Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Марка Циолковский 1951 г
Марка Циолковский 1951 г


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


Конверт К. Э. Циолковский 1965
Конверт К. Э. Циолковский 1965


Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Начало испытаний PDF Печать E-mail

В темные дебри, в поля Пиэрид,

ухожу я, где раньше

Не был никто.

Тит Лукреций Кар

Октябрьскую революцию К. Э. Циолковский принял спокойно. Терять ему было нечего, но и на быстрое внимание к себе трудно было рассчитывать. «Мои идеалы социалистического устройства человечества,— писал он 30 июля 1918 года в президиум Социалистической Академии общественных наук,— довольно близки к Советской конституции». В это время ему шел уже шестьдесят второй год. Он был еще бодр, и только легкая усталость отягчала его веки, шевелюра заметно посерела и слегка поредела. В городе было тихо и спокойно. Золотые цвета осени отцвели на деревьях. По городу расхаживали пехотные патрули с красными повязками на рукавах и разъезжали верхом солдаты конногорного дивизиона, присланного в Калугу «на всякий случай». В городе было несколько кратковременных перестрелок. Калужская губерния была объявлена Калужской социалистической республикой. Так, тихо и незаметно, мы переселились в новую историческую эру. Вскоре на домах были расклеены распоряжения нового правительства и приказы местной рабоче-крестьянской власти. В дни Октябрьской революции я был в Калуге, у родителей, и мы сами решили свою судьбу на семейном совете: оставаться в России. А это значило: русскому народу не перечить и работать с ним заодно. Конечно, это не делало нас большевиками. Но это не бросало нас в чьи-то иноземные объятия. Мы оставались русскими в лучшем значении этого слова. Конечно, мы были взволнованы политическими событиями, но ни их глубокого смысла, ни огромного исторического значения не понимали, ибо, надо прямо сказать, политикой не занимались. Но одно мы знали очень твердо: прежний строй не выдержал испытаний, и только власть русского народа может вывести страну из страшной катастрофы морального и военного характера. Мы понимали также, что произошли великие события и что народ будет всеми силами бороться за свою власть. Ясно было также, что в этом деле исторического значения русскому народу надо помочь и идти с ним вместе. К. Э. Циолковский надеялся еще и на «чудо». Он верил в то, что, недостаточно понятый при царском строе, будет понят при строе социалистическом. Но на все надо время, большое время. Конечно, ни о каком «чуде», особенно молниеносном, нечего было и думать. Это выяснилось вскоре после октябрьского переворота: советской власти пришлось защищаться от врагов, наседавших на Центральную Россию со всех сторон. В эти дни нередко приходили вооруженные люди за теплыми вещами для фронта, но семья К. Э. Циолковского жила в обрез и, кроме самых незначительных вещей, ничего не могла отдать. Константин Эдуардович был разочарован: он сам ждал помощи. Ему нужны были средства на опыты по гофрировке металла для дирижабля и на издание работ, которые грудами лежали на столе и на полках. К сожалению, из этих пожеланий ничего не выходило, надо было надолго отложить научные дела и мечты и думать только о том, как бы просуществовать. Вся сила мысли в те трудные для молодой республики дни была направлена на добычу муки, крупы и жиров. Это была ставка на жизнь. Никогда еще обнаженные инстинкты самосохранения не властвовали так над людьми, как в те месяцы и годы, когда исторические события торжествовали свою величайшую победу. И в то же время Константин Эдуардович говорил: — Если большевики несут народу то, о чем я мечтал всю жизнь, это будет одно из величайших деяний человечества! Вот мои требования к народной власти: всеобщее образование, бесплатное лечение, коренное уничтожение эксплуатации человека человеком, равное распределение всех благ земли и фабрик между всеми людьми, всеобщее, прямое и тайное голосование, особая забота о малолетних, стариках, ученых и людях искусства. Даст ли новая власть, власть рабочих и крестьян, то, что я от нее жду? Но это только одна сторона дела. Во все века человечество совершало одну страшную ошибку: оно заставляло не общественный строй служить человеку, а человека — общественному строю. Это не мои мысли, об этом написано много книг! Человек обречен бороться с социальной системой, которая его беспощадно эксплуатирует, давит его, над¬ругается над ним, как будто человек и создан только для того, чтобы быть рабом этой системы. Большевики обещают освободить человека от рабства. Они обещают каждому — по потребностям и от каждого — по способностям. Вся трудность создания такого общества будет заключаться в том, кто будет судьей и что будет критерием выбора и классификации человеческих способностей. Общество нашего века не обладает ни такими точными аппаратами отбора, ни точными аппаратами классификации. Следовательно, произвол будет царить в таком обществе до создания строжайших законов, пресекающих его. Но это будет не так скоро. — Не пойму,— сказал мне как-то Константин Эдуардович,— что это за письмо. Вот, прочтите. Я прочел. Ничего особенного письмо не содержало. Это было самое обыкновенное письмо с приветом и вопросом о металлическом дирижабле. — Да этого человека я совсем не знаю, а он меня о чем-то просит... Странно! — Ничего странного в этом письме нет,— ответил я.— Ваш адрес известен из ваших брошюр. Ничего нет удивительного в том, что кто-то пожелал написать по вашему адресу. Через некоторое время к нам на Ивановскую улицу буквально прибежала Варвара Евграфовна, вся в слезах, и рассказала, что Константина Эдуардовича арестовали и собираются увозить в Москву к «самому главному». — Ума не приложу,— говорила она,— что такое случилось с Костей? В чем провинился? Месяца через два уже сам Константин Эдуардович, перенесший за это время немало тревог и огорчений, рассказал о том, что с ним стряслось: — Ночью пришло пять человек вооруженных людей с ордером ЧК, обыскали весь дом, точно искали бомбу, и к рассвету увели меня. В Калуге в это время брали многих заложников, но какой же я заложник?! Надо без утайки сказать — переживаем мы страшное время. Дождался и я. Никак только не пойму, чем я мог не понравиться большевикам. Яко благ, яко наг. За душой — ни гроша. Кусок хлеба на сутки по карточкам, и это все... Нет-таки, добрались и до моего домика на Коровинской улице. Обыск делали вежливо, извинялись, заставляли всех нас сидеть, не разрешали вставать. — Сидите, не беспокойтесь, уж это мы сами... — А в результате забрали меня и крестные календари за десяток лет, и то потому, что там были царские портреты. Перерыли все рукописи. Их главный был хорошо грамотный человек из наборщиков. Он бережно рассматривал рукописи и клал их на место. — Тут,— сказал он,— нет ничего политического... Нирвана — это буддийское учение, нас не касается. — Холодная тюрьма, полумрак, одиночка с «глазком», с железной дверью и прикованной к стене кроватью. Окно с решеткой у потолка. Это все. Утром пришел «учитель». Да, да, учитель — так назывался доверенный человек из педагогов, который мог вам написать письмо, если вы были неграмотны, тогда переписка разрешалась и можно было писать кому угодно. Пришел и... узнал меня, а я его. Сел. Разговорились. Чудеса, да и только — в тюрьме знакомый, и какой приветливый. — Не бойтесь, Константин Эдуардович, вам ничего не будет, посидите с неделю-другую и пойдете домой. — Никогда я не забуду этого милого человека. Его живое слово вселило в меня надежду, что я не буду сопричислен к заложникам. И в самом деле, какой я буржуа, без копейки в кармане. В тот же день он побывал у Варвары Евграфовны и просил делать передачи— хлеба и молока. Тюремная кормежка была лучше, чем на воле. Не думайте, что я был свободен от каких-либо необоснованных подозрений! Отнюдь нет. Я был несколько раз подвергнут разрушающим ум и душу допросам. Их было двое, я один. Мне была предложена табуретка. Они сидели на мягких стульях с удобной спинкой. Курили махорку. Дело было зимой, и в холодной комнате носились сизые волны махорочного дыма. Меня мутило, спина начинала ныть. — Подследственный Циолковский, к какому политическому лагерю вы принадлежите? Вы с бородой, почти все эсеры с бородой... Отвечайте. — Мои политические убеждения зависят не от моей бороды, а только от моего желания и парикмахера, которому я не разрешаю стричь ее по его усмотрению. Это во-первых, во-вторых, очевидно, не все эсеры носят бороды, и, в-третьих, Ленин тоже носит небольшую бородку,— отвечал я. — Не отвлекайтесь в сторону. Расскажите о вашей политической платформе. — Я знаю только то, что существуют железнодорожные платформы, о других платформах я ничего не слыхал... — Ну, вот необразованный какой! Вы — семинарист? — Увы, нет, даже не семинарист, я прошел только четыре класса. — Вы, значит, не сын попа и сами не поп? — Верно, ни то ни другое. — А что же вы такое? — Я — учитель, математик и изобретатель. Я — самоучка. — То-то и видно, что изобретатель... Что же вы изобретаете? — Металлические дирижабли на тысячу человек, самолеты на сотни и ракеты для исследования мирового пространства,— выпалил я. — Ого... го... го... Но сами вы не летаете? Нет. Сидите дома. — Теперь даже не дома, а в тюрьме. — Это верно. Все же расскажите о вашем отношении к партии большевиков. — Ну, так бы вы и спросили, это — ясно. Видите ли, я отношусь к большевикам хорошо, а вот почему они меня арестовали, я не знаю и прошу вас разобраться в этом. Я не вор, не жулик, не убийца, не враг большевиков, а их друг. — Ну, насчет друга — это мы сами разберемся. Нечего рассказывать! — Не тяните канитель,— сказал, наконец, второй. Я надеялся, что с приходом большевиков моя научная деятельность получит поощрение и подкрепление, так как все мои труды я отдаю народу. Я всю жизнь работал не разгибая спины... Как вы думаете, для чего я работал? Для обогащения? Нет, я всегда был бедняком, жил с семьей в голоде и