Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Марка Циолковский 1986 г
Марка Циолковский 1986 г


Медаль К. Э. Циолковский
Медаль К. Э. Циолковский


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


2 руб 1997 А.Л. Чижевский
2 руб 1997 А.Л. Чижевский


Заготовка конверта Дома-музея Циолковского
Заготовка конверта Дома-музея Циолковского


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Необъяснимое явление PDF Печать E-mail

И то, что витает в неясных очертаниях,

Укрепляется в прочных мыслях.

И. В. Гёте

Однажды, в начале апреля 1914 года, мы ученики последнего класса Калужского реального училища, неожиданно узнали, что урок рисования отменяется и вместо него нам прочтет лекцию Константин Эдуардович Циолковский. О нем я уже слышал, что он большой оригинал, посвятивший всю жизнь вопросам воздухоплавания и имеющий в этой области самостоятельные работы. Калужане к нему относились снисходительно, часто с улыбкой, а то и с открытой насмешкой. Но наш директор, естественник, доктор зоологии Федор Мефодьевич Шахмагонов, предупреждая нас о лекции Циолковского, сказал: — Имейте в виду, господа, сегодня вы увидите человека выдающегося. Циолковский — ученый, изобретатель и философ. Внимательно слушайте его лекцию. Его идеям принадлежит большая будущность. Слова Федора Мефодьевича заставили нас проникнуться известной почтительностью к лектору, о котором мы слышали, но которого не знали в лицо. С особым нетерпением ожидали мы в этот день конца занятий. Он вошел быстрыми шагами, неся с собой какие-то овальные предметы, сделанные из белого металла, и сверток чертежей. Большого роста, с открытым лбом, длинными волосами и черной седеющей бородой, он напоминал поэтов и мыслителей. В то время Константину Эдуардовичу шел 57-й год, но он казался старше из-за некоторой седины и сутуловатости. Темные глаза его говорили о бодрости духа и ясности ума: они светились, сияли и сверкали, когда он излагал свои идеи. Одет он был также по старинке: длинные, гармошкой складывающиеся черные брюки, длинный темно-серый пиджак, белая мягкая сорочка с отложным воротником, повязанным черным шелковым шарфом. Костюм соответствовал его внешности: он был серьезен, прост и не носил следа особой заботы, о чем свидетельствовали два-три маленьких пятна и отсутствующая пуговица на пиджаке. Простые хромовые ботинки также были основательно поношены. Я внимательно рассматривал достопримечательную фигуру калужской знаменитости. Поздоровавшись с нами, он не спеша сложил на стол все свои доспехи, вытер клетчатым носовым платком роговые очки, надел их и опустился на стул. Весь класс с интересом смотрел на него, но и он с любопытством обозревал юных слушателей. Предупрежденные директором, мы хранили спокойствие и соблюдали вежливость по адресу Константина Эдуардовича. Наконец, оглядев нас достаточно подробно, он начал с заявления о теме лекции: — Сегодня я расскажу вам, мои юные друзья, о возможности совершить путешествие в космическое пространство, то есть переле¬теть с Земли на Луну, Марс и другие планеты. Это будет не свободная фантазия, подобная рассказам Жюля Верна или Герберта Уэллса, а изложение научных данных, основанных на решении физических и математических проблем. Такое вступление сразу же приковало к себе наше внимание, и внимание это не оставляло нас до конца лекции, продолжавшейся почти два часа. Вопреки своему обыкновению ученики с затаенным дыханием слушали о необычайных перспективах ближайшего будущего. Речь Константина Эдуардовича была лишена какой-либо аффектации: она была проста, достаточно стройна и необычайно спокойна. Казалось, он говорил со своим другом, вдали от людей, с глазу на глаз. Слова он употреблял образные, общеизвестные, доходчивые, примешивая к ним калужские провинциализмы, избегал иностранных терминов. Синтаксис его фраз был также особый, простой, но с налетом чего-то присущего лишь ему одному. После сухих казенных уроков его речь показалась яркой, живой, подобной букету полевых цветов. Он рассказывал о замечательных вещах, к которым ни одно сердце и ни один ум не могли быть равнодушны: о смелой мечте улететь за пределы Земли и населить просторы Вселенной, о мечте, которая может на основании данных науки перейти в действительность. Константин Эдуардович рассказал нам об увлекательной истории собственных работ в этой сфере. Еще в конце прошлого века он впервые обосновал мысль о возможности межпланетных путешествий по космическому пространству, исходя из принципа движения ракеты. Свою, в известном смысле замечательную лекцию Циолковский окончил под дружные аплодисменты всего класса. Все были в восхищении от смелости его идей и восторженно приняли предложение помогать ему впоследствии, когда будем учеными, инженерами или деятелями на других поприщах. Для осуществления его грандиозного проекта необходимо содействие всех просвещенных людей, всего общества. Старый изобретатель польстил нам, юнцам, говоря, что без нашей помощи он бессилен. Его слова вдохновили нас. Широкое поле деятельности открывалось перед нами, наука помогала нам завоевывать жизнь, чтобы мы впоследствии могли помогать науке и двигать ее вперед. Тогда я еще не знал, с какими сверхчеловеческими трудностями совершается это движение! Не знал я того, что перед нами стоял человек, претерпевший за свои идеи все козни мира: насмешку, брань, презрение, пренебрежение, клевету и прочие бедствия, вплоть до голода и нищеты. Через все это он прошел, чтобы выстрадать право говорить о своих идеях. Облик и речь говорили в пользу Константина Эдуардовича и заставляли нас невольно проникнуться уважением и любовью к этому труженику и борцу за свои смелые идеи. Когда лекция была закончена, класс обступил Константина Эдуардовича со всех сторон и забросал вопросами, на которые он отвечал охотно, деловито и подробно. — Говорите громче, друзья мои,— только просил он. Большинство из нас с удовольствием тотчас пошли бы за Циолковским, сделались его помощниками, начали бы строить ракету для полета на Луну. Мы не пропустили ни одного слова из всего того, что говорил Константин Эдуардович, и это было ему приятно, ибо только среди зеленой молодежи он встречал несомненное и восторженное сочувствие. Студенты уже косились на него, а инженеры и профессора— те просто считали его сумасбродом, недоучившимся фантазером. Перед самым расставанием с нами он пригласил нас в ближайшее воскресенье к себе, в лабораторию, обещая показать большие модели собственноручно изготовленных приборов, и дал свой адрес: Коровинская