Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Заготовка конверта Дома-музея Циолковского
Заготовка конверта Дома-музея Циолковского


Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Медаль Калуга-67 К. Э. Циолковский
Медаль Калуга-67 К. Э. Циолковский


Марка Циолковский 1957 г
Марка Циолковский 1957 г


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Наперекор PDF Печать E-mail

Дело новаторов — идти наперекор.

Дело рутинеров — задерживать.

Дело безразличных — спать.

К. Э. Циолковский

Когда Константин Эдуардович Циолковский пришел в мою маленькую комнатку в доме 8 по Тверскому бульвару, он долго не мог говорить. Он сел на табурет и опустил голову. Потом горько рассмеялся. — В чем дело? — спросил я.— Каковы успехи? Он не отвечал, только покачал головой, дав мне понять, что еще не может разговаривать... «Дело плохо»,— подумал я и стал писать, чтобы он мог «отойти» и успокоиться. Но что его так взволновало? Что так его угнетало? Эти мысли не давали возможности мне сосредоточиться, и я все перечеркивал, что писал. Я понял, что он чем-то чрезвычайно расстроен. — Дать валерьянки? — спросил я. — Вместо водки? Другой на моем месте выпил бы стакан водки... Но я не пью ее. Это было согласием. Я быстро налил в рюмку, не считая, капель пятьдесят валерьяновой тинктуры и дал ему выпить. Он крякнул и отер губы платком. Поблагодарил. Но еще молчал. Я поставил на место бутылочку с валерьянкой и сел за стол. Некоторое время мы еще молчали... — А вы говорите, врачи вас не понимают. До понимания мы еще не доросли. Ни вы, ни я. Дело очень сложное. Опять молчание. Кто-то в соседней комнате — ванной — нали¬вал воду, гремел тазом... «Уж не ходил ли он по моим делам? — подумал я.— Нет, не может быть,— мы об этом не говорили». Мне очень хотелось начать разговор, чтобы узнать, в чем же дело. Но он молчал, слегка качаясь на табуретке в такт сердцебиению. И вдруг заговорил, тихо и отчаянно, с горечью в голосе: — Да-с, Александр Леонидович, не очень-то меня жалуют в московских приемных по техническим делам. — Именно? — Вот сегодня со мной повторился самый заурядный случай — меня выгнал один из держиморд, самым настоящим образом выгнал вон, даже не пожелал ничего слушать о ракете, а я так надеялся. — Как так? Расскажите, пожалуйста.— Я встал и подошел к Константину Эдуардовичу. — Я пришел с подробной бумажкой — написано было четко и разборчиво, просил о том, что надо бы начать кое-какие опыты с ракетным двигателем, но, увы, ничего не вышло. Самого «главно¬го» не было, «они» пошли кушать, мне было приказано подождать в коридоре, прямо у входной двери к начальству. На меня покосилась машинистка, а секретарь, настоящая баба-яга, если только не хуже, указала мне пальцем: «Ждите там!» Я сел и ждал. Проходит минут сорок. Мимо меня быстро прошел этакий облезлый, лысый, с начальствующими движениями субъект. Я слышу, как эта баба-яга докладывает ему мое дело, и вдруг: — Гони его в шею, некогда мне в бирюльки играть,— послышалось за дверью. — Я онемел. Хотел быстро подняться, чтобы исчезнуть невидимкой, но не успел. Из дверей начальства выпорхнула красотка секретарь и хотела было отказать в приеме, но, так как я был уже далеко, она все же не без удовольствия крикнула мне вслед: — Не велено принимать. Он занят. — Я ничего не ответил и быстрыми шагами направился из этого учреждения. Тут я понял, что, увы, ничего не добьешься для дела ракетостроения. Ничего. Все были глухи, как пни. Что же мне теперь делать — я уже наметил интересные опыты. Их ждали от меня некоторые хорошие люди, но мне их выполнить, видимо, не удастся. Это сделают другие — прямые мои последователи и наследники. Они пойдут наперекор. Можно себе представить, в какое уныние и отчаяние привели меня слова замечательного старика: выгнали вон! Страшно было подумать, что произошло! Катастрофа небывалого значения разразилась в Москве в одной из ее запыленных канцелярий, где тупоумный чиновник-бюрократ, глупец, облезлый внешне и внутренне, душевно и телесно убогий, выгнал великого ученого, а его секретарь еще крикнула ему вдогонку. Не было только мордобоя и мата! О, Россия! Хотелось бы пропустить незамеченным этот прискорбный случай, успокоить Константина Эдуардовича валерьянкой и забыть об этом. Но, нет. Это был слишком поразительный факт, факт символического значения — для меня по крайней мере. Когда новые мысли, новые идеи и новые дела идут вразрез с делами рутинеров и делами безразличных, когда новаторы подвергаются всяческому поношению и презрению вместе со своими сотрудниками, когда на безответственной почве влиятельные пешки могут делать все, что им угодно, не примечая великих дел и даже выгоняя вон их авторов, чтобы отделаться, от назойливых посетителей. Пример К. Э. Циол¬ковского был примером и для меня. Я вспомнил об электронной медицине, о том, как вяло шли вперед наиболее передовые мысли в данной области. Эти мысли тоже гонят вон! Их автора тоже гонят вон и не хотят с ним разговаривать. Характерно? «Очень характерно»,— отвечал я себе. Поэтому случай с К. Э. Циолковским взволновал меня, как если бы это произошло со мной. И я тоже дождусь этого — меня могут выгнать вон, если в моей судьбе не произойдет некоторых чрезвычайных перемен. Но когда? И откуда их ждать? Рассказ К. Э. Циолковского на всю жизнь врезался мне в память. Тяжелые и грустные размышления о новом в науке томили меня, когда я шел на Миуссы. Мне повезло: академик П.П. Лазарев был у себя. Я пришел к нему с двумя вопросами, и оба этих вопроса были им одобрены. Он пригласил меня сверхштатным сотрудником в Институт биологической физики Наркомздрава РСФСР и дал мне во временное пользование два чувствительных электрометра для запроектированных исследований. Когда я заговорил об А.П. Соколове и о заговоре молчания, который А.П. Соколов вольно или невольно создал о моих работах в русской медицинской прессе, П.