холоде, за мои сочинения и изобретения меня все ругали и ругают, потому что я в своих трудах опередил развитие техники лет на сто, а то и больше. Вы понимаете, что значит: опередить? Это значит, что труд, который я опубликовал, например, в 1903 году, будет понят только в 2003 году, т. е. через столетие. А когда его поймут, тогда и воспользуются моими формулами и построят космический корабль для полета на Луну, Венеру или на Марс. Вы понимаете: мы, люди, не должны считать, что только одна Земля, наша колыбель, хороша, надо пойти поохотиться в недрах Вселенной. Там много света и энергии, которая может сделать человека, человека будущего, счастливым, здоровым, несметно богатым. Каждый человек будет несметно богат— вы, большевики, должны понять это. Не о денежном богатстве я говорю, а об энергетическом. Человек может, по моей теории, завоевать большие участки мирового пространства с таким количеством лучистой энергии и других видов энергии, что за него все будут делать машины, а он будет только управлять ими и блаженствовать. И тогда будет установлен одночасовой рабочий день. — Это где? На Луне, что ли? — Сперва такой короткий рабочий день установят на Земле, а потом и на других планетах, где будут людские поселения... Таким образом, я хочу, чтобы вы поняли меня: я работаю на благо рабочего люда, я хочу, чтобы все люди жили в хороших условиях, брали от природы все, что она может дать. А дать она может много, очень много, только бы научиться брать у нее то, что человеку нужно. — Какому? — Ну, конечно, русскому. — Не русскому, а советскому, русского народа теперь нет, есть советская власть и советский народ. Продолжайте! — Я понимаю ваш интерес к вопросу о моем отношении к большевикам. Это, конечно, вам уяснить надо, однако это не так просто. Я хочу, чтобы вы меня поняли верно. Видите ли, я всю жизнь отдал служению народу — я работал для него, ибо знал, что только народ может меня понять, оценить и применить мои сочинения и изобретения себе на благо. Вы, большевики, являетесь прямыми представителями народа и потому можете считать, что я всю жизнь ждал вас, хотя и не знал вас, даже не догадывался, когда вы придете. Теперь вы пришли, но почему-то не спросили меня: что мне нужно, чтобы мои изобретения принесли пользу народу и сделали бы его непобедимым. Вы совершили большую ошибку, что не при¬шли ко мне с таким вопросом, а вместо этого вы пришли ко мне с ружьями и показали мне ордер на арест. Право, я не ожидал этого от представителей народа. Понимаете ли вы меня? — Ну, ясно, понимаем! Продолжайте... — Я всегда считал и теперь считаю, что моими знаниями и творениями я служил народу, в это я верю и сейчас, несмотря на то что сижу в узилище по какому-то злому навету. Злым и тупым должен быть тот человек, который заподозрил меня в чем-то антигосударственном, антибольшевистском. Я даже не могу себе его представить. — Оставьте эти разговоры... Продолжайте рассказ об отноше¬нии к большевикам. — Хорошо. Продолжаю. Я хочу, чтобы вы поняли меня верно. — Один час работы в день — неосуществимые обещания! Нам теперь нужны не обещания, а реальные дела, а вы все фантазируете. Прошу вас прекратить это, и рассказывайте о ваших контрреволюционных делах! — Да таких дел никогда не было и нет,— ответил я. Шли дни... Наконец Константина Эдуардовича отпустили с ми¬ром домой, на поезд и в Калугу. Невольно взор К.Э. Циолковского обращался к Анатолию Васильевичу Луначарскому1, ив этом я был с ним солидарен. Влади¬мир Ильич Ленин был так занят, что обращаться к нему с каким-либо вопросом было неудобно. А наркома по просвещению А. В. Луначарского можно было слегка побеспокоить. Эта миссия была возложена на меня, да и то не сразу. Мне предстояло еще самому кое-что сделать, чтобы иметь необходимый вес. Конечно, в те годы о каком-либо «весе» и помыслов не было, а была молодость и вера в свои силы. Надо было осуществить давно задуманные и разработанные научные планы. Шли первые годы Великой Октябрьской революции. Угол Ивановской и Васильевской улиц. Дом № 10, двухэтажный, каменный, с толстыми кирпичными стенами, с большим мезонином, балконом, выходящим в садик во всю длину второго этажа. Дом был построен во второй половине прошлого века графом Толстым для собственного жительства и затем продан купцу Баскакову. Верхний этаж и мезонин занимала наша семья, состоящая из трех человек — моего отца, Леонида Васильевича, его сестры, Ольги Васильевны, и меня. Одну из комнат занимала военно-историческая библиотека отца, другую, в мезонине — моя электрохимическая лаборатория, существовавшая с 1913 года, когда я был еще в последнем классе реального училища. Дореволюционная Калуга — город помещиков и купцов, рыбы и мяса, яблок и «калужского теста» — темно-коричневой сладкой массы. О нравах ее можно было бы написать целый том. Октябрьская революция изменила облик города. Кое-где еще были открыты лавки частников, но большинство уже закрыто. По улицам бродили «бывшие люди», ожидая: что-то будет? Что принесет им конец гражданской войны? Ожесточенные споры, холодные квартиры с плохо греющими «буржуйками», голодный паек. Зато базар в необычайном оживлении: кто и что там только не продавал! Сюда несли дорогую домашнюю утварь, картины в рамах, фарфор, носильные вещи, меняя это на муку, крупу и масло. В нашем доме тоже холодновато и несытно. Несколько реквизиций заметно опустошили дом. Не коснулись реквизиции книг, лаборатории и форменной одежды. Местные власти оказались на высоте положения: книги и научные приборы — орудия труда — не подлежали реквизиции. Настроение в доме было бодрое. Мой отец Леонид Васильевич2, 57 лет, изобретатель артиллерийского угломера для стрельбы с закрытых целей, человек сильной воли и необычайного спокойствия, говорил: «История человечества есть процесс «необратимый». Надо работать, господа, работать, чтобы создавать культурные ценности. Если вы проникнетесь этим убеждением, работа вам покажется легкой и приятной, как бы тяжела она ни была, и вы пойдете рука об руку с новой эпохой. Я — русский и России в ее тяжелые годины не оставлю». И вот в один прекрасный весенний день пришло письмо из Москвы, в котором отцу предложили приехать в Москву для обсуждения в Реввоенсовете вопроса о формировании революционной артиллерии. После ряда совещаний в Москве отец возвратился с поручением организовать в Калуге Курсы красных командиров. До конца гражданской войны он пробыл в должности начальника этих курсов. После окончания гражданской войны вышел в отставку и затем получил почетное звание Героя Труда РККА «за многолетнюю и полезную деятельность по строительству вооруженных сил страны», как об этом значилось в постановлении ЦИК СССР. Мне в 1918 году минул 21 год, но я был уже в какой-то мере известен в академических кругах как историк и археолог. Об этом я, может быть, расскажу впоследствии. Теперь же не могу умолчать о том, какое внимание и отзывчивость были проявлены по отношению ко мне со стороны профессоров А.И. Успенского3, М.К. Любавского4 и М.А. Мензбира5. Еще в конце октября 1915 года и в начале мая 1917 года перед историками и археологами я прочел острые доклады, которые вызвали ожесточенные споры и сразу поставили меня в разряд лиц, подающих надежды, по мнению одних, и совершенно заблуждающихся - по мнению других. Особенно решительно я поставил вопрос о необходимости «преобразования» исторического материала после защиты своей диссертации 9 мая 1917 года. К группе моих доброжелателей относились знаменитые ученые, присутствовавшие на докладе, противниками были менее знаменитые специалисты. Борьба точек зрения принесла мне первую известность. Но громы революции заглушили этот говор. Ученый народ прятался по углам и выходил на улицу лишь для того, чтобы купить провизии или получить паек. Разруха, голод, недостатки и гражданская война временно приостановили работу научной мысли. Но не все умы склонились к растительному существованию без борьбы за научные идеи. Мне же стало ясно одно: надо заново перестроить весь ход моих исследований и основательно заняться физикой, химией и биологией, что не представляло для меня особого труда, так как эти предметы я с 1915 года слушал в Московском коммерческом институте и в Московском государственном университете. Несмотря ни на что, в нашей семье жила и процветала мысль. Мой отец, вернувшись с работы домой и пообедав, садился за перевод объемистого французского труда по баллистике, изданного в Париже до первой мировой войны, я настойчиво проводил биофи¬зические и биохимические опыты, изучал литературу по вопросам физиологии дыхания и окисления. В моей лаборатории часто треща¬ла индукционная катушка, фосфоресцировал выпрямитель, благо в Калуге электрическая сеть работала сравнительно хорошо. В кладовой и в дровяном сарае стояли клетки-мышеловки, которые поставляли мне мышей, а лягушек мне приносил в старой металлической кастрюле долговязый человек по имени Анисим за небольшую плату в виде сахара или соли. Иногда я срывался с места и уезжал в Москву по учебным и научным делам. К осени 1918 года я пришел к одному важному решению. Однажды вечером, придя к отцу в кабинет, я сказал: — Я должен обсудить с вами вопрос очень большого научного значения. Решение этого вопроса либо не даст ничего, либо прине¬сет человечеству большое благодеяние. Можем ли мы с вами принести науке и людям жертву труда, времени и даже достояния? Без вашей помощи я не могу осуществить своих планов. — Я не знаю,— ответил мне отец,— о чем идет речь. Расскажи мне о твоих замыслах во всех подробностях. И мы все обсудим. Если дело, как ты говоришь, касается всего человечества и ты отдаешь себе отчет в громких словах, то никакие жертвы не страшны, если только мы можем их принести. Момент серьезный — зови маму! Объединимся в трио и обсудим все совместно, мой дружок. Мама — Ольга Васильевна, родная сестра Леонида Васильевича,— моя крестная мать, человек добрейшей души. Вот уже двадцать лет жила она в семье брата. Личная жизнь ее не удалась. Как раз в год смерти моей матери Надежды Александровны, в 1898 году, Ольга Васильевна развелась с мужем и, недолго думая, переехала к брату, чтобы, заменив мне мать, всю свою жизнь посвятить моему воспитанию. Ольга Васильевна много пережила в жизни. Она потеряла двух детей, мальчика и девочку, погибших от дифтерии в 8— 9-летнем возрасте, потеряла мужа и все свое материнское чувство любви отдала мне. В то же время к отцу переехала и его мать Елизавета Семеновна, которой было тогда 70 лет. Она покинула свое небольшое имение Засолье в Вельском уезде Смоленской губернии, чтобы поддержать сына в его горе. Елизавета Семеновна и Ольга Васильевна стали моими воспитательницами и наставницами. Итак, трио собралось в кабинете отца. В этой комнате по стенам стояли высокие шведские шкафы. Они содержали не менее пятнадцати тысяч книг на русском, французском, итальянском, немецком и английском языках по математике, военному искусству, артиллерии, баллистике, тактике и стратегии, истории войн и истории вооружения. Тут были и военные энциклопедии, словари, сочинения русских и иностранных классиков, стихи. На стенах кабинета висели портреты наших предков и родственников, сражавшихся под знаменами великих русских полководцев, героев Чёртова моста, Бородина и Севастополя, большинство из которых были георгиевскими кавалерами. Тут висел портрет прославленного адмирала П. С. Нахимова (моего двоюродного деда), генерала Р. Н. Чижевского и майора В.