улица, собственный дом № 6д. В ближайшее же воскресенье я направился к Константину Эдуардовичу, сгорая от нетерпения поговорить с ним о волновавших тогда меня космобиологических вопросах с глазу на глаз. С таким человеком я разговаривать смогу: мы найдем общий язык. И тут я невольно вспомнил саркастическую улыбку преподавателя математики Ивана Самоновича Вавилова, когда я как-то изложил ему свою теорию периодических солнечных влияний на органический мир Земли. Нет, Константин Эдуардович был человеком другого склада — широкого размаха, это был ум, доступный новым веяниям, ум, не боящийся новизны, ищущий ее. Уже накануне я мечтал о встрече, готовился к изложению своих идей и приходил в восторг от того, что встретил ученого человека, с которым могу поделиться этими мыслями. В тот год, прочтя курсы астрофизики, капитальные по тому времени книги Юнга, Море, Аббота, Аррениуса и многих других ученых, я увлекся изучением циклической деятельности Солнца, причем увлекся до того крайнего предела, который может вместить в себя мозг юного человека. У меня была тысяча неразрешенных вопросов, которые я не хотел откладывать до Москвы, а решить тут же, немедля. В основном меня интересовало, как отражаются солнечные циклы на растительном и животном мире. Я много раздумывал над этим вопросом, но найти какую-либо энергетическую зависимость между солнечными циклами и биосферой не мог. Знал лишь, что Солнце определяет собою Жизнь и Смерть на Земле. А вот эти циклы?.. Полярные сияния и магнитные бури связаны с ними. А дальше? В этом заключалась вся суть вопроса. Коровинская улица была одной из захудалых улиц Калуги. Она лежала далеко от центра города и была крайне неудобна для передвижения осенью, зимой и весной, ибо шла по самой круче высокого гористого берега Оки. Дом Циолковского был самым крайним на Коровинской улице и был выстроен как раз в том месте, где гора кончается и переходит в ровное место, по которому и течет Ока. Ходить по этой улице в дождь и особенно в гололедицу было делом весьма трудным. Улица была немощеной, с канавами по самой середине, с рытвинами и буераками, прорытыми весенними дождевыми потоками. Это лишало возможности ездить по ней не только в рессорном экипаже, но и в телеге: здесь легко можно было сломать рессоры, ось у телеги или спицы у колеса. По этой улице предпочтительно было только ходить пешком, да и то глядя в оба, как бы не сломать себе ногу. О том, что когда-то с телегой действительно произошла авария, свидетельствовало сломанное колесо, долгое время лежавшее в канаве посередине улицы. Тут же был вырыт глубокий колодезь, обслуживающий жителей нижнего отрезка улицы. Если зимой Коровинская улица представляла собою снежную гору, по которой даже самые отважные мальчишки вряд ли рисковали кататься на санках, то с наступлением весны картина резко менялась. По улице текли беспрерывные потоки мутной воды, направляющиеся сюда, как в сточную трубу, из лежащих выше улочек и переулков, из всех семидесяти дворов и несущие с собой разный мелкий хлам, сор и нечистоты, накопившиеся за шесть месяцев зимы. Все эти грязные ручьи стремглав проносились мимо дома Циолковского и образовывали тут же за домом огромную лужу, которая иногда держалась до середины мая, пока земля не впитывала в себя всю влагу и весеннее солнце не высушивало ее. Когда извозчик подъехал по Загородносадской (ныне Пушкин¬ской) улице к началу Коровинской, он остановился и переспросил номер дома. На мой ответ: «69, Циолковский» — он заявил, что дом этот находится в самом низу и по таким кручам не проедешь, что к дому Циолковского следует подъехать со стороны реки. Он осторожно спустился вниз по каким-то отлогим переулкам, проехал по самой окраине города и неожиданно остановился у самого крайнего, одноэтажного, уже довольно ветхого дома с мезонином. — Так вот,— подумал я,— где живет этот замечательный человек. На столбе у ворот красовалась доска с номером дома и фамили¬ей владельца. Я расплатился с возницей, вышел из экипажа и осмотрелся. Вид отсюда был замечательный. Калуга с многочисленными церквами и уже позеленевшими садами была наверху, живописно разбросавшись на горе. Внизу, шагах в ста от дома, текла еще по-весеннему полноводная Ока. Слева темнел знаменитый калужский бор — место прогулок молодежи. А за рекой среди зелени вилось шоссе. Прямо на холме расположились сады, парки, дачи и церковь. Я подошел к дому, наступил на огромный желтый камень, приваленный к двери вместо ступени, и дернул за висящую металлическую проволоку. Наверху раздался дребезжащий звон, послышались шаги, заскрипела деревянная лестница, наконец, завизжал железный засов, и дверь раскрылась. В дверях стоял Константин Эдуардович в длинной холщовой русской рубашке, подвязанной тонким ремешком. Он был без очков, всматривался в мое лицо, приглашая жестом войти и протягивая руку. Я поспешил отрекомендоваться. — Очень рад! Очень рад! Пожалуйте ко мне наверх,— сказал он и указал на узкую лестницу, ведущую в мезонин. Лестница была настолько неудобной и темной, с высокими ступенями, что я шел по ней с осторожностью. Она вела прямо в комнату, которая служила изобретателю и спальней, и библиоте¬кой, и кабинетом, а в зимнее время и мастерской. Это была сравнительно небольшая комната, называемая «светелкой», площадью 18— 20 квадратных метров, с невысоким потолком и двумя окнами, выходящими в сторону реки. У одной стены стояла простая, опрятно застланная кровать, у другой, между окнами,— письменный стол, заваленный книжками, чертежами и рукописями, у третьей — столярный станок с большим, количеством столярных и слесарных инструментов. Константин Эдуардович все умел делать сам, это мне очень нравилось. Одна стена была аккуратно увешана металлическими моделями дирижабля его конструкции и схематическими выкройками деталей обшивки из белой жести. Два мягких кресла, обитые бордовым плюшем, и один венский стул дополняли скромную меблировку комнаты. Когда мы сели, я поторопился напомнить Константину Эдуардовичу о его лекции в реальном училище, о его приглашении и извинился, что рискнул побеспокоить его. — Нет, помилуйте,— сказал он,— я очень рад вашему приходу, молодой человек. Во-первых, сегодня воскресенье — мой приемный день.— И он слегка улыбнулся.