П. Лазарев сказал: — Не обращайте на это никакого внимания. Конкуренция в науке — дело старое. И с нею нужно бороться. Присылайте мне ваши работы. Резюме их будет рассылаться на трех языках — немецком, французском и английском — ученым Европы и Америки по соответствующим специальностям. Соколов же никакой монопо¬лией по этому вопросу не владеет, и вообще его статья — либо компиляция, либо электрометрические измерения, доступные буквально каждому физику. Мне жаль Соколова, он не талантлив, имени себе не создал и на старости лет хочет проникнуть в медицину. Он является как раз тем человеком, который не считается с историей вопроса и своими предшественниками. Он бьет своим авторитетом, причем бьет наверняка, имея надежду закрепить навечно не свои (это характерно) рассуждения за собой. Он — злой гений нашей науки, а не ее глашатай. Его статьи и разговоры по данному вопросу производят неприятное впечатление. Ваши опыты убедительнее его фантазий. Когда же они подтвердятся еще и еще раз, то... Впрочем, вас я хвалить не буду, а скажу только: вы напали на золотую жилу. Вы понимаете, конечно, в каком смысле я это говорю. Когда у вас накопится дальнейший материал, приглашаю вас сделать доклад в нашем институте. Я заговорил о К.Э. Циолковском. Рассказал ему все. Петр Петрович пожал плечами. — Жаль старика! Но дело его настолько темно, что у нас трудно ждать поддержки. Мы очень отстали от всего мира. У нас ведь ракеты употребляют только для фейерверков. Там, за рубежом, думают совсем иначе. Но что делать — по одежке протягивай ножки. И все же он делает большое дело, проталкивая свою ракету. Теория не менее важна, чем практика. Скажите Циолковскому, что он — молодец и является примером для всех, кто по-настоящему любит науку. Я знаю, как его ненавидят все те, кто ненавидит и меня, и вас, и некоторых других. Не буду называть их имен... Они — ничтожны в науке, но с мозгом ничтожно малого веса — мозгом кролика! — они пользуются успехом на верхах и жмут все, что под ними. Это душители новой мысли и опасные соперники. Если я споткнусь на чем-либо, они всадят нож мне в спину, опоро¬чат меня. Не дай бог в чем-либо ошибиться, заедят! — И Лазарев приумолк.— Ну, как ваши дела? — спросил он. Я рассказал. Два новеньких двунитных электрометра Вульфа были с величайшей осторожностью перевезены из Москвы в Калугу и заняли почетное место в лаборатории, рядом со счетчиком ионов Эберта. Чутье и опыт подсказали мне, как я уже говорил, что измерять ионы счетчиком Эберта — это все равно, что носить воду в решете. Поэтому Эберт служил только для демонстраций, но не для серьезных измерений. Ибо первый вопрос у всех был таков: «А чем вы измеряете число ионов?» «Эбертом»,— спокойно отвечал я, и на этом дело благополучно заканчивалось. Легко можно себе представить, если бы я дал другой ответ: я прослыл бы неучем. Электрометры были хорошо отградуированы и, если стояли рядом, показывали одно и то же рассеяние. Это как раз было то необходимое качество электрометров для задуманных мною наблюдений. У меня возникла мысль о том, что баланс электрических зарядов в воздухе обитаемых помещений зависит именно от присутствия людей и длительности их нахождения в этом помещении и что самый процесс этот весьма сложен. Изучение литературы вопроса только укрепило мою уверенность в этом. В трудах знаменитого Вольта я нашел, что в населенных помещениях электризация воздуха равна нулю. Профессор Лозаннского университета Г. Дюфур и профессор А. П. Соколов — оба в 1904 году, первый раньше, второй позже, определенно показали, что в жилых помещениях число легких ионов обеих полярностей стремится к нулю. Именно эти измерения профессора А.П. Соколова были, пожалуй, наиболее интересными среди прочих его измерений. Я решил проверить эти данные. По моему мнению, вдыхаемый человеком «респираторный аэрозоль», или отброс газового обмена, должен быть частично ионизирован и электризирован и наполнять закрытое помещение тяжелыми наэлектризованными частицами, не улавливаемыми счетчиком Эберта. С точки зрения гигиены воздуха жилых помещений установление этого факта было бы весьма значительным. Я размышлял следующим образом. Зарядив оба электрометра до одного и того же потенциала, но разного знака, поставим их в небольшой комнате без людей. Окна и двери будут закрыты. Наблюдатель в марлевой маске ежечасно подходит к электрометрам и делает запись рассеяния. Затем пригласим в эту комнату большую группу людей, проведем те же наблюдения «при прочих равных условиях». Как бы ни была мала подвижность выдохнутых тяжелых наэлектризованных частиц, если последние выделяются человеком из легких, электрометры должны будут отметить это явление. Мои наблюдения подтвердили теоретические предпосылки: легочный аппарат человека выделяет наэлектризованные частицы и, возможно, даже газовые ионы. Этот факт подлежал дальнейшему исследованию. Следовательно, в 1923 году было открыто новое представление об электрическом состоянии воздуха обитаемых помещений. Воздух таких помещений не только лишается всех легких аэроионов, но насыщается электрически заряженными частицами, представляющими собой отброс организма. Выделяющиеся с дыханием электрические заряды образуются на поверхности различных летучих и жидких веществ обмена, которые представляют собой несомненную вредность, как и всякий другой отброс организма. Стойкий аэрозоль этого отброса в электрически активной форме постепенно насыщает все пространство обитаемого помещения и снова вдыхается присутствующими людьми, мало-помалу отравляя их, вызывая чувство духоты, недомогания, головной боли, головокружения, повышая кровяное давление и т. д. Это равносильно тому, что вместо чистой воды пить выдохнутую влагу, осажденную на холодной поверхности из воздуха при большом числе присутствующих в данном помещении. Дойдет ли когда-нибудь этот бесспорный факт до наших строителей, поймут ли гигиенисты, что представляет собой воздух населенных