Н. Чижевского, отец которых — мой прадед Никита Васильевич Чижевский — участвовал в знаменитых походах А.В. Суворова и М.И. Кутузова, был более чем в двадцати сражениях, десятки раз ходил в атаки, имел свыше сорока ранений, произвел 14 детей и умер в возрасте 111 лет (1760—1871)- Когда Ольга Васильевна села в кресло, отец сказал: — Оля, мы услышим чрезвычайно важное сообщение, имеющее отношение к научным изысканиям нашего ученого. Он просит совета. Мы должны его выслушать. Итак, изложи нам свои замыслы, а потом обсудим, имеют ли эти замыслы отношение к нашим скромным возможностям. — Я должен ввести вас в курс всех моих соображений и выводов, чтобы вы знали, что именно я предполагаю найти в опытах, которые я могу поставить только при вашей непосредственной помощи. Это обязывает меня к самому подробному ознакомлению вас с этим вопросом, чтобы все мы дружно работали не вслепую, а вполне сознательно. Это обстоятельство будет гарантировать нам ту максимальную точность в работе, которой должны отличаться наши исследования. Оказывается, произнести речь перед лицом таких взыскатель¬ных слушателей было не так просто. Я говорил об искусственных ионах воздуха положительного или отрицательного знака и об их влиянии на организм. — Итак,— закончил я свою речь,— для того, чтобы убедиться в том, что я стою на верной точке зрения, надо организовать длительные опыты. Я уже продумал их методику, но для этого вы должны принести много жертв. Во-первых, для осуществления пер¬вой серии опытов понадобится приобрести животных — белых крыс. Во-вторых, систематически покупать для них корма, готовить пищу и ежедневно утром и вечером тщательно взвешивать ее в определенные часы. В-третьих, для содержания белых крыс необходимы клетки. В-четвертых, нужно периодически взвешивать самих живот¬ных. В-пятых, отдать нашу залу под лабораторию и отапливать ее в зимнее время. Я съезжу в Москву и добьюсь от Анатолия Васильевича Луначарского охранной грамоты на нашу лабораторию. Я подсчитал наши ресурсы. Аппаратура есть, помещение есть, а вот животные, клетки и корма стоят дорого, и для этого мы должны продать часть своих вещей. Я вношу первый вклад — два студенческих сюртука, мундир и новый костюм. — Ну что ж,— сказал отец,— как раз я читаю роман «Боги жаждут», в котором Франс сказал сакраментальную фразу: «Ветром Революции в каждом доме загасило плиту». Точно так же это происходит и у нас: голодное существование вошло в свои права. Ты почитал бы Франса, да и у злого Ипполита Тэна быт революции описан верно. Вот его томики. Однако дело не в этом. Если надо, мобилизуем все силы. Это придаст нам уверенность в значимости своей жизни, которая так катастрофически утрачена у людей наше¬го круга. Да нечего думать. Я вношу свое военное обмундирование и в придачу два английских седла. — А я,— поторопилась сказать Ольга Васильевна,— вношу часть своего гардероба и все свободное время отдаю уходу за животными, приготовлению и взвешиванию корма. Мы расцеловались. Все готовы были помочь осуществлению моих планов: решить задачу о воздухе и тем самым дать человечеству мощное оружие для борьбы за жизнь. Кроме всего прочего — и это было очень важным обстоятельством в решении вопроса — накануне я рассказал Константину Эдуардовичу о моих планах и получил от него полное и даже восторженное одобрение. Это тоже было доложено мною и возымело свое действие. — Константин Эдуардович одобряет,— значит, хорошо и нужно. В противном случае предостерег бы от ложного шага: он обладает тонкой интуицией исследователя,— сказал отец. Мнение Константина Эдуардовича было веским доводом в мою пользу. Если и были кое-какие сомнения у моего отца (я допускаю это, хотя он об этом мне ни разу не говорил), то авторитетное заключение К. Э. Циолковского отклонило их. Членов моей семьи надо охарактеризовать каждого отдельно. Оба они невидимо для мира, скромно и тихо, но с полным сознанием моральной ответственности вели огромную по своему значению работу, не ожидая ни похвал, ни наград и руководимые только одним добрым намерением — помочь страждущим людям. Так и вышло: никто из них не получил того, чего заслуживал, но они приняли немало неприятностей. До последнего дня своей жизни они верили в значение того дела, которое они делали. Скажу несколько слов о себе. Я по своей внешности ничем не походил на людей науки, о которых принято говорить, что они рассеянны, небрежны по отношению к своей внешности, задумчивы, неразговорчивы. Я был в меру разговорчив, восторжен, увлекался поэзией, играл на рояле и скрипке и был страстным коллекционером. В детстве я собирал марки, затем занимался нумизматикой и, наконец, перешел к собиранию книг и научных фактов. Последнее сделалось моей страстью. В то время моя собственная библиотека насчитывала не менее десяти тысяч книг (среди них было несколько чудесных инкунабул) по вопросам всеобщей истории, археологии, биологии, медицины, истории наук, математики, физики, химии, живописи, музыки и т. д. На внутренней стороне переплета книг я приклеивал свой экслибрис, нарисованный мною еще в 1915 году. На фоне сверкающего лучами солнечного диска был схематично изображен мозг человека, а поверх него — знак интеграла от минус бесконечности до плюс бесконечности. Такова была схема моего научного кредо того времени. Изменилось ли оно за сорок семь лет? Не знаю. Пожалуй, нет. Можно было сказать, что весь наш дом был битком набит книгами. Действительно, во всех комнатах дома стояли шкафы и книжные полки занимали целые стены. Уже с восемнадцатилетнего возраста во мне проявлялись некоторые положительные черты: это способность к обобщению и еще другая, странная с первого взгляда способность, или качество ума,— это отрицание того, что казалось незыблемым, твердым, нерушимым. Я считал также, что математика равноценна поэзии, живописи и музыке. Я считал, что плюс и минус — величайшие знаки природы. Природа оперирует с этими знаками, как хирург скальпелем. Впрочем, зачем сейчас говорить о моей юношеской философии? Я многого не принимал на веру и уподоблялся апостолу Фоме, желавшему лично убедиться в правильности того или иного высказывания или утверждения, которое по каким-либо причинам я брал под сомнение. Все опыты я всегда ставил сам и всегда в таком масштабе и количестве, от которых все приходили в ужас. Я, смеясь, говорил: «Верю лишь одному закону — закону больших цифр». Этот склад ума накладывал печать и на мой характер: я был несколько жестким, упрямым и эгоистичным. Но я не был холодно-рассудительным. Наоборот, следует сказать, что я был весьма темпераментным. Если я что-либо задумал и решил, то я так и действовал, и притом быстро. Откладывать своих решений я не любил и тотчас же старался привести их в исполнение. Если же мне в этот день не удавалось найти искомое, я мучился, не спал всю ночь напролет. Но все равно с таким же рвением искал, пока не находил. Феноменальная трудоспособность была моей отличительной чертой. В общий хозяйственный баланс помимо служебного пайка я вносил свой пай. Он заключался в том, что я писал маслом по грубому полотну пейзажи, и затем они при усердии комиссионера обменивались на базаре на съестные припасы. Картины я писал по памяти, большие, по полтора-два метра в длину, яркие, иногда даже удачные, но почти всегда с дорогим моей душе легким оттенком импрессионизма. Вместо толстого бронзового багета, который скоро исчез из нашего дома, подрамник сверху обивался тонкими планками, которые покрывали золотистым порошком для елочных картонажей. Возможно, что некоторые из моих картин до сих пор висят в колхозных домах где-нибудь вблизи города Калуги. В общей сложности на калужском базаре, что около Ивановской церкви, за I9I8—1922 годы было обменено на съестные припасы около ста картин «моей кисти». Мой отец, Леонид Васильевич, был человеком другого склада. Тот, кого судьба сталкивала с ним, уже не мог никогда забыть его исключительную доброту, сердечность, отзывчивость и ласковость. Отцу были абсолютно чужды такие понятия, как стремление к славе, известности, он не переносил фальши и, очевидно, за всю свою жизнь не сказал слова неправды. Его доброта доходила до такой степени, что он действительно мог снять с себя последнюю рубашку и отдать ее нуждающемуся. Он был необычайно честен и особенно был честен перед самим собой, перед своей совестью. Правдивость и честность отца были хорошо известны всем его сослуживцам и всем, кто его окружал, кто его знал. Он ни перед кем не заискивал и не допускал, чтобы кто-либо заискивал перед ним: такого