— А во-вторых, моими работами мало кто здесь интересуется и посещениями не избаловали. Мы разговорились. Я рассказал Константину Эдуардовичу, что меня привлекало в его работах, и попросил разрешения изложить ему свои идеи космической биологии. Он долго не отвечал на мой основной вопрос: могут ли циклы солнечной активности иметь влияние на мир растений, животных и даже человека. Он думал. Затем сказал: — Было бы совершенно непонятно, если бы такого Действия не существовало. Такое влияние, конечно, существует и скрывается в любых статистических данных, охватывающих десятилетия и столетия. Вам придется зарыться в статистику, любую статистику, касающуюся живого, и сравнить одновременность циклов на Солнце и в живом. — Так просто? — наивно переспросил я. — Просто, но не так, как вы думаете. Вам придется много поработать, но мне кажется, что в этой области можно обнаружить много самых удивительных вещей. Я ушел от Константина Эдуардовича с добрым советом и с твердой уверенностью, что стою на правильном пути. Я унес от него десяток его брошюр с дарственными надписями. Конец лета 1914 был насыщен военными событиями: в августе была объявлена всеобщая мобилизация и началась первая мировая война. Мой отец вместе с артиллерийской частью, которой он командовал, отправился на галицийский фронт. В сентябре и октябре несколько моих родственников сложили головы в борьбе против немцев. Зима прошла в неустанной научной работе, в заботах о родственниках, и все эти дела способствовали быстрому росту моего сознания. Я возмужал: из подростка превратился в мужчину. Мое мировоззрение изменилось. За истекший год, ни на каникулах, ни весной 1915 года, я не встречал Константина Эдуардовича Циолковского, но у меня понемногу накапливался статистический материал, о котором он говорил. Я ни на минуту не забывал этого замечательного человека, но жизнь складывалась так, что мне не удавалось посетить его. Предвидения Константина Эдуардовича оправдывались, и потому каждый раз, когда я отыскивал в библиотеках большие статистические таблицы и периодичность в колонках цифр, я с благодарностью вспоминал о нем. Но, как и следует быть, мой юный мозг отзывался еще и на другие научные проблемы, их было немало, пока наконец я не был буквально поражен одной биологической задачей, не близкой к моим предыдущим исканиям, но и не далекой от них. Я был озадачен. Хочу рассказать об этом читателю. В 1895 году Жюль Берн писал: «Плавучий остров посетит главные архипелаги восточной части Тихого океана, где воздух поразительно целебный, очень богатый... кислородом конденсированным, насыщенным электричеством, наделенным такими живительными свойствами, каких лишен кислород в обычном своем состоянии». Откуда эту идею о кислороде, насыщенном электричеством, почерпнул знаменитый француз? Откуда? Он пристально следил за опытами ученых, их высказываниями и все сведения заносил в специальную картотеку — огромное хранилище всевозможных идей, догадок, удачных и неудачных опытов, взлетов фантазии и намеков, которым некогда суждено будет, может быть, развиться в научные дисциплины. Огромная картотека Жюля Верна славилась по всему миру. Возможно, что кто-нибудь из ученых, прочитав это место в сочинении Жюля Верна, на минуту остановил на нем внимание. Но в этом абзаце не было ничего, что могло бы расшифровать суть дела, и он махнул рукой. — Конечно, все это интересная фантазия... наэлектризованный кислород!.. Какая несусветная ересь с точки зрения науки конца прошлого века. Хорошо, но неверно! Уже в 1895 году теория атмосферного электричества опиралась на многочисленные наблюдения. В том году немецкий ученый Вильгельм Конрад Рентген открыл таинственные Х-лучи, которые проходили через непроницаемые для света вещества и ионизировали воздух. В 1896 году французский ученый Антуан Анри Беккерель1 открыл радиоактивное излучение урана, оно также ионизировало воздух. Теория электролитической диссоциации профессора Сванте Аррениуса проливала свет на атмосферное электричество. Еще 13 апреля 1887 года знаменитый шведский ученый писал об атмо¬сферном электричестве: «Как можно легко понять, этот вопрос очень близко связан с вопросом о диссоциации электролитов». Осенью того же года профессор Аррениус работает над проводимостью воздуха, через который пропускались электрические искры... А через десять лет он уже изучает колебания в ходе атмосферного электричества, влияние их на физиологические отправления человека. Это было летом 1915 года в Петрограде. Я, студент второго курса, приехал в столицу, чтобы получить разрешение на сдачу экзамена по латинскому языку за курс гимназии и остановился у мужа моей тетушки Афанасия Семеновича Соловьева, доктора медицины, главного врача Путиловского завода. Человек он был образованный, талантливый врач, хорошо знающий медицинскую литературу, как нашу, так и заграничную. У него была медицинская библиотека, которой я мог пользоваться. Как-то вечером зашел разговор о нервных людях, интересных книжках Мантегацца и о внешних влияниях на организм. Когда мы дошли до электрических явлений в атмосфере, Афанасий Семенович спросил меня о том, читал ли я работы его доброго знакомого Ивана Ивановича Кияницына и знаком ли с интереснейшей дискуссией, разгоревшейся лет пятнадцать назад вокруг этих работ. Когда я признался, что никогда этих работ не читал, Афанасий Семенович слегка пожурил меня и затем принес из своего кабинета две толстые книги в зеленых муаровых переплетах. Эти книги оказались журналами, которые содержали статьи И.И. Кияницына, а также отдельные оттиски его работ. Афанасий Семенович порекомендовал мне проштудировать эти статьи, особенно статьи 1898—1899 годов, и пообещал устроить совместное обсуждение этих работ, которое и состоялось через три-четыре дня после описанного вечера2. Прежде всего Афанасий Семенович заставил меня сделать подробный реферат работ И. И. Кияницына, а затем мы приступили к их разбору. — Не кажется ли тебе,— сказал Афанасий Семенович,— что исследования Ивана Ивановича, которые я лично неоднократно наблюдал в лаборатории академика Виктора Васильевича Пашутина, таят в себе нечто весьма важное, но до сих пор никем и никак не разгаданное? В самом деле, достаточно было Ивану Ивановичу пропустить воздух через слой ваты, как все животные в таком воздухе погибали. Не правда ли, чудеса, да и только! Иван Иванович в те годы объяснял это тем, что вата поглощает все витающие в атмосфере окислительные микроорганизмы, следовательно, животные дышат воздухом, который не может окислять ткани, т. е. полностью поддерживать дыхание, несмотря на то что, пройдя вату, в процентном содержании кислород совершенно нормален, как и его химические свойства. Опять чудеса, тем более что все животные гибнут от отравления недоокисленными продуктами обмена. Уже к 1905-1910 