помещений, и будут ли когда-нибудь мощная вентиляция плюс аэроионизация введены во все здания, где живет, учится, работает или лечится человек? Неужели для этого простого мероприятия понадобится целое столетие? Мои измерения обнаружили еще один факт, требующий, конечно, дальнейшего подтверждения, а именно: электрометр, заряженный отрицательным потенциалом в населенном помещении, разряжался быстрее, чем электрометр, бывший под положительным потенциалом. Это следует объяснить тем, что число тяжелых заряженных частиц, выдохнутых в воздух человеком, было несколько больше с положительным зарядом, чем с отрицательным, что противоречит основному закону электростатики. Однако это хорошо объяснимое явление заставляет весьма пристально присмотреться к нему: ведь положительная полярность, как это было твердо установлено, весьма вредно действует на животных. Естественно, что она вредно действует и на человека. Если вполне здоровый человек к положительным зарядам воздуха относится с некоторым равнодушием и до поры до времени может не особенно бояться их, то совсем другая картина обнаруживается при действии положительных зарядов воздуха на больного, лежащего в больнице человека. В данном случае положительная полярность частиц выдохнутого отработанного воздуха приобретает угрожающий здоровью характер и в ряде случаев приводит больного человека к тяжелому состоянию. Совокупность полученных мною за эти годы результатов позволяла думать, что задача, впервые отчетливо поставленная Гиппократом, подходит к благоприятному решению. Этот доклад я назвал так: «Решение задачи Гиппократа о воздухе». Великий греческий врач в своих сочинениях уделял много места вопросу о значении внешнего открытого воздуха в жизнедеятельности человека. Гиппократ считал, что внешний воздух является основным фактором лече¬ния при всех болезнях. И отсюда следовало его медицинское мировоззрение, его методы врачевания. Задача о природе лечебного действия внешнего воздуха, поставленная Гиппократом в четвертом веке до нашей эры, была решена только через 2300 лет. И то, что мои работы не могли сразу увидеть свет, что над ними подшучивали,— все это было в порядке вещей. Всякое открытие проходит длительную стадию неприятия и неприязни. Старая истина! Как ни был активен академик П. П. Лазарев в деле продвижения моих работ в печать, но и он оказался бессильным перед гранитной стеной заговора молчания. Формула профессора А. П. Соколова — «положительные ионы воздуха действуют поло¬жительно», особенно выдвигаемая им с некоторых пор, формула априорная, не основанная ни на едином опыте, была на устах рецензентов и редакторов, А. П. Соколов успел за это время поговорить с Н. А. Семашко и убедил его в целебном действии положи¬тельных аэроионов. Но Н. А. Семашко не мог вникать в тонкости нового научного вопроса. Народный комиссар здравоохранения, человек недюжинного ума и доброго сердца, не мог даже и представить себе, что 69-летний ученый ведет «холодную» войну с 26-летним экспериментатором. Да и во имя чего? Кому нужна была эта по сути дела вредная война, которая отстаивала предвзятые, ложные и весьма шаткие взгляды? Если ряд видных московских профессоров, к которым я обращался за советом в начале моих опытов, отрицали какое-либо действие аэроионов, считая число аэроионов недостаточным по сравнению с числом молекул в том же объеме воздуха, и тем самым создавали неблагоприятную атмосферу для продолжения этих исследований в стенах Московского университета, то подрывная деятельность статского советника Михаила Сергеевича в Калуге создавала более чем неблагоприятную обстановку в этом небольшом городе. Дело доходило до того, что некто с редеющей и седеющей бородкой останавливал на улице больных доктора Лебединского и пытался разуверить их в лечебном действии ионов. Сами больные рассказывали, что пожилой человек, почесывая левой рукой седе¬ющую бородку, заговаривал с ними, дергая их за рукав: — Лечитесь у Лебединского? Дышите электрическим возду¬хом? Смотрите, будьте осторожны. Дело темное. Можно и на тот свет. А? Добродетелей же можно и под суд? А? Хе-хе! Нужно было серьезно подумать о перенесении наблюдений в Москву. Неожиданно я был избран членом президиума Ассоциации изобретателей (АИЗ), имевшей свой .дом под № 8 по Тверскому бульвару. В этом доме, который носит название «дома имени Томаса Альвы Эдисона», в квартире № 2 мне была отведена маленькая комнатка-клетушка в 4 квадратных метра, а через год в квартире № 4 — несколько большая (6 квадратных метров). Наша пресса необычайно прославила эту комнатку — больше, чем меня самого. Мои наблюдения в области лечения отрицательными аэроионами благодаря инициативе академика П. П. Лазарева стали известны в медицинских и биологических кругах Москвы, хотя профессор А. П. Соколов проявлял противодействие им и публиковал статьи, в которых ясно говорил о благотворном влиянии только положительных ионов воздуха — уже явно мне в пику. Надо сказать, что в свое время я получил приглашение высту¬пить с докладом в Лаборатории зоопсихологии, находящейся в ведении Главнауки Наркомпроса, руководимой известным в Европе зоопсихологом Владимиром Леонидовичем Дуровым и не менее известным профессором физиологии Александром Васильевичем Леонтовичем, впоследствии академиком Украинской Академии наук. Это приглашение состоялось благодаря рекомендации профессора зоологии Московского университета Григория Александровича Кожевникова, который уже давно проявлял большой интерес к моим работам в области аэроионизации, и инженера Бернарда Бернардовича Кажинского, члена АИЗа, также хорошо знавшего меня еще с 1919 года по Ассоциации натуралистов (Аснат), где профессор А. В. Леонтович состоял постоянным консультантом. На ученом совете Лаборатории зоопсихологии было решено испытать мой метод на экзотических животных, гибнувших от туберкулеза легких в нашем суровом климате. Но от добрых пожеланий ученого совета до их воплощения в жизнь прошло еще несколь¬ко лет, ибо для проведения этих опытов не отпускались необходимые средства... Профессор А. В. Леонтович пригласил меня прочесть в лаборатории его кафедры в Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева доклад. А. В. Леонтович — врач по специальности — пригласил на мой доклад московских врачей и физиологов, и слухи о новом методе быстро распространились по городу. Когда доклад был окончен, я ответил на все вопросы, и, когда мы с А. В. Леонтовичем остались одни, он сказал: — Как вы, Александр Леонидович, объясните столь решительное сопротивление профессора А.