человека он моментально останавливал и говорил: «Не надо». Отец мог бы сделать себе блестящую карьеру, но он не сделал ее из-за тех же душевных качеств и высокого душевного благородства. Его сердечность и доброта привлекали к нему сердца многих людей, и у него никогда не было личных врагов. Он был всеми любим. Но, конечно, были люди, которые его не любили. Это — аморальные, злые, самовлюбленные существа. И они не любили его не потому, что он говорил им правду в глаза, а потому, что такой честный человек вообще мог существовать как живой укор их несовершенству. Личная жизнь отца сложилась весьма неудачно: он рано потерял жену Надежду Александровну, мою мать, вторично не женился и всю последующую жизнь отдал близким. Работа была его страстью и утешением, и он всегда был чем-нибудь занят. Поэтому он с таким удовольствием принял мой проект об организации биологических исследований с ионами воздуха и все свободное от служебных занятий время отдавал этому новому для него делу. Ольга Васильевна Лесли, урожденная Чижевская, родная сестра моего отца, была болезненным, тихим и исключительно добрым существом. Она заменила мне мать, и я всегда относился к ней как к матери, глубоко уважал и любил ее. Очевидно, ни в одной лаборатории мира не было так чисто и так тщательно все убрано, как в нашей. И ни в одной лаборатории с такой точностью и с таким душевным волнением не кормили и не ухаживали за животными, как в нашей маленькой лаборатории. Ибо все труды свои, все силы, весь разум эта женщина принесла на алтарь своей любви к близким. На другой же день после нашего совещания, не откладывая в долгий ящик, все принялись за работу. Ольге Васильевне была дана для изучения книжка об уходе за лабораторными животными, которая должна была познакомить ее с новыми обязанностями, добровольно принятыми на себя. Но разве этим ограничивалась ее сложная и беспокойная жизнь? Все свободное время она отдавала заработку, ибо жить нам было трудно. К нашему удивлению, она научилась делать ботинки больших размеров, которые охотно обменивались на калужском базаре. Закройки из грубого полотна ей шила знакомая женщина, а подошвы из плотного картона и полотна, прошитые толстым веревочным шнуром, положенным спирально, делала она сама. Каблуки, изготовленные из дерева, проклеивались полотном и подбивались шнуром. Получалась очень прочная обувь, которую охотно меняли на масло, муку или крупу. Ботинки на веревочной подошве напоминали всем нам далекие дни под синим итальянским небом. В городах средней Италии это была распространенная обувь малоимущих людей, и обычно она развешивалась для продажи около лавок. В нашем напряженном хозяйственном балансе изготовление таких «веревочных» ботинок имело очень большое значение: каждый съеденный лишний кусок имел тогда решительное значение как для сохранения жизни, так и для плодотворной умственной работы. Отец отправился в мезонин, раскрыл сундук и достал оттуда свое обмундирование: николаевскую шинель с бобровым воротником, расшитый золотом мундир, сюртуки, тужурки, кителя и многое другое. «Игра стоит свеч,— говорил он себе,— если это все так, то из нашего калужского дома выйдет работа, которая станет достоянием всех людей. Интереснейшие опыты и, по-моему, вполне обоснованные. Ну, а если мы ошибаемся, что же делать? Ведь ошибки бывают». А я в это время уже бегал по больницам в поисках белых крыс. Соседу-столяру было поручено сооружение клеток для животных. Все вещи, предназначенные для продажи, были перевезены на телеге к одному из комиссионеров и вскоре были проданы по сходной цене. В наш дом стали поступать корма для животных, клетки, подставки и т. д. Я был лихорадочно занят оборудованием новой лаборатории — бывшей залы. С дубового, чрезвычайно устойчивого мольберта была снята моя неоконченная картина, и мольберт превращен в кронштейн, поддерживающий большую, но легкую деревянную раму с натянутой на нее слегка выгнутой металлической сеткой, снабженной большим количеством тонких булавок-острий. Эта сетка висела над большим столом, где должны были устанавливаться клетки с животными, на расстоянии полутора метров от нее. Сама же сетка толстой проволокой соединялась с источником выпрямленного тока высокого напряжения. Этим источником служила большая катушка Румкорфа, дающая искру длиной десять сантиметров, с прерывателем и выпрямителем. Так как вся суть действия ионов воздуха зависела от их полярности, что вытекало из анализа всех опытов и физической теории, то было решено поочередно один опыт ставить с влиянием только ионов отрицательных, а другой опыт — с влиянием только положительных и, само собой разумеется, на других уже крысах, а крыс от первого опыта оставлять в соседнем помещении, куда не проникали ионы,— для изучения последействия. Вся наша семья принимала участие в детальной разработке методики исследования. Однажды я принес из губернской библиотеки десяток книг по биологии, и два старших члена нашего трио погрузились в их чтение, дабы «приобрести вкус» к этой науке. У всех была твердая уверенность, что на каждом из нас лежит почетная миссия стать полезным людям. Я был уверен, что мне удастся доказать милейшим профессорам, которые так пренебрежительно и недоверчиво отнеслись к моим гипотезам, что я прав. Действительно, осторожные разговоры, которые я вел в 1917 и 1918 годах с нашими знаменитыми биологами на эту тему, не дали мне ровно ничего, кроме убеждения в том, что ждать поддержки моих идей от них не приходится и что в Москве организовать свои исследования еще нельзя будет в течение ряда лет: почти все лаборатории не отапливались, животные погибали от холода и голода, в лабораториях царила «мерзость запустения». Над моими «прожектами» подсмеивались и считали, что я мелю вздор. — Поймите, молодой человек,— говорил мне один из профессоров,— что ваши мысли о действии ионов воздуха не имеют ровно никакого основания. Неужели вы думаете, что тысячи биологов и врачей во всем мире не заметили бы этого, если бы ионы действительно имели какое-либо отношение к органической жизни? Ионы воздуха,— продолжал он,— это физический фактор, не оказывающий на организм ровно никакого влияния, как, например, свет Андромеды или любого другого созвездия. Ионы воздуха обладают еще одной особенностью — они не успевают родиться, как уже умирают, их жизнь исчисляется долями секунды. Приняли ли вы этот несомненный факт к сведению и руководству? Или вы склонны настаивать на своем? Вот температура, влажность и барометриче¬ское давление суть физические факторы, постоянно влияющие на организм, а ваши ионы, которых, кстати сказать, так мало, не могут влиять на человека или на животных. Этого влияния еще никто не подметил, да и опыты 18-19 веков с атмосферным электричеством, как это всем известно, не дали желаемых результатов. Таким образом, молодой человек,— закончил профессор нравоучительную речь,— вы ломитесь в открытую дверь: если вы пойдете по этому пути, вы не найдете ничего, даже для более или менее сносной научной работы. Время же вы потеряете зря. — Извините, профессор,-—старался возразить я,— в моих руках работа профессора Алексея Петровича Соколова6, где он говорит о возможном влиянии ионов воздуха на организм. — В каком году опубликована работа? — спросил профессор. — В 1904 году. — Ну, вот видите, с тех пор прошло ровно 14 лет, а профессор Соколов не подтвердил ничем старой гипотезы о действии ионов на организм. Не подтвердили этого и другие ученые. Да и вообще во всем мире никто этим вопросом не занимается. — Профессор Соколов — только физик. Зато профессор гигиены Иринарх Полихрониевич Скворцов придерживался той точки зрения, что атмосферное электричество влияет на организм. - Точка зрения — не доказательство,— сердясь, возразил мой собеседник.— Выдумывать, воображать, фантазировать можно как угодно, но это хорошо для поэтов или писателей в стиле Жюля Верна или Герберта Уэллса, а не для человека, который претендует на ученость. К сожалению,— оборвал он наш разговор,— моя лаборатория вашим идеям помочь не может. Очень огорчен... В таком духе, а иногда и в более грубом ученые возражали мне, не разделяя моих «фантастических вымыслов». В очень резкой форме на мой вопрос о том же ответил и Климент Аркадьевич Тимирязев, с которым я был знаком с 1915 года. — Это—безнадежное исследование. Не стоит браться за него. Таково было мнение знаменитого физиолога растений: он совсем не интересовался ионами воздуха и считал их биологически инактивными. Мне не понравился ответ старого ученого, человека злобного и до конца дней своих остававшегося англоманом. Я не поверил ему — и хорошо сделал. Отчаявшись встретить в ком-либо сочувствие своим идеям и видя катастрофическое состояние московских лабораторий, я твердо решил, что придется проводить эти исследования в моей калужской лаборатории, хотя бы это стоило мне и моим родным больших усилий и ограничило бы наш «пищевой бюджет» до минимума. Теперь дело шло на лад. Однако научные замыслы, покупка животных для «электрических» опытов, изготовление особых клеток и т. д.— все это привлекло «общественное» внимание некоторых особо бдительных людей: бывшего владельца мясной лавки, расположенной против дома № 43 по Ивановской, тогда уже улице Троцкого, учителя Сергея Павловича, проживавшего около нашего дома, купца Ларионова, «заведующего» своей же собственной конфетной фабрикой, также находящейся неподалеку от нас, и других почтенных граждан города. Они удивлялись, как можно крысиную нечисть держать в квартире. — Вы будете потрошить крыс? — спрашивали они.