годам микробиологи знали, что гипотеза Ивана Ивановича об окисляющих микроорганизмах воздуха не подтвердилась и таковых микроорганизмов в воздухе не существует. В чем же тогда заключается причина гибели животных? Что теряется на вате и не доходит до животных? Великий вопрос!.. Мы, значит, еще многого не знаем о связи между каким-то свойством воздуха или кислорода и процессами окисления. Это дело больших научных открытий будущего. Вот в этом отдельном оттиске, который ты, конечно, прочел, значится, что харьковский гигиенист Скворцов и одесский физик Пильчиков считают, что вся суть опытов Ивана Ивановича заключается в том, что заряды атмосферного электричества застревают на вате, и животные гибнут вследствие их отсутствия. Ясно также, что это электричество как-то связано с кислородом, ибо последний, потеряв свое электричество, перестает действовать как окислитель. Это чисто логический вывод из опытов Ивана Ивановича, но это все надо обнаружить экспериментальным путем. Сам Иван Иванович был ярым врагом «электрической гипотезы»3. Вот тебе и еще новая задача, близкая твоим интересам. Мудрый Эдип, разреши... Исследования И.И. Кияницына, проведенные им в 1898— 1899 годах с максимальной тщательностью, не допускающей каких-либо ошибок, показали, что голуби, крысы, кролики, морские свинки и собаки, жившие в профильтрованном через слой ваты, или «обеспложенном», воздухе, погибали необычайно быстро — через несколько дней — либо в самом приборе, либо вскоре после поднятия колпака... Все без исключения животные, помещенные в профильтрованный воздух, вскоре заболевали, становились вялыми, неохотно пили и ели, делались безучастными ко всему окружающему. У многих животных наблюдался понос. Незадолго до гибели животные буквально валились с ног от крайней слабости. У некоторых животных — крыс, кроликов и морских свинок — перед гибелью наблюдались судороги. Что, спрашивается, произошло с воздухом, что он перестал поддерживать жизнь? Что? — спрашивал Афанасий Семенович. Он развернул оттиск и прочел вслух: «Таким образом, вывод из моих весьма многочисленных (84) опытов, потребовавших массу времени и труда, может быть только один, а именно тот, который я сделал в предыдущей работе и который на основании последних исследований, опираясь на одни только факты и цифры, добытые путем возможно более точных методов исследования, делаю еще с большим правом теперь: для жизни и нормального обмена у высших животных кроме кислорода воздуха, безусловно, необходимы еще и какие-то микроорганизмы, которые, поступая при газообмене в кровь, поглощаются лейкоцитами (почему их обыкновенно и не находят свободными в нормальной крови), перевариваются ими и благодаря такому взаимодействию дают начало образованию окислительного фермента, без которого нормальные процессы окисления в организме резко понижаются и дают место образованию и скоплению неполных продуктов окисления, ведущих животных к смерти. У высших животных,— пишет далее И. И. Кияницын,— присоединение кислорода воздуха — окислительные процессы — в организме оказывается тесно связанным с жизнедеятельностью микробов. Мои опыты дают только реальную подкладку тем предположениям, которые делались уже давно такими авторитетными учеными, как Траубе, Шмиденберг, Арман Готье и др., что процессы окисления в организме не так просты, как принято считать, и что совершаются они благодаря окислительному, ферменту. Весьма веское доказательство, помимо моих опытов, заключается также в том, что при вторжении в организм непривычных нам болезнетворных микробов прежде всего является расстройство обмена, окислений и теплопроизводства в организме, следовательно, и в патологических случаях окислительные процессы в организме высших животных имеют несомненную и слишком очевидную связь с жизнедеятельностью микробов. Переходя от лабораторных опытов,— заканчивает И. И. Кияницын,— к наблюдениям обыденной жизни, нельзя не заметить той огромной разницы свойств окружающего нас воздуха, которая обнаруживается, с одной стороны, у людей, находящихся в так называемом спертом воздухе (комнатное пребывание, одиночное заключение и проч.), наблюдение показывает более или менее резкие расстройства питания и обмена у них. Кому не известно влияние деревенского воздуха на улучшение обмена, самочувствия, на подъем жизненных сил даже при отсутствии движений? Ввиду известных уже фактов один газовый состав воздуха здесь не может оказывать столь резкого влияния. Процентное содержание кислорода в воздухе отличается большим постоянством как в воздухе жилых помещений, так и в деревне. Далее, мы можем без вреда для здоровья довольствоваться и несколько меньшим содержанием его в воздухе, так как в сущности мы дышим воздухом с содержанием кислорода не 20,74%, а значительно меньшим (альвеолярный воздух), и степень поглощения кислорода гемоглобином крови не должна доходить до предела насыщения... ...Если влияние газового состава воздуха при данных условиях довольно ничтожно, то нужно искать причины этой разницы в питании и обмене, в органических примесях воздуха, и мои опыты ставят вне всякого сомнения это огромное влияние, доказывая, что в биологическом отношении воздух нельзя рассматривать как простую газовую смесь». Тэк-с,— сказал Афанасий Семенович.— Годы идут, накапливаются иные материалы, меняются точки зрения. Теория Ивана Ивановича впадает в резкое противоречие с прогрессирующей наукой. Существование окислительных микроорганизмов, поиски которых были вызваны в те годы большими успехами микробиологии, начисто опровергнуто. От этого заблуждения не осталось и следа. Значит, полученный Иваном Ивановичем эффект следует приписать особому состоянию молекулы кислорода, которое изменяется при прохождении через ватный тампон. Считай, что это поразительно, но это так и есть! А может быть, доктор Кияницын ошибся,— продолжал он.