П. Соколова вашим взглядам о благотворном влиянии именно отрицательных ионов на организм? На этих днях я специально ездил из Тимирязевки на его доклад, о котором узнал случайно. И представьте себе, Соколов мягко, без нажима приводил примеры дурного влияния отрицательных ионов при норд-осте и говорил, что изобрел аппаратуру для получения искусственных ионов. Но его аппаратура ничем не отличается от вашей, с которой вы экспериментируете уже столько лет. Как объяснить все это? Старческой завистью или врожденной злобой? Ведь он же знает о ваших работах, знает, но молчит. Человек он опасный, и ссориться с ним нельзя. Что я мог сказать по этому поводу? Надо было ждать... Неожиданно в мою комнатушку явились три врача — глава российских гомеопатов Дмитрий Петрович Соколов, диагност необычайного таланта, врач-физиотерапевт Владимир Александрович Михин, человек предпринимательской складки, и врач-невропатолог Георгий Феликсович Жаке, человек большой эрудиции и широких взглядов. Зашла речь о применении моего метода к больным в электролечебнице доктора В. А. Михина. Следующая встреча состоялась у В. А. Михина в его лечебнице на Арбате, дом № 28, в присутствии еще нескольких врачей, в том числе фтизиатра Нины Константиновны Утц, врача Николая Алексеевича Альбова, впоследствии профессора, известного терапевта. Скоро сказка сказывается... Еще пришлось ждать, пока Лаборатория зоопсихологии и электролечебница доктора В. А. Михина наладили у себя аэроионоаппаратуру. Конечно, можно сказать, что условия эти были не блестящими. Это было далеко не то, что должно было быть. Но рассчитывать на внимание в ту эпоху было нельзя. Только горлодеры имели успех, а большая наука скрывалась в катакомбах. То, что делалось в этих скромных учреждениях — частной лечебнице и Зоопсихологической лаборатории, поистине было большой наукой. Моя научная жизнь кипела и рвалась из этих узких берегов, которые казались уж очень малыми. Опыты над животными и наблюдения над больными людьми в Калуге неизменно продолжались. В Калуге знали об этом и в кон¬це концов смирились. Упорство нашей семьи победило. Даже заведующий отделом здравоохранения и тот делал вид, что не замечает факта применения аэроионотерапии, правда при непосредственном и постоянном участии двух врачей. Но когда речь заходила об организации специальной лаборатории, никто не знал, как это осуществить. Я, при перечислении тем, всегда вставлял тему «биологической недостаточности кислорода воздуха». — Но никто не отпустит денег для опытов, которые должны опровергнуть укрепившиеся в науке воззрения, причем укоренившиеся в такой мере, что искоренить их почти невозможно, как ни доказывай, хоть лезь вон из шкуры,— всякий раз повторял К.Э. Циолковский. Полгода, проводимые мною в Москве, также были заполнены опытами, которые стали моей страстью, делом моей жизни, даже чем-то стоящим выше самой жизни. Поэтому эта история развития учения о биологической роли аэроионов так тесно связана с моей биографией. Это была буквально одержимость. В это время я завершал в Москве цикл опытов с моделью бронхиального дерева, пропуская через нее ионизированный воздух. Я всегда придерживался той точки зрения, что ионизирован¬ный воздух действует на организм через дыхательный аппарат, и в этом смысле был солидарен с Пьером Бертолоном. Но это надо было еще доказать. Одним из первых способов доказательства я избрал метод модели. Средства на стеклодувные и другие работы были отпущены Ассоциацией изобретателей, электрометрические приборы опять-таки были даны во временное пользование П. П. Лазаревым, а источник тока высокого напряжения временно привезен из Калуги. Установка была смонтирована в одной из пустующих комнат в доме имени Томаса Альвы Эдисона, в комнате одного из членов АИЗа, командированного на Урал внедрять свое изобретение. Ближайшим помощником в проведении этих опытов у меня был деревенский парнишка Дмитрий Строганов, бежавший, подобно М. В. Ломоносову, со своим изобретением из деревни в Москву. Эти дни навсегда сдружили меня и будущего инженера Дмитрия Федоровича Строганова. Доклад «Потери в числе ионов одной поверхности при прохождении через модель бронхов и бронхиол» был представлен научно-техническому совету Ассоциации изобретателей и получил одобрение. Доклад не вызвал излишних споров и, что самое главное, оказался понятым всеми присутствующими. Такое благоприятное стечение случается только тогда, когда вопрос обсуждается среди беспристрастно и благожелательно настроенных людей. Когда доклад был окончен, я поблагодарил за отпущенные для осуществле¬ния опытов средства, и кто-то даже в знак одобрения похлопал в ладоши. Однако я на этом не успокоился и попросил еще скромного вспомоществования для осуществления более важного модель¬ного исследования о том, что кровь, протекающая по легочным капиллярам, воспринимает ионы. И на этот раз я решил воспользоваться текущей жидкостью. Эта идея пришлась по вкусу присут¬ствующим, и было решено мне помочь в постановке этих опытов. Итак, у меня было четыре лаборатории. Одна, наиважнейшая,— в Калуге, которая работала систематически при соблюдении всех, самых строгих условий экспериментального исследования, другая — эпизодическая лаборатория, поддерживаемая АИЗом, третья — запроектированная в