— Боже, какой ужас! Другие язвили: — Если всех ваших крыс запрячь в бричку, они ее потянут. — В Калуге объявились новые Дуровы: у них крысы танцуют и показывают рожи. Эти слухи с молниеносной быстротой пронеслись по всему городу, где почти все знали друг друга в лицо. — Чижевские будут разводить белых крыс на мясо... — Мало нам в Калуге одного чудака — Циолковского, так еще появились новые. Это доморощенное остроумие и легкую издевку можно было перенести без труда. Однако не успели еще начаться опыты, как нежданно-негаданно появилось первое противодействие, несколько смутившее нас своим необычайным характером. — В самом начале опытов к нам самолично явился бывший дирек¬тор казенного реального училища, бывший статский советник Михаил Сергеевич Архангельский и заявил моему отцу (меня дома не было, я уезжал в Москву): Ваше превосходительство,— озираясь, шепотом сказал он,—я поражен дошедшими до меня слухами. Говорят, что ваш сын будет ставить опыты по влиянию ионизированного воздуха... на крыс. — Да,— ответил отец, приглашая бывшего директора сесть,— совершенно верно. — Но я вас должен предупредить, я не могу допустить... ведь это тема моего бо-фрера, профессора Алексея Петровича Соколова, я должен буду ему сообщить... Мой отец был крайне удивлен этим заявлением и ответил: — Прошу вас, пожалуйста, сообщайте, ваш бо-фрер будет очень доволен, что в этой области ставятся опыты, которые не мог или не хотел организовать он сам... Но, видите ли, ваш бо-фрер немного опоздал. — Как опоздал? Я вас не понимаю,— с раздражением сказал Михаил Сергеевич. — Да, опоздал самым явным образом лет на сто пятьдесят. Вот мой сын привез из Москвы не только статью профессора Соколова 1904 года, а кроме того, вот посмотрите. Отец достал из шкафа несколько книг. — Вот библиографическая работа Коломийцева, опубликованная в 1894 году в Петербурге7. Из этой работы видно, что еще с середины 18 века ученые пытались действовать на животных и растения электрическим «флюидом», что в современной терминологии называется ионами, а мой сын предполагает ионы воздуха назвать аэроионами в отличие от ионов электролитов. За период 18 и 19 веков буквально тысячи ученых экспериментировали с искусственными ионами воздуха, желая ими повлиять на растительные и животные организмы, но безуспешно, ибо они не знали одной вещи, которую знает мой сын... Вас это удивляет, а меня ничуть: молодежь всегда идет впереди. Оставьте это право за ней... Мир от этого только выиграет. — Но, позвольте...— пробовал возражать Михаил Сергеевич. Нет, уж разрешите мне закончить мой ответ на ваш вопрос. Я могу показать вам более интересные вещи, чем книга Коломийцева. Вот статья Каспари 1902 года, вышедшая за два года до статьи профессора Соколова, вот в этом журнале статья Чермака 1902 года, а здесь статьи Лемстрема и Принсгейма 1900 года, которые за пять лет до статьи вашего родственника уже экспериментировали с искусственными ионами8. Наконец, вот замечательная книга профессора-гигиениста Скворцова, опубликованная им в 1900 году. Все упомянутые авторы развивали идеи о влиянии ионов на живые организмы, и профессор Соколов при сличении текста (этим вопросом я тщательно занялся) только хорошо повторил мысли, высказанные другими, о чем и сделал соответствующую ссылку, поступив так, как и подобает ученому. В этой области думали и писали несколько иностранных ученых еще задолго до профессора Соколова. Вот краткая история вопроса, далеко не полная: ведь этот вопрос мой сын теоретически изучает уже с 1915 года. — С пятнадцатого? — недоверчиво переспросил Михаил Сергеевич. — Да, с пятнадцатого... Вот книги со статьями Ивана Ивановича Кияницына. Возможно, что вы не слыхали этого имени. — Нет, не слыхал. — Кияницын — врач, занимавшийся в конце прошлого века изучением биологического действия воздуха, лишенного ионов. Он получил замечательные результаты. Эту книгу — вот, видите по надписи,— мой сын получил от нашего родственника доктора Афанасия Семеновича Соловьева в 1915 году. Вот и дата... И с тех пор идея о биологическом действии ионов воздуха беспокоит Александра. Он прекрасно знает всю литературу вопроса, а теперь мы приступаем к опытам, которые должны будут дать ответ на один очень важный вопрос... — Какой? — Видите ли, я не могу открыть вам идей моего сына, пока он не осуществит свои опыты. Это принадлежит ему. — Что ж? Это тайна? — Ну, какая может быть тайна в науке... Но пока опыты не окончены, вряд ли имеет смысл говорить об этом. Возможно, что он ошибается. — Да, но как же быть с приоритетом профессора Соколова? Ведь вопрос об ионах принадлежит ему. — Не понимаю я вас, Михаил Сергеевич,— сказал отец,— совсем не понимаю... О чем вы беспокоитесь? О приоритете профессора Соколова? Но ведь мой сын не покушается на приоритет его речи, опубликованной в 1904 году. Прочтите эту речь, и вы увидите, что сам профессор Соколов в речи ссылается на имена иностранных ученых Ашкинасса, Каспари и Чермака для подтверждения идей о возможном биологическом и лечебном действии ионов воздуха. В чем же тогда состоит приоритет профессора Соколова? Могу вам на этот вопрос ответить с абсолютной точностью. Он состоит в пересказе мыслей иностранных ученых и некоторых собственных умозаключений, не обладающих правом первенства, правом первооткрывателя. — Но, позвольте,— возразил Михаил Сергеевич,— мне сам Алексей Петрович говорил, что он придает большое значение своей речи 1904 года и что эта речь сохраняет за ним его приоритет... — В чем же, в чем?.. Договаривайте!—воскликнул отец. — В открытии лечебного действия ионов воздуха. Помилуйте, в своей статье профессор Соколов об этом не говорит. Прочтите его речь еще раз, и вы сами убедитесь в отсутствии какого-либо медицинского приоритета профессора Соколова... Это во-первых; во-вторых, в слове «приоритет» заключено нечто большее. Приоритет — первенство, а профессор Соколов сам повторяет чужие мысли, мысли иностранных ученых, а это называется компиляцией, а не приоритетом. Нельзя путать одно с другим. А впрочем, прочтите это место в «Основах химии». Вот что пишет Иван Дмитриевич Менделеев по поводу научного открытия: «Справедливость требует не тому отдать наибольшую научную славу, кто первый высказал известную истину, а тому, кто умел убедить в ней других, показал ее достоверность и сделал ее применимою в науке»9. Да-с, Михаил Сергеевич, поистине ничего нет нового под луной. — Не ожидал-с я этого, не знал-с,— промямлил Михаил Сергеевич, почесывая пальцами свою небольшую бородку.— Извините, что побеспокоил. Желаю успеха-с! Не понимаю одного,— продолжал он,— если это место копали профессора, да еще какие, что ожидает найти ваш сын? Ведь там живого места нет: все искали там клад драгоценных открытий и не нашли ровно ничего. По-моему, замыслы вашего сына не имеют твердой почвы, а это значит, что ему и вам предстоит напрасная трата времени и денег. Я бы своим сыновьям не разрешил заниматься, да еще у меня на глазах, таким безнадежным делом. — У нас с вами разные точки зрения,— возразил мой отец,— я, наоборот, разрешаю и содействую, чем могу. Кто знает, может быть, моему сыну удастся найти тот драгоценный клад, который не нашли другие. Но заранее сказать трудно, найдет или не найдет. Вы же знаете, что только опыт решает вопрос, причем опыт методически правильный. А мой сын Александр обладает той научной интуицией, которой, может быть, не хватает некоторым профессорам и которая необходима истинному ученому. К сожалению, профессору Соколову не удалось поставить ни одного опыта в этой области, и вот мой сын хочет поставить такие опыты, которые разрешат эту задачу раз и навсегда. — До свидания. Будьте здоровы! — заторопился Михаил Сергеевич.— Посмотрим, что у вас из всего этого получится. — Надо ж быть такому неприятному стечению обстоятельств,— подумал мой отец,— что родственники профессора А. П. Соколова живут именно в Калуге! Впрочем, сам Соколов родился в Калуге, где его сестра познакомилась со своим будущим мужем.. Злой человек этот Михаил Сергеевич,— продолжал думать мой отец, закрывая за ним дверь,— злой, неблагожелательный, человек в футляре. А сколько таких! И какую еще борьбу предстоит вынести Шуре, если у него что-либо получится. Заедят, живьем заедят! Все новое встречается в штыки. Нам надо доказать основное: какого знака ионы влияют на организм благоприятно, благотворно: положительные или отрицательные. Теоретически он пришел к несомненно верному выводу: если ионы одной полярности влияют благотворно, то ионы противоположной полярности должны быть обязательно вредными. Это — диалектика. В мире все основано на единстве и борьбе противоположностей, так учили Гегель, Энгельс и учит Ленин. Изучение мировой литературы вопроса позволило Шуре прийти к заключению, что именно отрицательные ионы, как он думает,— отрицательные ионы кислорода воздуха целебно дей¬ствуют на организм. Несколько лет изучал он этот вопрос, перерыл всю литературу и сделал вывод — только отрицательные ионы обладают благотворным действием: уж это одно — достижение. Если же нам удастся подтвердить этот вывод в опытах, можно будет сказать, что наступит новая эра, что открыт тот философский камень, о котором мечтало человечество. Но поработать придется нам всем, а этого как раз никто из нас не боится. Ах, господин Архангельский, какой же вы мелочный человек! Испугались, как бы «приоритет» профессора Соколова не был похищен! Да более глупой шутки трудно выдумать! Если хронологически сопоставить все высказывания, то приоритет «идеи» принадлежит Бертолону еще с 1780 года. А вот кому будет принадлежать приоритет экспериментального доказательства и внедрения в жизнь — это покажет дальнейшее. Часа через два после посещения Михаила Сергеевича раздался звонок. Ольга Васильевна пошла открывать дверь. Затем послышал¬ся чей-то разговор. Через минуту в кабинет вошел К.