— Уж очень замечательны результаты его опытов. И никакого внимания, никакого резонанса! Уже пятнадцать лет, как опыты Кияницына не поняты и не оценены. Что это значит? Это более чем загадочно... Ведь нельзя сомневаться в том, что восьмилетние опыты его, все его восемьдесят четыре длительных опыта, представляют собою сплошную ошибку. Думать так было бы оплошностью, совершенно неосновательно и уж совсем нелепо. Нет, я слишком хорошо знал Ивана Ивановича, моего однокашника по Военно-медицинской академии, дотошного, тщательного экспериментатора. Ошибиться он не мог... Нет, тысячу раз нет: опыты Кияницына отражают действительность: животные в профильтрованном воздухе гибнут. Этот экспериментальный факт стоит вне всяких сомнений... Нам были бы неясны причины смерти животных, если бы Иван Иванович не показал, что причины эти заключаются в накоплении в организме недоокисленных продуктов обмена и падении температуры тела животных. Недоокисленных продуктов или продуктов неполного окисления? Степень горения уменьшается — падает температура. А что это значит? Это значит, что при фильтровании воздуха через вату некоторые свойства кислорода изменяются. Теперь появляется новый вопрос: какие это именно свойства кислорода?.. Тут новая загадка, ибо вопрос о существовании «окисляющих микроорганизмов» в воздухе отпал... Отсюда следует вывод о том, что... надо изучать, какие свойства утрачивает или приобретает кислород при его фильтрации через вату или, возможно, через любой другой фильтр. Это подлежит изучению, но никто, кажется, этим вопросом не занимается. Вопрос этот и в прямом и в переносном смысле. Вот тебе, Шура, проблема на добрый десяток лет... Займись-ка ею! Ведь это дьявольски интересно и не менее важно для научного прогресса, чем что-либо другое. По-видимому, в этой области лежит большое научное открытие! Человеческое знание начинается с небольших крох. А что касается гипотезы об окислительных микроорганизмах, то она вытекала из завоеваний микробиологии того времени. Вот послушай, как я представляю себе процесс возникновения этой концепции в голове у Ивана Ивановича. Афанасий Семенович откашлялся, удобнее уселся в кресле, снял пенсне и продолжал: — С легкой руки Пастера4 молодой английский хирург Джозеф Листер отыскал в воздухе микроорганизмы, способствующие процессам гниения, которые, попадая на открытые раны и находя там благоприятную среду, размножались, отравляли организм и приводили его к могиле. Открытие Листера, основанное на работах Пастера по брожению, вызвало в Англии и других странах бурю негодования со стороны врачебного мира. Великий Листер был проклят и получил тысячи оскорблений от своих коллег. Началась характерная для медицинского мира травля. Но основанная Листером наука — антисептика — одержала блестящую победу во всем мире и спасла от гибели многие миллионы человеческих жизней. Еще до Листера молодой венский акушер Земмельвейс экспериментально доказал, что переносчиком родильной горячки служат руки акушера. Над ним также издевались. И кто же? Также врачи! Независимо от Земмельвейса и Листера знаменитый русский хирург Николай Иванович Пирогов искал в воздухе «миазмы», которые, осеменяя рану, приводили к общему заражению организма и, наконец,— к смерти. Он также понимал, что в воздухе носятся различные микроорганизмы, которые инфицируют раны и отравля¬ют организм. В то время как Листер применял главным образом раствор карболовой кислоты, Н.И. Пирогов обрабатывал раны йодистой настойкой, раствором хлорной извести и азотнокислого серебра. Идея о том, что воздух является вместилищем микроорганизмов, как патогенных, так и безвредных, получила всеобщее распространение, была подкреплена тысячами опытов и после жестокой борьбы укрепилась в умах врачей и биологов как неопровержимая истина. Аэрогенная инфекция сделалась предметом многочисленных исследований, которые определили ее вес и значение в развитии многих инфекционных заболеваний. С открытием вирусов Д.И. Ивановским5 проблема чистого воздуха приобрела еще большее значение, и не только в хирургии, но и вообще в биологии и терапии. Аэрогенная, или капельная, инфекция стала предметом обширных исследований. Однако до сих пор борьба с воздушной инфекцией ведется весьма слабо. Затем он продолжал: — Совершенно естественно, что пытливый ум Кияницына был привлечен воздухом как обиталищем разнообразных микроорганизмов. Надо иметь в виду, что люди эпохи опытов Кияницына еще помнили время горячих споров великого ученого Луи Пастера с биологом Пуше, дерзкие споры, окончившиеся победой Пастера, доказавшего отсутствие самозарождения. Атмосферный воздух в этих опытах и спорах приобрел особое значение, ибо Пастер настаивал на том, что питательные среды засоряются микроорганизмами из воздуха и что чистый воздух, лишенный микроорганизмов, ничем не может обсеменить питательную среду. Пуше возражал Пастеру, выдвигая нелепые доводы вроде того, что если верить Пастеру, то воздух должен быть мутным, как густой туман. Пастер, чтобы опровергнуть этот довод Пуше, поднялся на горную высоту 850 метров над уровнем моря, и здесь были взяты пробы воздуха, который оказался стерильным в двенадцати колбах, и только одна колба с питательной средой оказалась загрязненной микроорганизмами. Несомненно, И. И. Кияницын изучал историю борьбы Пастера против теории самозарождения и, очевидно, читал труды Пастера, посвященные этому вопросу. Поэтому, зная, что атмосферный воздух является вместилищем всевозможных микроорганизмов, он построил новую гипотезу о том, что среди этих микроорганизмов имеются и такие, которые, попадая вместе с вдыхаемым воздухом в кровь, способствуют процессам окисления, т. е. гипотезу о существовании в воздухе окислительных микроорганизмов. Эпоха, в которую мыслил и работал И. И. Кияницын, способствовала именно такой гипотезе. Опыты И. И. Кияницына дали, конечно, удивительные результаты: вата задерживала на себе все микроорганизмы, а потому, решил он, животные в профильтрованном воздухе и гибли... и анализы подтвердили его гипотезу. Эти опыты были опубликованы на русском языке в 1894-1900 годах не только в «Вестнике общественной гигиены, судебной и практической медицины», но и в столь широко распространенном международном журнале, как Virchow's Archiv (1900). Правда, вскоре было доказано, что никаких окислительных микроорганизмов не существует..