Лаборатории зоопсихологии и четвертая— в лечебнице доктора В. А. Михина. Опыты, поставленные нашим трио в труднейшие годы, давали корни, и я мог уже смело говорить о необходимости применения искусственных отрицательных аэроионов к больному человеку. Потенциальная энергия, которую я вложил в это дело, теперь постепенно превращалась в энер¬гию кинетическую, и статские советники уже были бессильны задушить это огромной важности дело. Какая бы судьба ни ждала наше трио, мои доклады об униполярных ионах воздуха, об их действии на животных и больных людей, о решении задачи Гиппократа уже лежали на письменных столах, в шкафах кабинетов советских и зарубежных ученых. Машинописные страницы на четырех языках бронировали приоритет русского исследователя вопреки всем тем, кто хотел экспериментально добытую истину заменить априорными суждениями, да еще добытыми из иностранных источников. Борьба за аэроионы шла все эти годы почти беспрерывно, и потому мне приходилось беспрерывно обороняться, охранять свое детище - аэроионы - от преследователей то в виде статских советников, то в виде назойливых профессоров. Одни утверждали, что «ионы Чижевского» вообще не могут оказывать влияния на организм, другие говорили, что хорошо действуют только положительные ионы, а отрицательные весьма вредны, третьих одолевал скепсис к этому роду исследований, и они, зевая, только махали рукой. Это на их образном языке значило: «о такой ерунде и говорить не стоит». В немецком физиотерапевтическом журнале «Штралентерапи», том 16, появилась статья врача Гуго Пикара о лечении ионами воздуха легочного туберкулеза. Это дало повод профессору А.П. Соколову немедленно выступить с речью и в печати со статьей, озаглавленной: «Ионизация воздуха как способ борьбы с туберкулезом». Речь А.П. Соколова была прочитана на пятом Всесоюзном научно-организационном съезде по курортному делу, состоявшемся 27 августа—2 сентября 1925 года. В этой речи профессор А. П. Соколов подробно останавливает¬ся на описании опытов Пикара и их результатах. Он дипломатически ни словом не обмолвился о полярности ионов воздуха, как будто бы полярность ионов ничего не значила. Наконец, он рекомендует получать искусственные ионы с помощью электрического эффлювия, тоже ни слова не говоря о том, какую именно полярность следует применять. Осторожность и дипломатичность тут достигают своего апогея. С другой стороны, он рекомендует электрический эффлювий, который практически уже применяли десятки авторов, в том числе и я, в течение нескольких лет. Рекомендации электрического эффлювия в данном случае были детски наивны. Он оставался таким же рутинером, как и раньше, но голос «знаменитого физика» звучал громко среди медиков. И вдруг... В конце 1926 (5?) года любезной открыткой меня пригласили в редакцию одного журнала («Женский журнал».— А. Ч.), помещавшуюся где-то на Тверской улице. Я был очень удивлен столь странному обстоятельству. И в самом деле, женат я не был и ничем, кажется, не мог привлечь внимания такого, я сказал бы специализированного, органа печати. Тем не менее в свободный день туда пошел. Правда, встретил там только мужчин. — Извините, что побеспокоили вас. Наша редакция интересуется воздухом. Я сделал недоуменный жест. — Да, воздухом, самым обыкновенным воздухом и его действием на человека. Вы же — мы это знаем от товарища Уразова — занимаетесь этим вопросом специально и что-то в нем открыли. Нас интересует и ваше это новое... И вот редакция решила просить у вас статью... — Гм...— ответил я,— статью... — Да, статью о воздухе, о его действии и о действии воздушно¬ го электричества. Ведь ваше открытие лежит именно в этой сфере... — Да, но... — Ах, понимаю... Вас смущает название журнала... — Несколько... — Ну, это пустяки,— сказал мой собеседник,— свою тему вы можете изложить под любым псевдонимом... — Тогда это проще. — Отлично. Благодарю вас. Как бы вы хотели назвать вашу статью, так, знаете ли, покороче и когда на получение ее можно рассчитывать? Я задумался, но тут же предложил следующую шапку: «Воздух-целитель». Срок представления — через десять дней. — Чудно! Благодарю вас.— Моя рука была крепко пожата. — А насчет подписи вы не беспокойтесь. У нас будет работать Глазенап. — Как Глазенап1? Астроном? — Нет, наш Глазенап — тоже ученый. — А?.. Я надел шляпу и дружески улыбнулся на прощание. Статья была напечатана в майском номере «Женского журнала» за 1927 год (см. № 1, 1926, «Химия и поведение...».— А. Ч.). Я начал ее такими словами: «От рождения до старости наш организм погружен в химическую среду — воздух, представляющий из себя смесь целого ряда газообразных элементов. Мы мало уделяем внимания этой среде, а между тем каждому следовало бы знать, что нормальное состояние ее обусловливает собою и жизнедеятельность нашего организма и наше здоровье...» «Пребывание на воздухе при долгих воздушных ваннах обусловливает ряд других процессов в организме, связанных с фактом вдыхания этого воздуха. Если принять во внимание, что поверхность легочных альвеол в сто раз больше поверхности нашего тела, то станет ясным величайшее значение состава и состояния вдыхаемого нами воздуха. Как показали новейшие открытия в физике, электрическое состояние воздуха, точнее, степень его ионизации, зависит от целого ряда геофизических и космических факторов. С другой стороны, опыты, проведенные видными учеными, показали, что ионизированный воздух является биологическим фактором и благотворно влияет на больного... Не вдаваясь в рассмотрение этого весьма важного вопроса, мы укажем, однако, что при выборе места и времени для приема воздушных ванн должен быть принят во внимание и этот фактор. Ионизация сильнее всего, вообще, летом, затем в солнечные дни, наконец, в горах. В пасмурные дни ионизация воздуха падает до минимума, и тогда польза от воздушных ванн становится мини¬мальной». Никогда не забуду помощь, оказанную мне в те годы в этом большом деле