Э. Циолковский. — Здравствуйте, Константин Эдуардович,— приветливо встретил его отец,— очень рад. Редкий гость. Садитесь поудобнее. — Да я, собственно, к Александру Леонидовичу. Он вернулся из Москвы? Хотел кое-что узнать у него,— смущенно произнес Константин Эдуардович. — Шура еще в Москве, несколько задержался... Не могу ли я быть вам полезным? — Да, конечно, дело пустяковое. До меня дошли слухи, стран¬ные, знаете ли, такие, и я обеспокоился. Насчет опытов Александра Леонидовича и о профессоре Соколове. Александр Леонидович уже недели две не был у меня, и вот я решил зайти и узнать. Разъясните, пожалуйста, Леонид Васильевич. — Охотно расскажу вам, Константин Эдуардович, о наших опытах. Вот, видите,— техническая часть установки готова. Сейчас подбираем новый выводок белых крыс, а Шура поехал со своим «генератором ионов» в Москву для его градуировки. Да, об опытах Александра Леонидовича я знаю. Очень интересные опыты. Но я счел своим долгом оповестить его и вас, Леонид Васильевич, о том, что известный вам Михаил Сергеевич грозит Александру Леонидовичу судом. Да, судом. Расскажу все по порядку. Несколько дней назад я встретил одного знакомого, и он начал мне говорить о том, что Михаил Сергеевич утверждает, что «тема ионизированного воздуха», как он выразился, всецело принадлежит родному брату его жены — профессору Соколову и что никто не имеет права вырывать эту тему у того из рук. В чем тут дело, я, говоря откровенно, понять не могу. Принадлежность темы — это нечто весьма странное. Но я счел нужным... — Спасибо вам, Константин Эдуардович, большое спасибо за дружеское расположение. Только что у меня был сам Михаил Сергеевич, весьма недовольный и раздраженный, и мы с ним поговорили откровенно по душам. А самое главное, я поразил этого «собственника научных идей» (до какого же сумасбродства могут доходить люди!) крепкими фактами. Вот книжки, которые доказали ему, что профессор Соколов никакой монополией на ионизированный воздух не обладает.— И Леонид Васильевич показал Константину Эдуардовичу стопку книг: — Десятки ученых до Соколова писали об этом факторе. Но никто из них, в том числе и профессор Соколов, должным образом не оценил его и не ставил опытов, которые могли бы раз и навсегда решить этот вопрос. Я счастлив, что у моего сына явилась мысль, которая может дать интереснейшие результаты. Опираясь на эту мысль, он создал методику опытов. Ионы могут благотворно повлиять на живой организм, и тогда люди приобретут новый способ избавления от некоторых болезней, замедлять старение и увеличивать сроки жизни. Но следует иметь в виду, что только опыты могут решить, справедлива ли эта мысль. К этим опытам мы скоро приступим. И никто не сможет приостановить или прекратить их. Вот как обстоит дело, Константин Эдуардович. Берясь за крупное дело, надо знать своих противников и их намере¬ния, чтобы вовремя предотвратить злобные деяния. Подумать только, Александр еще не начал исследования, а уже пошли нелепые слухи, появились претенденты на еще не существующие вещи, грозят судом. За что? Недомыслие, зависть, глупость — все смешалось в один клубок. Представьте себе, Константин Эдуардович, что будет, если опыты дадут положительный результат? Что тогда поднимется против Александра? Должен признаться, что разговор с Михаилом Сергеевичем навел меня на грустные размышления. Действительно, нет ничего нового под луной. Вот вам еще пример. В ранней молодости, еще поручиком, я изобрел командирский угломер для стрельбы артиллерии по невидимой цели с закрытых позиций. Моему изобретению Артиллерийский комитет не дал ходу, а великий князь Михаил, стоявший во главе российской артиллерии, сказал: «Русские не должны прятаться за укрепления, а разить врага в лоб». Ровно через 24 года моим изобретением японцы били нас и в лоб и по лбу, а мы не знали, кого бить, ибо японская артиллерия стреляла с закрытых позиций. Появились даже ложные претенденты на мое изобретение, предлагавшие ошибочные способы стрельбы с закрытых позиций. По словам английского наблюдателя Гамильтона, русские проиграли русско-японскую войну с военной точки зрения потому, что японцы умели стрелять с закрытых позиций, т. е. пользоваться изобретенным мною еще в I88I году командирским угломером. Вот так часто случается. Но, конечно, это еще не значит, что надо складывать оружие перед лицом врага. Мой отец любил беседовать с Константином Эдуардовичем на тему о применении ракетных снарядов в артиллерии. И хотя оба собеседника были явные пацифисты, ярые противники войны, когда речь заходила о защите Родины, оба воодушевлялись и с карандашом в руках вступали в математические споры. Россия была родиной ракетного оружия. В военной библиотеке моего отца сохранились старые военные журналы и книги по ракетной технике. К. Э. Циолковский, бывая у нас, читал статьи о ракетах, делал математические расчеты и говорил отцу, что ракета в руках артиллерии должна стать мощным боевым оружием, более страшным, чем граната и шрапнель, и более простым, ибо не требует пушек и может из одного стенда целой сотней боевых снарядов поражать противника. Соображения Константина Эдуардовича очень волновали моего отца, и он сожалел о том, что слишком поздно познакомился с расчетами К. Э. Циолковского и что не может проверить его утверждения на артиллерийском полигоне. Это особенно было досадно моему отцу, который внес в теорию артиллерийской стрельбы много нового. Отец и Константин Эдуардович говорили не только о границах применимости закона Тартальи10, но и о других, уже более современных и даже ультрасовременных законах и явлениях, например о космических скоростях и траекториях космических полетов. Кстати сказать, мой отец был одним из инициаторов применения ракетного огня в артиллерии и еще в начале 8о-х годов прошлого века экспериментировал с ракетами генерала Константинова, которые он значительно затем усовершенствовал. Однако эти опыты были не по вкусу как Артиллерийскому комитету, так и ближайшему начальству, и работы в этом направлении прекратились. Только в 1915—1916 годах по его рекомендации, уже в действующей армии, идея применения ракет получила воплощение в боевой обстановке в ряде артиллерийских и авиационных частей. У меня до эвакуации I941 года сохранялось несколько фотографий, иллюстрирующих зарядку и запуск боевых ракет на линии галицийского фронта. — Я тоже всю жизнь воюю за свои идеи, Леонид Васильевич,— грустно сказал Циолковский,— а толку все нет. Слишком рано эта идеи возникли в голове человека. Слишком рано, еще наша технике не готова к их восприятию. Родиться бы так лет через сто. И у Александра Леонидовича верные идеи, но если они пришли рано, то ждет его немало горя и много непонимания. Если его идеи верны он помимо всего прочего, по странным неписаным законам человеческого общества, встретит убийственное противодействие и будет бороться за них всю жизнь... Такова судьба мыслителей и ученых опередивших свое время. К. Э. Циолковский был бледен и немного недомогал. Он вскоре ушел, оставив Леонида Васильевича в печальном размышлении. В то время всеобщей разрухи и грозного неустройства жизни у всех были свои разнообразные беды. Была она и у семьи Циолковских. Теперь это может показаться смешным, а тогда было трагичным. Вопрос упирался в корову. У Циолковских была корова, но в 1918 году ее реквизировали. Через год-другой с большими трудностями удалось снова приобрести корову, но и эту однажды утром увели, оставив хозяйке розовую квитанцию. Мечта о корове была для семьи Циолковских не менее важной, чем ракетодинамика и космонавтика, а может быть, в тот момент еще важнее. Корова давала молоко, сливки, сметану, масло, творог и насыщала семью первосортными продуктами. Ни сам Константин Эдуардович, ни члены его семьи не выносили эрзацев, которые после первой мировой войны стали появляться на пищевом рынке. Немцы, введя эрзацы как некоторое неизбежное зло, подали плохой пример пищевой культуре мира, и инженеры, не согласовывая своих действий ни с биологами, ни с врачами, стали наносить человечеству удар за ударом и способствовать незаметному отравлению и разрушению человеческого организма. Наш век с этой точки зрения должен быть назван веком консервов и эрзацев. Городской житель мало-помалу потерял представление о том, что такое, например, коровье молоко. Некоторые организмы не могли приспособиться к эрзац-маслу, заболевали гастритами и колитами и преждевременно погибали. Конечно, ни в одном экзитусе не значится, что человек погиб в результате многолетнего применения эрзацев, но... Циолковские перешли на растительное масло — подсолнечное, и не фабричное, а крестьянское... В маленькой столовой Циолковского нередко шли оживленные разговоры по этому поводу, так как от фабричного масла у Константина Эдуардовича, расстраивался кишечник. Постное масло, будучи менее калорийным, не вызывало этого заболевания. — Природа мстит человеку за его глупые выдумки,— подводил итог этим разговорам Константин Эдуардович.— Только непонимающие люди могут так портить естественные продукты, как их портят наши инженеры-химики. Россия, которая может насытить всю Европу настоящим маслом, сахаром и хлебом, сама теперь употребляет чуть ли не минеральное масло, сахарин и вместо хлеба —смесь молотой картофельной кожуры и магары. «Проблема коровы» для многодетной семьи была одной из самых насущных проблем послевоенного периода. В большинстве случаев эта проблема была неразрешима. Не могли разрешить ее и Циолковские. Это было бедствие, обрекавшее семью Циолковских на полуголодное существование. Для человеческого организма,— как-то сказал Константин Эдуардович,— необходима естественность, полная естественность во всех продуктах питания, химия допускается лишь в исключительных случаях для некоторых удобрений и хранения продуктов. Химики, предлагающие новые методы в этих отраслях, суть губители жизни. Они забывают, что живой организм — не пробирка и не колба! Человечество должно всеми мерами стараться, чтобы химики не способствовали его вырождению, его дегенерации. Малейшее ук¬лонение от естественности ведет человеческий род к вымиранию. Знают ли об этом наши правители? Через несколько дней я вернулся из Москвы со своими приборами и таблицей измерений числа положительных и отрицательных ионов на разных расстояниях от острий. Работа кипела. Клетки постепенно заполняли переднюю. В ближайшие дни должны были появиться белые крысы. Ольга Васильевна шила особые перчатки из толстой свиной кожи с длинными крагами. С помощью этих перчаток будет возможно легко брать и переносить из клетки в клетку