Микрофлора атмосферного воздуха была изучена всесторонне. Хорошо, согласимся с этим, но почему же самые опыты оказались необъясненными в течение столь долгого времени? Гибель животных в профильтрованном воздухе— почти nonsens и в то же время экспериментальный факт, из которого следует... что кислород, да простят мне биохимики, не может долго поддерживать жизнь, а только до определенного, ограниченного срока. Для полного окисления продуктов обмена надо, чтобы ничтожная доля молекул кислорода была... Я не заканчиваю своей фразы потому, что в те годы я только мог догадываться и не имел никаких экспериментальных доказательств. А догадкам в наш век не очень верят—скептиками хоть пруд пруди, кругом скептики, а вот учиться никто из них, из этих скептиков, не хочет! Иван Иванович Кияницын выступил с изложением своих опытов на X съезде естествоиспытателей и врачей, его работы вызвали дискуссию, о которой я почерпнул подробные сведения из Трудов съезда. Но еще более подробную информацию о дискуссии я получил через несколько лет, непосредственно от одного из участников этого съезда, о чем я и хочу сейчас упомянуть, не придерживаясь хронологии событий. О коренном разногласии, возникшем на X съезде естествоиспытателей и врачей в Киеве (1898), между И. И. Кияницыным, с одной стороны, а с другой — И. П. Скворцовым и Н. Д. Пильчиковым, рассказал мне сослуживец, профессор Московского университета Григорий Александрович Кожевников6. Это действительно была настоящая распря, причем И. И. Кияницын, будучи человеком несдержанным и глубоко уверенным в существовании окислительных микроорганизмов, в резкой форме отвечал профессору Харьковского университета И. П. Скворцову и грубо пытался умалить его авторитет. Это, конечно, произвело неблагоприятное впечатление, и большинство из слушателей склонялось на сторону мнения И.П. Скворцова, поддержанного профессором физики Новороссийского университета Н. Д. Пильчиковым в специальном сообщении. Как И. П. Скворцов, так и Н. Д. Пильчиков утверждали, что результаты интереснейших опытов И. И. Кияницына зависят не от отсутствия в профильтрованном воздухе окислительных микроорганизмов, а от отсутствия в нем электрических частиц — ионов, находящихся всегда в воздухе в определенных количествах и, по-видимому, пропадающих при фильтрации. Это высказывание И. П. Скворцова и Н. Д. Пильчикова произвело на всех присутствовавших на X съезде огромное впечатление. «Значит,— говорил мне Григорий Александрович,— еще в 1898 году была поставлена новая проблема о роли вдыхаемого электричества в поддержании жизни высокоорганизованных животных. Значит, без этих электрических частиц жизнь любого высокоорганизованного существа ограниченна. Это было ново, и это, к моему удивлению, было полностью забыто вплоть до ваших исследований. Легко себе представить необозримую перспективу этих работ, когда они будут признаны и войдут в широкий обиход человечества. А Алексей Петрович Соколов напрасно претендует на какую-либо монополию в этом деле, он даже работ Кияницына и Скворцова не читал. А ведь по существу со времени этих работ и должен был сыр-бор загореться». Обсуждение вопроса о работах д-ра И. И. Кияницына, проведенное Афанасием Семеновичем, произвело на меня сильное впечатление и побудило к тщательному изучению литературы об атмосферном электричестве вообще и о его влиянии на живые организмы в частности, а затем я решил перейти к длительным и строгим экспериментам, которым и отдал затем всю последующую жизнь. По сути дела в Петрограде, в квартире Афанасия Семеновича Соловьева, в доме по Церковной улице, было положено начало цепи последующих многолетних неустанных размышлений и затем опытов, которые вскоре дали уже совершенно четкие результаты. Но тогда это было только робкое начало. Афанасий Семенович увидел, насколько я заинтересовался опытами И. И. Кияницына. При прощании со мной он подарил мне труды И. И. Кияницына и сохранившийся у него № 2 журнала «Научное обозрение» за 1900 год со статьей знаменитого ученого, профессора Сванте Аррениуса7, имя которого я хорошо знал и книги которого читал в 1912—1913 годах с упоением. — Вот,— сказал дядя Фаня,— в этом номере филипповского журнала ты найдешь интереснейшую статью Аррениуса — тоже о действии атмосферного электричества на некоторые физиологические функции человека. Эта статья дополняет труды Кияницына и Скворцова и может принести тебе большую пользу... Аррениус — великий ученый и не станет зря писать статьи и создавать ложные идеи... Вдумайся в эту статью хорошенько, и ты увидишь много общего между идеями Скворцова, экспериментами Кияницына и статистическими работами Аррениуса... Пока еще никто не объединил эти труды. Может быть, произвести этот синтез предстоит тебе! Это было бы похвально. Но отнесись строго критически ко всему, что прочтешь. Людям свойственно увлекаться... даже первоклассные специалисты могут ошибаться. С именем доктора А. С. Соловьева мы еще встретимся позже. Он оказывал мне в период 1915-1918 годов помощь в собирании некоторых материалов, которые вместе с собственными данными легли в основу созданного мною учения о космической биологии, космобиологии, или биокосмике, как стали называть еще в 20-х годах эту новую науку в западных странах. Итак, кислород воздуха не поддерживает жизни более некоторого, весьма ограниченного срока... Что значат опыты Ивана Ивановича? О чем они говорят? Я в десятый раз штудировал эти статьи, изучал методику опытов, таблицы, наглядно показывающие результаты опытов, и был в замешательстве и непонимании. Двадцать четыре сантиметра гигроскопической ваты убивают основную способность кислорода как активнейшего биологического фактора, он перестает быть тем, чем он был. Невольно вспоминалась сказка о живой и мертвой воде. Значит, существует живой и мертвый воздух! Это уже новая сказка! Но закрадывается еще другая мысль: может быть, двадцать четыре сантиметра ваты разрушают неизвестным нам образом молекулу кислорода, чем и объясняется... нет, этим ничего не объясняет¬ся. Эта гипотеза не имеет смысла, и я стыжусь, что мог подумать так. Вата к химическим свойствам кислорода не имеет решительно никакого отношения. Не может иметь! А вдруг?!. Я иду к друзьям-химикам. Мой вопрос, кроме удивления, не встречает ничего. Не ошибся ли я или И. И. Кияницын — таково мнение моих друзей. Я сержусь на себя — какая вздорная мысль! В чем тут дело? Да и задача ли? Я снова перечитываю оттиски И. И. Кияницына. Нет, все верно. Семь лет непрерывных опытов дают один и тот же результат: животные погибают в воздухе, пропущенном через фильтры, песочный или ватный, погибают через несколько дней. Я роюсь в литературе. Опыты Кияницына более нигде не обсуждались. Кто-то произнес над ними жестокое вето. Они стоят в стороне от великих путей науки. Я снова прихожу в неистовство. Как могли забыть потрясающий факт, установленный экспериментально? Как могли его не повторить, не изучить? Подумать только: жизнь зависит от того, профильтрован ли воздух или не профильтрован! Невольно рождаются сопоставления, каким воздухом мы дышим в наших домах. Чудовищная, невероятная мысль: дефицит ионов внутри наших жилищ не является ли фактором, приводящим человека к ряду заболеваний и преждевременной дряхлости? В восемнадцать лет человека волнуют самые неожиданные мысли. Такова уж природа молодости. Она допускает многое. Кислород