двумя врачами, С. А. Лебединским и А. А. Соколовым, первыми консультантами при лечении аэроионами! Какие трудности окружали эти работы, я уже рассказал. С тех пор при всяком удобном случае я рекомендовал врачам метод аэроионотерапии, но, наконец, в электролечебнице доктора В. А. Михина (Арбат, 28) была установлена индукционная катушка с выпрямителем Венельта от рентгеновского аппарата. Положительный полюс ее был заземлен, а отрицательный соединен с выгнутой вниз металлической сеткой с остриями. Эта установка давала несколько десятков тысяч отрицательных аэроионов в 1 см3 и позволила группе врачей в поликлинических условиях еще раз изучить действие отрицательных аэроионов при ряде заболеваний. Этот день был одним из моих лучших дней. Больная Зинаида Сергеевна Беляева, встретив меня на улице, бодрая и веселая, сказала, что уже более полугода, как не было ни одного приступа бронхиальной астмы, которой она страдала более двадцати пяти лет. В тот же день, в 7 часов вечера, меня нежданно-негаданно посетил доктор Дмитрий Петрович Соколов, который направил 3. С. Беляеву на лечение аэроионами отрицательной полярности в электролечебницу доктора Михина. Дмитрий Петрович в свое время окончил медицинский факультет Московского университета. Уже студентом обратил на себя внимание профессоров своей талантливостью. Все пророчили ему блестящую карьеру врача-терапевта. Но вскоре ему попались на глаза книги знаменитого гомеопата Самуила Ганнемана2, и он стал прилежно изучать эту ветвь медицинских наук. Она привлекла его своей оригинальностью, новым подходом к лечению заболеваний и покорила его. Его врачебное мировоззрение изменилось. Почерпнув из академической медицины все то, что было в ней достоверного, неопровержимого и проверенного вековым опытом, он постепенно начал применять медицину гомеопатическую. По его мнению, эти две ветви медицинского знания должны были дополнять одна другую. Там, где не может помочь классическая медицина, по его мнению, могла помочь медицина гомеопатическая. Следуя этому правилу, он достиг блестящих результатов в терапии многочисленных хронических и острых заболеваний и славился в Москве как один из лучших врачей-диагностов, хотя исповедовал в общем и целом учение Ганнемана. Сотни врачей-аллопатов в трудных случаях присылали к нему своих больных, и многих он вылечивал. «А разве,— спрашивал он себя,— классическая медицина не пользуется методом и принципами гомеопатии? Да, пользуется. Введение серотерапии, вакцинации, прививок основано на гомеопатическом принципе». После знаменитых работ академика Военной медико-хирургической академии, профессора Павла Николаевича Кравкова стало известно, что ма¬лые разведения, несомненно, оказывают сильное физиологическое действие. Опыты с сосудами уха кролика облетели весь мир, и тысячи физиологов во всех странах стали изучать физиологическое действие малых разведений. Правда, еще до Н. П. Кравкова3 был известен знаменитый опыт Негели. В стакан с водой он погружал медную монету. Затем эту воду выливал и ополаскивал стакан десятью новыми водами. Спрашивается, что могло остаться на стенках стакана от мгновенного погружения медной монеты? Но оказывается, что и в одиннадцатой воде водоросль, чувствительная к меди, не могла жить и погибала. Органическая клетка оказалась самым тончайшим физико-химическим прибором, реагирующим на такие количества, на которые не реагируют наиболее чувствитель¬ные, так называемые прецезионные, или сверхточные, приборы. Один миллилитр лекарственного вещества, растворенный в тысяче литров воды, уже вызывает определенное физиологическое действие. — Сколько молекул лекарственного вещества будет в этом разведении? — как-то спросил меня Д. П. Соколов. — Сейчас рассчитаем.— Взяв лист бумаги и карандаш, я про¬извел следующий простой расчет. В 1 литре содержится 1000 миллилитров, тогда в 1000 литров, или в тонне воды, будет 1 000 х 1 000 = 1 000 000 миллилитров. Но так как один миллилитр весит один миллиграмм, а один миллиграмм содержит 3,34 ∙ 1019 молекул, можно сказать, что, разведя один миллилитр лекарственного вещества в тонне воды, вы будете иметь в каждом миллилитре 3,34 ∙ 1013 молекул лекарственного вещества. Таков простой расчет, доступный каждому школьнику шестого класса. Отсюда можно сделать еще и такой вывод: один миллиграмм лекарственного вещества можно растворять в значительно больших объемах физиологически инертного растворителя, правда, таких, кажется, не существует, и там все еще будет некото¬рое количество лекарственного вещества. Можно точно рассчитать, когда, при каком разведении уже не будет ни одной молекулы лекарственного вещества. Это случится при разведении, равном 10 -20- 10-22. Не будем спорить о преимуществах того или иного направления в медицине. В науку о врачевании больных людей надо отобрать все то, что действительно лечит и вылечивает, и выбросить вон отжившие догмы, непригодные в области ежечасно прогрессирующей науки. Надо вспомнить и слова М. В. Ломоносова: «Из-за не вполне правильной системы начал много вредного вкрадывается в медицину и другие науки» [Ломоносов М. В. Т. I.. С. 143) Кстати сказать, не только гомеопатические, но и аллопатические методы имеют дело с высокими разведениями. Это известно всякому современному фармакологу и вряд ли нуждается в примерах. Можно указать, что физиотерапия также часто пользуется гомеопатическими дозами, особенно тогда, когда имеет дело с микроамперами. Искусственная аэроионизация, даже при 10 милли¬онах аэроионов в 1 см3, является гомеопатической дозой, и разведение аэроионов в воздухе равно 10-13—10-12.  