крыс, не боясь их укусов. На базаре удалось приобрести чувствительные двухтарелочные весы с большим набором гирь. Я приводил в порядок свою ионизационную установку и приспособлял электро¬метр со стрелкой для «относительных» измерений «заряда воздуха». Наконец, умостившись на телегу, уже груженную клетками, я отправился за белыми крысами, которые были соответствующим образом подобраны в виварии железнодорожной больницы. Под опыты и контроль шли равноценные экземпляры животных по экстерьеру, возрасту и полу. Можно себе представить, что это было за зрелище! За телегой с клетками шла толпа зевак, насмешки так и сыпались. Остряки старались перещеголять друг друга, поэтому остроты их по грубости переходили всякие границы. Упустить такой случай, редкий случай, было невозможно. Но достаточно мне было это заметить, как зеваки разразились еще более неистовой бранью, осыпая меня самыми бесстыдными ругательствами. Грязные помои были вылиты на наши (мои и крысиные) головы из всех лоханок Ивановской улицы. Наконец клетки с животными были водворены на место, и в тот же день я обратился в «крысиного гримера». Контрольные крысы были украшены на спине и хвосте несмывающимися метками из синей масляной краски на быстросохнущем сиккативе. А Ольга Васильевна впервые раздала порции корма и тщательно проверила аппетит у будущих подопытных и контрольных грызунов с острыми зубками. Запах мускуса наполнил переднюю. Дверь в соседнюю комнату — лабораторию, или аэроионоаспираторий, была плотно завешена с обеих сторон толстой портьерой на подкладке, чтобы ни один ион не проник к контролю во время сеанса. Подготовительный период первого опыта длился месяц. Полученные за декабрь 1918 года данные о весе съеденного корма, весе животных, их смертности говорят о том, что опытная и контрольная группа животных были подобраны с достаточной тщательностью. Рассказ моего отца о посещении Михаила Сергеевича произвел на меня тяжелое впечатление. С 1915 года я слушал лекции профессора А.П. Соколова в Московском университете, а также учился по его учебнику (основным же учебником были книги О.Д. Хвольсона), но не предполагал даже, что это и есть тот самый А.П. Соколов, который занимался ионизацией воздуха. Какие притязания ко мне мог предъявить он, было непонятно. Он измерял естественную ионизацию воздуха, я же с помощью искусственной ионизации воздуха намеревался влиять на животных, растения и больных людей. «В огороде бузина, а во Киеве — дядька». Между нашими работами не было ничего общего. Создание в воздухе лаборатории ионов той или другой полярности не представляло особых затруднений. Концентрация одноименных ионов также могла быть строго регулирована. До моих работ никто не производил таких тщательных исследований с униполярными ионами, тем более они могли волновать мое юношеское воображение. Получение аэро¬ионов путем темного, тихого разряда с острий в воздух электрического тока высокого напряжения и отрицательной полярности столь же универсально, как и колесо в технике. Во всяком случае до сих пор (1962) ни электротехника, ни электроника не предложили более простого способа, с помощью которого можно было бы создавать отрицательные ионы воздуха в помещении любой кубатуры. Впервые ионы воздуха были даны животным 2 января 1919 года, в 6 часов вечера, в присутствии всего нашего трио. «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Весь 1919 год прошел в работе. Один опыт следовал за другим. К. Э. Циолковский периодически навещал наш дом и с присущими ему добродушием и теплотой интересовался ходом исследований. Он хвалил меня — опыты давали ожидаемые результаты. — Вы ведь верите в возможность полета, на Луну? А? — однажды в упор спросил он меня.— Каким воздухом будут дышать люди в космических кораблях? А? Я думаю об этом,— многозначительно заключил он.— И потому наши исследования необычайно сблизились одно с другим. Но раньше, чем приступить к биологическим исследованиям, надо было решить вопрос о роли физических и химических факторов, которые могут сопутствовать процессу ионизации воздуха. Теоретические рассуждения и кое-какие расчеты привели меня к то¬му твердому убеждению, что очень слабое пульсирующее электрическое поле не должно оказывать никакого влияния на организм. Озон, возникающий при стечении электронов или при разряде с острий, является опасным фактором. Борьба с озоном была начата мною еще в 1918 году. Она потребовала настойчивых опытов. Озон — яд, и от него надо было избавиться. Начались упорные исследования. Диаметр проволоки, длина и диаметр острий, расстояние между остриями, их число на площади сетки — все было принято во внимание, все проверено при различных комбинациях. Теорию я не мог применить в данном случае, только эксперимент мог помочь решить этот вопрос. Обоняние служило лучшим индикатором. Я почти отчаивался, пока наконец удалось разгадать эту загадку. Дело заключалось в числе острий и в радиусе кривизны сетки. При числе острий, превыша¬ющем двести пятьдесят на 1 м2, озон уже почти не ощущался. При трехстах остриях озон отсутствовал совсем. Много людей «нюхали» и ничего уже не находили, а ведь известно, что самым тончайшим анализатором мельчайших примесей озона является обонятельный аппарат человека. Путем комбинаций острий и диаметра проволоки сетки удалось добиться полного отсутствия этого опасного газа. Еще одна победа была одержана, а с каким трудом все это давалось, сколько нервного напряжения это требовало, сколько упорства! Сетке с определенным числом острий я дал название «электроэффлювиальной люстры» от греческого слова «эффлювий» — истечение. Конечно, этот термин лишь относительно верен, теперь он с успехом может быть заменен другим. Мною также был установлен закон «экранировки» одним острием другого. Это значит, что острия должны быть расположены на определенном расстоянии друг от друга. Однако в таком случае оказалось, что в воздухе появляется озон, легко ощутимый обонянием. Поэтому в ущерб количеству затраченной энергии пришлось размещать острия не дальше 4—5 см одно от другого. Это расстояние таково, что ни озона, ни окислов азота не появляется. Но сами острия, как это было установлено еще Вениамином Франклином, обладают чудодейственной особенностью. Они вызывают тот чудодейственный поток электрических зарядов, который носит название «электрического ветра». Ионы, движущиеся от острия, увлекают в своем движении и нейтральные молекулы, отчего возникает направленное течение воздуха с острий. Эксперимент показывает, что острие является совершенно особым электрическим прибором, который в некоторых случаях нельзя ничем заменить. Причина этого факта состоит в большой величине напряженности поля у самого острия. Когда эта напряженность становится достаточно большой, в окружающем воздухе начинается ионизация и появляются отрицательные и положительные ионы. Ионы с той же полярностью, которую имеют острия, движутся от него. Ионы противоположного знака движутся к острию и таким образом нейтрализуются. Еще в те годы я недостаточно представлял себе весь сложный механизм влияния ионизированного воздуха на живой организм, но для меня было ясно лишь одно — полярное действие электричества, известное со времен работ Эдуарда Пфлюгера — с 1859 года. Отрицательные и положительные ионы не могли действовать одинаково. Разница в биологическом действии той и другой полярности должна была обнаружиться — в это я верил и потому с удивительной настойчивостью (удивительной для самого себя) проводил опыты с крысами и наблюдал за собой и близкими мне людьми, которые подвергались влиянию униполярно ионизированного воздуха. Мало-помалу, после всяких неудач, сомнений, размышлений и особенно массовых наблюдений, я пришел к выводу: при воздействии отрицательно ионизированного воздуха животные прибавляли в весе, были бодрыми, веселыми и опрятными. Люди, в том числе и я, чувствовали себя лучше, чем обычно. У меня стали проходить головные боли, которыми я страдал с детства. Отец чувствовал себя бодрее, был трудоспособнее, припадки грудной жабы стали несравненно реже. Наоборот, в те месяцы, когда я подвергал животных действию положительных ионов воздуха, картина здоровья и поведения их резко менялась. Животные испытывали болезненное состояние, аппетит их ухудшался, моторика заметно снижалась. О себе я могу сказать, что при вдыхании положительных аэроионов я также испытывал болезненное состояние, головные боли снова появлялись, утомляемость неожиданно возрастала, оптимизм уступал место пессимизму, причины которого я не находил. У моего отца, который также был «подопытным», число и тяжесть приступов грудной жабы заметно возрастали чуть ли не сразу же после включения положи¬тельных ионов. Моя крестная мать, часто заходившая в лабораторию, также испытывала недомогание, чего не случалось после воздействия отрицательными ионами воздуха. В часы опытов, когда воздух был наполнен положительными ионами, вход кому бы то ни было в лабораторию был строго-настрого запрещен. Оставались там лишь двое — мой отец и я. Уже эти первые опыты заставили меня обратить внимание на знак полярности ионов воздуха, и в конце 1919 года, после систематических исследований, я мог категорически заявить, что тайна знака разгадана. Это было уже много, но далеко еще не все. Сразу же в Калуге появились решительные оппоненты, отрицающие этот факт, кстати сказать, отрицающие без всяких оснований. Они не проявили к моим исследованиям справедливого интереса и правиль¬ных суждений. Но я, мои близкие, Константин Эдуардович, опытные врачи С. А. Лебединский и А. А. Соколов уже были твердо убеждены в том, что опыты дали четкий и вполне удовлетворительный результат. Это была первая важная победа в боях за ту область, которую Константин Эдуардович несколько позднее впервые назвал «электронной медициной» — наименование, которое возродилось во всем мире, но уже в 50-х годах текущего столетия, т. е. через 35 лет. Это было провиденциально, как и многое, что сходило с уст Константина