воздуха, насыщенный электричеством... Влияние грандиозных электрических и магнитных бурь, периодически разыгрывающихся на Солнце, на нервную систему, на сложную систему нервных процессов, на центры мозга. Как объединить явления, протекающие в космическом пространстве и одновременно — в атмосфере Земли, в нашем мозгу, в органах и системах нашего тела, в бактериальных клетках? Надо перечитать тысячи книг, надо самому во всем разобраться, не доверяя никому, ибо все эти вопросы новы, о них нигде ничего не прочтешь. Только одни намеки, осторожные высказывания, и только. Почему люди так боятся новых идей?.. Новые идеи считаются крамолой. Но молодости они не страшны... Нужно все же пойти посоветоваться к своим учителям, к своим профессорам. Иду к моему учителю химии Николаю Александровичу Шилову8. Иду именно к нему, вспоминая, с каким энтузиазмом, с каким восторгом рассказывал он нам об открытии радиоактивности и о модели атома Резерфорда— Бора! Редко кому удавалось с таким увлечением передать студенческой аудитории об этой удивительной эпохе в физикохимии. — Господин профессор, объясните мне, пожалуйста, что происходит с молекулами кислорода, если этот газ пропустить через слой ваты в двадцать четыре сантиметра? — Подумайте сами,— говорит милейший профессор улыбаясь,— и сами ответьте. — Ничего не происходит, ровно ничего,— выпаливаю я. — И я так думаю. Но почему это вас интересует? Я рассказываю об опытах И. И. Кияницына. Шилов смеется. — У биологов и врачей нелады с химией. Не обращайте внимания на это. Мало ли какая путаница могла произойти. — Я принес с собой оттиски работ Кияницына,— говорю я.— Разрешите вам их показать? — Пожалуйста. Я перелистываю оттиски, показываю фото с установки, таблицы. Николай Александрович преисполнен внимания. — Странно,— говорит профессор Шилов,— очень странно. Только кислород не мог измениться при прохождении слоя гигроскопической ваты. Непонятно... — Но кислород мог потерять электрические заряды, т. е. дезионизироваться... — Ну, это я не знаю. Это надо изучить. А впрочем, допустим, что кислород потерял ионы. Что могло измениться в нем как в окислителе? Кажется, ничего. Не стоит ломать голову над этим вопросом. — Неужели это праздный вопрос, Николай Александрович? — спрашиваю я. —: Да, по-видимому, праздный. Ведь давно и твердо установлено, что молекулярный кислород является универсальным окислителем и ни в каких ионах не нуждается. Спрашивается: почему в таком кислороде могли погибать животные? Непонятно. При прохождении через ватный тампон кислород не мог изменить присущего ему свойства окислять. Вы говорите об ионах кислорода. Да, но кислород и без ионов считается отличным окислителем, и никто еще не говорил об ионах кислорода. Поднимаемый вами вопрос я считаю несвоевременным и, возможно, ненужным. Я ждал от Н. А. Шилова большего. Он на одной из лекций рассказывал нам, студентам, о своих работах с кислородом и об окислителях вообще. Но, несмотря на это, у него не явилось никакой новой точки зрения на ионизированный кислород. Он был далек этой новой точке зрения и свел наш разговор к нулю. Привычка мыслить по шаблону взяла верх. Но меня это не удовлетворило. Восемьдесят четыре опыта доктора Кияницына не могли быть ошибочными. Надо было искать дальше. Я благодарю, прошу извинить за беспокойство и ухожу неудовлетворенный. Профессор Н. А. Шилов, крупный химик, спасовал, совсем спасовал. Но я мучаюсь. Я ищу. Я просматриваю всю доступную мне литературу в библиотеке университета, в Румянцевском музее на русском, французском, немецком, английском и итальянском языках. Никакого ответа... Поставленный И. И. Кияницыным вопрос остается без ответа... Впрочем, к моему огромному удивлению, из старых журналов узнаю, что еще до И. И. Кияницына очень похожие опыты были организованы Шарлем Броун-Секаром9 и Жаком Арсеном д'Арсонвалем10, а затем и русским врачом А. А. Жандром11. Эти авторы искали в выдыхаемом воздухе токсины и пользовались последовательно соединенными одна с другой камерами. Токсины им не удалось найти, но животные, помещенные в такие камеры, вскоре после начала опытов заболевали, и многие из них погибали. Хотя эти камеры и не были герметизированы, воздух, пройдя через две такие камеры с животными, утрачивал благодетельные качества. Этот факт явственно вытекал из исследований этих замечательных ученых. Приезжаю в Калугу к своим. Перерываю всю городскую библиотеку, перелистываю медицинские, биологические и физические журналы за полстолетия. Никакого ответа. Я молод, мне восемнадцать лет, хочется погулять, покататься на лодке, но внутри все горит. Поговорить с отцом Леонидом Васильевичем не могу — он на фронте. Тревожусь за его жизнь: ведь он все время под огнем противника. Я иду к местным химикам — преподавателям Барцеху Мнацекановичу Априамову и Фадееву, советуюсь с ними, моими бывшими экзаменаторами, но, кроме удивления, не вызываю ничего. Впрочем, Б. М. Априамов как бы случайно бросает такую фразу: — Если отсутствие электрического заряда на молекулах кислорода виновато в потере им биологической активности, то это, знаете ли, молодой человек, открытие. Но проверить это могут только биологи совместно с физиками. Во всяком случае вам может чертовски повезти, если вы отыщете в себе исключительное упорство. Так преподаватель химии Калужского реального училища Шахмагонова оказался дальновиднее известного ученого-химика Н. А. Шилова. — В Калуге литературы новой мало, больше посоветоваться не с кем,— жалуюсь я знакомым. — Как не с кем,— возражает мне одноклассник Сергей Николаевич Витман,— а с Циолковским? Он завтра читает в реальном училище доклад о межпланетных путешествиях. — Но я мало знаком с ним. Был у него всего только один раз. — Ну и что ж! Это человек простой. Ты подойди к нему, напомни о вашем знакомстве и выкладывай свои мысли. Он обязательно что-нибудь придумает. — Но он не химик! — «Он химик, он ботаник, Князь Федор, мой племянник». В этой цитате сквозила ирония. Мой однокашник улыбнулся. — Циолковский знает и химию,— сказал он.