Еще в большей мере гомеопатичны естественные дозы аэроионов, оказывающие тем не менее седативное и часто терапевтическое действие. Это естественное разведение равно     10-17-10-15. Все дело заключается в электронах и ионах, поступающих в организм, в их числе. Такие раз¬ведения вносят в организм миллиарды миллионов электронов, необходимых организму для его полноценной работы. Ток или поток электронов внутри организма — это альфа и омега его деятельности. Старый врач, замечательный диагност, Дмитрий Петрович, пользовавшийся большой известностью далеко за пределами Москвы, сегодня пришел в «мою келью», чтобы поздравить меня с открытием замечательного способа врачевания. — Здравствуйте, Александр Леонидович. Я пришел обнять вас и поздравить от всего сердца с вашим открытием, с новым завоеванием медицины. Вы сделали чудо из чудес. Вы открыли удивительный способ врачевания человеческих недугов. — Садитесь, садитесь же, Дмитрий Петрович,— торопливо сказал я, подвигая ему стул.— Не преувеличиваете ли вы того, что я сделал? — Нет, Александр Леонидович, ничуть не преувеличиваю. Многие десятки историй болезней лиц, леченных вашим методом у доктора Михина, говорят о чудодейственной силе отрицательных аэроионов. Ваш способ излечивает больных, которых не могут излечить ни аллопаты, ни гомеопаты. Я отобрал несколько десятков таких удивительных случаев. Я покачал головой, протестуя против такой похвалы. — Нет, Александр Леонидович, верьте моей сорокалетней врачебной практике — вы сделали чудо в буквальном смысле этого слова: вы открыли новые горизонты в медицине. Все эти случаи прослежены мною от начала до конца. Во-первых, восемь случаев тяжелейшей формы бронхиальной астмы: Гурова, Скочинская, Зеле¬ный, Беляева, Карпович, Власов, Казанский и др. Наименьшее время заболеваний — десять лет, наибольшее — двадцать пять, как, например, Беляева. Зинаиду Ивановну я лечил пять лет, профессор Максим Петрович Кончаловский тоже лет пять и безуспешно. Ужасные приступы, эфедрин, адреналин, астматол и другие средства давали облегчение лишь на несколько часов. Статус астматикус держал больную в своих страшных руках целые годы. После десятого сеанса вдыхания аэроионов отрицательной полярности больная почувствовала себя лучше, приступы стали реже и легче. Больную привозили на сеансы, после десятого сеанса она стала сама приходить. Всего ею принято три курса по тридцать сеансов каждый курс. Уже более полугода, как у нее нет приступов. Это первый раз за все двадцать пять лет. Эта женщина молится на вас, говорит о вас с благоговением, ибо вы вернули ей жизнь и трудоспособность. Милейший Владимир Александрович Михин так и говорит о вашем методе — «чудо». Во-вторых, возьмем несколько безнадежно больных легочным туберкулезом, которые были прослежены вами совместно с доктором Ниной Константиновной Утц. Некоторые из них были в такой стадии, в которой после всяких прививок и пневмотораксов мы в истории болезни вынуждены были писать «экзитус». Все эти больные постепенно поправились, к ним вернулась трудоспособность, и они сейчас гуляют по улицам Москвы как ни в чем не бывало. Своей жизнью они обязаны вам. Наблюдая за некоторыми из этих больных в течение их болезни, я также мог констатировать, как и вы с Ниной Константиновной, постепенное улучшение их состояния, улучшение объективных показателей и затем полное клиническое выздоровление. Рентгенограммы также показали решительное улучшение без единого подозрительного места. Я думаю, Александр Леонидович, что ваш метод должен будет занять одно из ведущих мест, а может быть, и самое основное в терапии и других заболеваний. С помощью вашего метода в лечебнице Владимира Александровича удалось поставить на ноги и вернуть трудоспособность несчастным больным, страдающим рядом тяжелых заболеваний, которые вы отмечали в своем докладе. Например: высокое кровяное давление. Сотни случаев понижения кровяного давления, как максимального, так и минимального, говорят, что метод аэроионотерапии по Чижевскому дает наиболее стойкие результаты. Ни один из существующих способов не может быть сравним с аэроионотерапией. А лечение ран, ожогов, отморожений, экземы... Ну, да что говорить... Все это чудеса. — Вы знаете, Дмитрий Петрович, как называет мой способ Константин Эдуардович Циолковский? — Как? — Электронной медициной, так как электроны, осевшие на молекулах кислорода и приведшие эти молекулы в состояние ионизации, играют основную роль. — Что ж, это — отличная находка! — И все же, повторяю, не преувеличиваете ли вы достоинство аэроионизации, Дмитрий Петрович? Я сам имел возможность совместно с С. А. Лебединским и А. А. Соколовым наблюдать поражавшие нас случаи излечения некоторых заболеваний, которые никак не поддавались методам классической терапии. Но я всегда был очень осторожен в своих выводах и заключениях, ибо знал, что сама природа, независимо от врачебного вмешательства, излечивает больных, даже тяжелобольных. Вспомните, эту истину знал еще Гиппократ4, а его сын Фессал учил: «Природа лечит, врач наблюдает». Конечно, эта истина не обладает качеством всеобщности, и вмешательство врача иногда решает вопрос о судьбе человека: быть или не быть. Нет, с такой точкой зрения я не согласен,— возразил Дмитрий Петрович,— мне кажется, что современная медицина из искусства врачевания постепенно переходит в науку о лечении больных. Арсенал способов, которым располагает медицина наших дней, достаточно обширен, хотя эти способы еще далеко не совершенны. За мою сорокалетнюю деятельность в качестве врача я многократно мог убедиться в том, что вовремя и правильно примененный к больному метод неизменно показывал свою эффективность. Таким образом, нельзя отрицать, несомненно, прогресса в этой многотрудной области науки. Но я сказал «правильно» и «вовремя», и вот в этих-то словах и заключается суть дела. Опытный врач должен знать, когда и что применить. Индивидуальность организма больного, его свойства и качества — все это должно быть принято во внимание при лечении больного. Но часто врач теряется в изобилии медика¬ментозных или физиотерапевтических средств или становится в тупик при диагнозе. Это дается лишь опытом или практикой, теоретически этого не сделаешь, как никогда