные овощи и фрукты росли не по дням, а по часам. Множество плодов давало урожай через каждые десять, пятнадцать дней. Сажали карликовые яблони, груши и другие небольшие плодовые кусты и деревья. Эти без перерыва цвели и давали изумительные большие и вкусные плоды. Одни деревья зацветали, другие имели уже спелые ягоды. Особенно удавались арбузы, дыни, ананасы, вишни, сливы. Но приходилось постоянно подрезать подрастающие кусты и деревца. Плоды всякого сорта собирались непрерывно во всякое время, так как времен года не было: был один непрерывный, неизменный климат. Только искусственно можно было менять его — и даже в весьма широких пределах. Вот почему можно было разводить растения всех стран». Аналогичные мысли повторяет он и в более поздних сочинениях. Всем известно, что мысль К. Э. Циолковского ныне принята обязательной для ракет, совершающих длительные рейсы. Пока что специалисты рекомендуют разводить водоросль хлореллу, отличающуюся быстрым ростом и другими необходимыми качествами. Считается, что без наличия в ракете полного биологического цикла растений длительные рейсы невозможны. Таким образом, в те годы, когда Константин Эдуардович напрягал все силы своего ума для удержания русского приоритета в своих руках, профессор В. П. Ветчинкин, хорошо знакомый с вопросом и с его необъятными трудностями, открыто смеялся над ученым, якобы одобряя предложение в космических теплицах разводить бананы, но как курьез! Язвительная насмешка известного специалиста не прошла даром... Ее заметили... Многие спрашивали недоумевая: «Какую же почву имеет издевка Ветчинкина над Циолковским? Уж не прав ли Ветчинкин, когда он так злобно отзывается о проекте Циолковского! Ведь это человек — ответственный, ему и карты в руки!» Другие возражали. Они говорили: «Обычная отсталость ученых от жизни и от новых идей!» На самом деле все это было куда более сложным, как это увидит читатель. Константин Эдуардович хмурился и говорил: — Увы, при жизни мне трудно будет чего-либо достичь. Мешают ветчинкины. Опять Калуга насторожилась: уж в самом деле, не проживает ли в пределах города умалишенный старик, мечтающий о бананах в межпланетном пространстве? Опять возникли новые трудности жизни и трудности в деле публикации работ. К голосу Москвы прислушивались в Калуге внимательно, особенно перестраховщики: как бы чего вдруг не вышло! Не зевали и в Москве: в публикации статьи о ракете К. Э. Циолковскому было категорически отказано. Есть тому и некоторые документальные доказательства. В своих письмах ко мне от 1 и 7 января 1926 года Константин Эдуардович жалуется на редакцию журнала «Техника и жизнь»: то по невниманию к К. Э. Циолковскому не выслали ему журнала с его статьей о дирижабле, то вернули его статью о ракете... Теперь кажется почти невероятным, чтобы гениальному ученому могли вернуть его статью о ракете, не почувствовав при этом даже упреков совести за свой поступок. Через столько лет после этого события, для многих тогда безразличного, после запуска спутников Земли, космических лабораторий и кораблей такой поступок можно было бы рассматривать как кощунство, как преступление против науки и государства.

Имеется ввиду книга К. Э. Циолковского «Ракета в космическое пространство». Калуга, 1924.

 

Вход

Баннер