Эдуардовича Циолковского. Уже первые опыты показали, что я напал на верный след. В то же время они убедили меня в больших трудностях, которые так неожиданно встали передо мною. Молодости присуще не бояться трудностей, и я, получив первые неоспоримые доказательства правильности принятого мною направления, с головой ушел в интереснейшую работу. Конечно, слухи о проводимых мною исследованиях пошли блуждать по Калуге, и вдруг М. С. Архангельский, который выдвинул мнимый приоритет своего родственника, начал распространять нелепые выдумки о крысах, вплоть до того, что крысы, с которыми я экспериментировал, являются разносчиками чумы. Только вмешательство А. В. Луначарского и специальная «грамота» за его подписью прекратили эти нелепые слухи. Константин Эдуардович был вновь глубоко возмущен вмешательством М. С. Архангельского в мои дела и распространяемыми им нелепыми слухами о мнимом приоритете его родственника. Он хотел поднять этот вопрос в местной прессе, но затем мы решили воздержаться. Изучение научной литературы убедило меня в том, что вообще никакими привилегиями на искусственную ионизацию воздуха московский профессор физики не обладал и никаких экспериментов по изучению влияния ионов воздуха на животных не ставил. Это было точно установлено моими московскими друзьями, молодыми врачами, обошедшими всех видных московских терапевтов. Ни единого опыта — это знать было существенно необходимо! Злая выдумка и ложные слухи, оказалось, были пущены в Калуге, дабы скомпрометировать мое имя. — Вот так всегда бывает. Только человек начнет делать хоро¬шее дело, находятся люди, готовые утопить его в ложке воды. Но ничего — это знак того, что дело верное и нужно бороться за него,— говорил Константин Эдуардович. К. Э. Циолковского потряс цинизм родственника московского профессора. Слухи о том, что крысы являются разносчиками чумы и могут погубить богоспасаемый город Калугу, заразив всех его жителей чумным мором, дошли до милиции. Конечно, это была плохая выдумка, но корабельные крысы действительно иногда раз¬носят чуму — это правда. И мне пришлось доказывать местным властям, что корабельные крысы и мои крысы ничего не имеют общего между собой. В этих целях в одном из центральных меди¬цинских учреждений по указанию Н. А. Семашко11 мне удалось получить соответствующее разрешение. — Этот Архангельский,— говорил Константин Эдуардович,— негодяй большой руки, но делает он это все, видимо, с благословения профессора Соколова, иначе он не стал бы так стараться и выдумывать небылицы о чумной инфекции! Хорош гусь! И вообще, каковы нравы наших ученых! Все это — остатки прошлого. Хорошо было бы, чтобы наша молодежь не усвоила этих нравов от своих учителей, которые одной ногой все еще стоят по ту сторону революции. Конечно,— продолжал он,— глупая выдумка с чумой достойна того, чтобы описать ее в сатирическом журнале. Но есть еще одно более дикое поползновение Архангельского: он хочет наложить запрет на ваши опыты с животными. Однако не существует такого юридического закона, согласно которому могли бы быть запрещены биологические исследования, где отсутствует вивисекция и которые направлены на улучшение условий жизни, здоровья и долголетия человека. Почему ваши исследования так неугодны профессору Соколову? Может быть, вам, Александр Леонидович, следовало бы лично встретиться с Соколовым и поговорить с ним — пусть объяснит, в чем же дело? Деятельность Архангельского враждебна науке и является несомненным криминалом! Я решил, будучи в Москве, побывать у профессора А. П. Соколова и договориться с ним раз и навсегда. Это действительно и произошло, но тоже спустя несколько лет после обсуждения этого вопроса с К. Э. Циолковским. В молодости я не любил просить чьей-либо защиты, так как рассчитывал на собственные силы. Результаты восьми опытов были мною доложены в местном научном обществе в декабре 1919 года. Опыты позволили впервые точно установить, что отрицательные ионы воздуха действуют на организм благотворно, а положительные чаще всего оказывают неблагоприятное влияние на здоровье, рост, вес, аппетит, поведение и внешний вид животных. Полярность ионов постепенно разобла¬чалась в полном соответствии с моими теоретическими предположениями. Все опыты без исключения дали совершенно одинаковый результат. Смертность крыс при отрицательной ионизации была минимальной, при положительной — максимальной. Вес съеденного крысами корма при отрицательной ионизации был максимальным, при положительной — минимальным, что можно было хорошо объ¬яснить болезненным состоянием животных, получавших сеансы по¬ложительной ионизации. Цифры обнаруживали разительное различие! Таблицу результатов я повесил над своим письменным столом и любовался ею, ибо цифры лучше всяких слов говорили о большой победе, одержанной нашим трио над природой. Еще одна ее маленькая тайна была разоблачена в результате упорной работы, граничащей с самопожертвованием! Мой доклад был размножен на ротаторе и разослан ряду научных деятелей. Перевод доклада я послал моему любимому ученому, профессору Сванте Аррениусу, в Стокгольм при посредстве Леонида Борисовича Красина12. Надо отметить, что профессор Аррениус был один из самых многосторонних даровитых ученых нашего века, творец электролитической теории диссоциации растворов, автор ряда замечательных работ в области химии, физики, астрономии, космологии, метеорологии и биологии. Всюду, где только было возможно, профессор Аррениус умело применял математический анализ, и потому его доказательства отличались точностью и обладали наибольшей достоверностью. Книги Сванте Аррениуса как в подлинниках, так и некоторые из них в переводах, выпущенные книгоиздательством «Матезис», были моими настольными книгами, и потому не удивительно, что свою первую работу я послал профессору Аррениусу для ознакомления. Второй побудительной причиной было то, что шведский ученый интересовался действием атмосферного электричества на некоторые физиологические явления. Из литературы я знал, что влиянием атмосферного электричества никто не интересовался в такой мере, как это следовало бы. Я надеялся, что мои опыты привлекут внимание знаменитого исследователя. В самом деле, профессор Аррениус внимательно прочитал мою работу и 20 мая 1920 года написал мне любезное письмо. Константин Эдуардович, как всегда, был приветлив и благожелателен. Он радовался моим успехам и удачам в опытах и огорчался, если у меня что-либо не ладилось, а последнее случалось, и нередко: то внезапно выходила из строя аэроионификационная аппаратура, то приключалось еще что-нибудь неожиданное, опыты срывались. Приходилось все начинать сначала. И так в мучительных неудачах и неполадках проходили месяцы. При очередном моем посещении он задавал первый вопрос: — Ну, как опыты? И если получал положительный ответ, то лицо его расплывалось в улыбке, и он говорил: — Слава богу, радуюсь за вас!.. Слова его были искренни и сердечны. Когда опыты давали бесспорный результат, я шел к Константину Эдуардовичу и демонстрировал ему свои таблицы. Он качал головой и говорил: — Убедительно!.. Нередко, особенно в летние месяцы, он заходил к нам, хотя мы жили в противоположном конце города, и оставался обедать, а после обеда мы вели нескончаемые разговоры на самые различные темы. Поздно вечером я провожал его до дверей дома на Коровинской улице, потом улице Жореса, затем Брута и, наконец,— улице Циолковского. Если Константин Эдуардович узнавал, что по городу идут какие-либо слухи о моих опытах, он обязательно приходил, несмотря даже на непогоду, чтобы предупредить меня об этом, и мы обдумывали план действий. Как и во всяком небольшом городе,— а Калуга тогда была небольшим городом,—слово, сказанное в одном конце, быстро долетало до другого. А так как калужане отличались особым любопытством (и любили вмешиваться в чужие дела), то немудрено, что даже слухи о малейших событиях быстро распространялись, часто в весьма приукрашенном виде. Зачастую слухи не только распространялись по городу, но и, подобно бумерангу, возвращались к месту выхода в достаточно искаженном виде. Ответ профессора Аррениуса очень понравился Константину Эдуардовичу. — Знаменитый ученый,— сказал он, когда я прочел получен¬ное письмо,— не только одобряет и хвалит ваши опыты. Он приглашает вас приехать к нему для работы, и не как ученика, а как сотоварища для совместной работы. Эта оценка профессора Аррениуса— лучшее свидетельство того, что вы стоите на правильном пути! От души поздравляю вас, Александр Леонидович! Ведь именно Аррениус сыграл в свое время в моих термодинамических воззрениях главную роль — он отстаивал вечную молодость Вселенной и не признавал энтропии открытых систем! Но никто, пожалуй, не истратил столько сил, сколько истратил их Константин Эдуардович, чтобы возможно шире распространить мнение Аррениуса о моих работах. Он рассказывал об этом письме всем, кого встречал и с кем говорил. — А сами вы, Константин Эдуардович, как относитесь к этим работам? — спрашивали его. — Это очень серьезные и важные исследования... Отзыв К. Э. Циолковского о моих исследованиях был все же первым добрым откликом. Мало того, он пожелал, чтобы я создал ему отрицательно ионизированный воздух в его светелке, ибо у него от старых времен сохранилась «детская» электростатическая машина. Я как-то до самого вечера провозился у Константина Эдуар¬довича на веранде, пытаясь исправить эту машину. Но она была очень старой, с оборванными и отклеенными станиолевыми листочками, и мой труд пропал даром. Подклеенные столярным клеем листочки, высохнув, отклеивались. Диск был сильно покороблен, вращался плохо, и его точки при вращении описывали самые сложные кривые... Наконец, увидев безуспешность своих попыток исправить машину, я предложил ему принимать сеансы аэроионотерапии у меня в лаборатории. Однако из этого ничего не вышло. После двух-трех сеансов он стал делать пропуски. Свободного времени у него было мало, да и ходить к нам часто ему было трудно и далеко.

 

Вход

Баннер