не узнаешь анатомии по книгам и атласам. Надо резать, надо препарировать, чтобы как свои пять пальцев знать анатомию. Врачу надо пропустить через собственные руки многие сотни больных, прежде чем он станет врачом в настоящем значении этого слова. Вам, Александр Леонидович, посчастливилось напасть на нечто удивительное и в то же время исключительно простое. Электроны действуют так на организм, что врачу остается только включать электрический ток, чтобы добиться успеха там, где он обычно сомнителен или малонадежен. И я, старик, специально пришел к вам, чтобы поздравить вас с исключительным открытием в области медицины. Это — первое. Мое второе заключается вот в чем. Я хотел бы просить вас опубликовать на русском языке вашу работу об аэроионотерапии. Во Франции и в других странах ваше имя и ваш метод уже хорошо известны, а у нас — еще далеко не достаточно. Средства для публикации будут предоставлены нашим медицинским обществом. Я вас очень прошу не отказываться от моего предложения. Завтра зайдите, пожалуйста, ко мне в шесть часов вечера. Я буду ждать вас,— сказал доктор Д. П. Соколов, крепко пожимая мне руку и собираясь уходить. Конечно, издание моей брошюры о лечении ионизированным воздухом было очень важным для отечественной медицины делом. Уже с 1926—1927 годов в заграничной прессе, в Европе и Америке, стали появляться «триумфальные» сообщения о моих работах в данном направлении. Я шел явно наперекор отечественной медицине. Я сел за стол, взял бумагу и набросал следующие строки. Вспоминая сейчас свою жизнь, я могу сказать, что сорок лет из нее я проработал бок о бок с врачами. В течение ряда лет я посещал лекции знаменитых врачей на медицинском факультете Московского университета и работал в анатомичке и клиниках. Потом работал в качестве консультанта по вопросам азроионизации при медицинских учреждениях и состоял непременным членом Комиссии по аэроионизации Наркомздрава РСФСР, как автор проблемы. Одно время был консультантом по физиотерапии как человек, сведущий в этом отделе медицины. Будучи директором Центральной научно-исследовательской лаборатории ионификации (1931-1936), я не расставался с микроскопом и микротомом, с микроманипуляторами и красителями, с микроэлектродами, гальванометрами высокой чувствительности и усилительными радиоприборами. Затем стал заведующим клиническими лабораториями, и врачи-лаборанты работали под моим руководством: то при объединенном госпитале, где у меня работало до тридцати человек врачей и лаборантов, то при большом госпитале областной больницы, то при институтских клиниках. Я возглавлял клиническую лабораторию при онкологическом диспансере и состоял научным руководителем станции по переливанию крови. Тысячи раз, на основании моих биохимических и микроскопических исследований, ставились диагнозы, и я не могу вспомнить, чтобы анализы хотя бы раз были ошибочны. В течение многих лет целыми ночами я просиживал за микроскопом, делал неотложные анализы, когда жизнь больного, находившегося в клинике, была в опасности. Около тридцати лет я изучал кровь, прежде чем написать монографию о структурном анализе движущейся крови и тем самым положить начало динамической гематологии. Эти науки — одна физиологическая, другая медицинская — будут поняты лет через десять — пятнадцать, а то и через более долгий срок. Опять-таки я шел и иду наперекор, раз моих работ не понимают, хотя Академия наук СССР и публикует мою монографию, но я стою в стороне незамеченным. Деятельность истинного ученого должна быть направлена на гуманное служение человечеству, на выяснение способа массового оздоровления людей и борьбы с причинами, мешающими человеку долго жить, быть здоровым и физически сильным. В этом заключается коренное различие с другим направлением в жизни человека, которое лишило ума многих его представителей и которое привело к антигуманному положению вещей в мире. Для того чтобы способствовать благоденствию человека, его оздоровлению и поддержанию здоровой жизни до глубокой старости, совсем не нужно быть врачом. Это распространенное мнение в корне ошибочно. Современная медицина должна быть решительно перестроена на новейших основах биофизики, физики, биохимии, химии, математики, кибернетики и инженерии. Иногда мне кажется, что современных врачей, живущих данными прошлых веков, следовало бы просто отстранять от решения великой проблемы врачевания. Современные врачи недостаточно осведомлены в точных и физико-химических науках для того, чтобы они принесли пользу делу. Придя в область новейшего знания со своими устаревшими точками зрения, они могут только испортить новое дело. Да и забот у современных врачей без того немало: они должны выслушивать и выстукивать больных, как это делали еще Гиппократ, Гален6, Цельс7, Авиценна8 и др. Будущая медицина в своем фундаменте станет опираться в основном на внутриатомные явления, квантовую механику и искать там опоры для своих воззрений и открытий. Новые люди для развития учения о новых методах врачевания и продления жизни будут идти из самых разнообразных наук. Это будет поистине великое гуманное движение, которое должно будет развиться на земле, как только ужас перед чудовищными злодеяниями супербомбы пройдет. Тот не может считать себя ученым, кто посвятил свою жизнь изучению способов массового уничтожения людей. Они не лучше начальников лагерей Освенцима, Майданека, Бухенвальда, Маутхаузена и других эсэсовских застенков. Надо же, наконец, поставить точку над «i». Надо же различать одно направление в науке от другого и не смешивать их, как это сейчас делается почти во всем мире. Убийцы и благодетели человечества не должны сидеть на одной скамье, ибо между ними, поистине, нет ничего общего. Такого мнения придерживался и Константин Эдуардович Циолковский. Уже с 1924-1925 годов наши газеты предупреждали о существовании в Германии безумной партии, намеревавшейся поработить весь мир.

 

Вход

Баннер