— Он изобретает ракету для полета на Луну и изучает вопрос о взрывчатых материалах к ракетному двигателю, ты не смущайся. — Знаю! Знаю! В 7 часов вечера на другой день я опять был в одном из больших классов реального училища, где должен был состояться «очередной» доклад Константина Эдуардовича. Несмотря на то что я пришел туда заблаговременно, Константин Эдуардович уже развешивал рядом с большой черной доской схемы и таблицы. Народу еще пришло мало, человек восемьдесят. Я подошел к нему и громко сказал: — Здравствуйте, Константин Эдуардович, вы, может быть, не помните меня. Я был у вас весной прошлого года. Он внимательно посмотрел на меня и ответил: — Нет, помню вас очень хорошо. Ободренный этим, я продолжал: — Разрешите мне после лекции поговорить с вами по одному научному вопросу. — Очень буду рад, пожалуйста. Я поклонился, отошел и сел в середине класса за одну из исцарапанных ученических парт. Публика прибывала. К началу лекции класс был полон. Некоторые из опоздавших стояли в дверях и в коридоре. Хотя К. Э. Циолковский и не был блестящим оратором, но то, о чем он говорил, всех неизменно увлекало, и потому аудитория внимала ему с большим интересом. К прошлогоднему изложению он прибавил новые мысли, неожиданно дерзкие, смелые, заставляющие думать. Конечно, были и скептики. Необыкновенная тема возбудила умы, но одновременно давала материал для недоверия, тем более что Константин Эдуардович говорил так, как будто бы полет на Луну, Марс или Венеру хотя и очень труден, но возможен, и он допускал, что те, кому будет дана долгая жизнь, еще дождутся этого великого события. Математик Иван Самонович Вавилов на сей раз вступил с ним в спор, и крошки мела полетели во все стороны. Иван Самонович был старым преподавателем и зачастую предавался Бахусу, но начала высшей математики знал хорошо и из-за большой любви к своим ученикам посвящал их вне программы в основы дифференциального и интегрального исчисления. На этот раз он был в ударе — явно навеселе — и потому, улыбаясь, спорил с Константином Эдуардовичем о том, что знаменитое выражение «движение тел переменной массы» можно было бы вывести более изящным способом. Однако на деле оказалось, что количество преобразований в том и другом случае было одинаково, и спор не приводил ни к чему. В конце концов оба рассмеялись, и этим закончилась лекция. Когда публика стала расходиться, я подошел к Константину Эдуардовичу и начал говорить, но он сказал: — Станьте вот сюда и говорите громко. Я встал на указанное место и громко рассказал ему историю с профильтрованным воздухом, который не поддерживает жизни более некоторого ограниченного срока. Когда я кончил рассказ, в котором упомянул профессора Н. А. Шилова, Константин Эдуардович сказал: — Это здорово: профессора обычно отстают от науки. Но то, что вы мне рассказали, задевает меня. Это касается и моих работ по звездоплаванию. Ведь человек при полете в Космос будет обречен дышать искусственным воздухом, без всякого электричества. И если это так смертельно, то следует этот вопрос обсудить. Приходите, молодой человек, ко мне домой в любое время, и мы обсудим эти вопросы. Из училища мы вышли вместе, я не отставал от Константина Эдуардовича, но мы шли молча, на улице трудно было говорить с ним вследствие его глухоты. Я проводил его до Гостиного двора, знаменитого памятника архитектуры, и здесь распрощался. Снова впечатление об этом человеке было самое положительное. Застенчивость, доброта, полет фантазии, независимость от авторитетов, самостоятельный ход мысли, уверенность в своих научных соображениях и смелость обобщений. Я вернулся домой с мыслью о том, какой это замечательный ученый. На другой же день я торопился к Константину Эдуардовичу. Вот каменный мост, построенный через Березуйский овраг. Отсюда открывался великолепный вид на Оку, да и сам овраг напоминал мне уголок Швейцарии. Калуга окружена мощными зелеными массивами и золотыми полями. На необозримые пространства раскинулись смешанные лиственно-хвойные леса: береза, дуб, вяз, ясень, ольха, клен, сосна и ели царственно возносят к небу свои кроны. Темно-зелены и густолистны калужские леса. Столетние и двухсотлетние деревья не являются исключением. Вязы, мачтовые сосны достигают огромных размеров. И хотя люди всеми мерами портят эти удивительные проявления природы, зеленые существа вопреки человеческой воле заполняют земные просторы и даруют воздуху газ жизни — кислород. Я внимательно и пристально, уже с «опытом исследователя» всматривался в окружающие меня места. Наблюдательность развилась у меня за истекший год. Я пошел по Коровинской улице. По всем признакам здесь жила беднота: отставные чиновники, вдовы, лавочники, приказчики мелких лавочек, гостинодворцы и прочий люд, еле-еле сводивший концы с концами. Ушца была не мощена, лопухи, чертополох, крапива, полевые цветы, и особенно белая и желтая ромашки, калужница, нежно-лиловые колокольчики, мята, хрупкая вербена, синяя сон-трава, золотой чистяк, медвежьи ушки да кусты жимолости пышно росли по всей ее ширине и длине. Изредка пестрели желтые подсолнухи, и за домами росли яблони, сливы, липы, кусты акации. Некоторые деревья близко подходили к заборам и свешивались над ними. По улице почти не ездили. Разве что изредка привозили на скрипучих телегах вещи новых поселенцев или редко-редко заезжал извозчик. Обычно извозчики отказывались возить на эту резко наклонную улицу, а если уж и завозили, то немилосердно ругались при каждом подпрыгивании экипажа и требовали на чай. Разная живность свободно гуляла по улице: куры с петухами, гуси, рыли землю поросята, и жирная свинья поощряла их своим хрюканьем. Несколько коров спокойно щипали траву и рвали листья кустарников. Постоянное присутствие коров посреди улицы, по-видимому, и послужило основанием для ее наименования. Птичий гомон несся со всех сторон. Словом, это был уголок самой настоящей российской деревеньки среди губернского города. А за домами сверкала на солнце серебряная полоска Оки, и воздух был напоен ароматом зеленой растительности, полевых цветов и терпким дымом горящих березовых поленьев. Синенькие дымки струились из многих труб — было воскресенье, горожане пекли пироги. Калуга — город зелени. Помимо больших зеленых массивов, парков и садов к большинству домов прилегали частные сады и садики или перед домами были разбиты палисадники. Калужане, не в пример жителям других городов, любили зеленые насаждения и заботились о них. Всякий, кому доводилось бывать на другом берегу, в Ромоданове, или плавать на лодке по Оке, не мог не залюбоваться многокрасочной панорамой города. Еще Николай Васильевич Гоголь оценил изумительно красивый вид Калуги. Город, расположенный на горе, утопал в густых зеленых садах. Из этой зелени воздымали свои золотые купола белые стройные колокольни. На фоне неба четко вырисовывался знаменитый золотой соборный купол — один из самых красивых куполов в России. В массе зелени эффектно выделялся городской сад со столетними деревьями и площадкой, царствующей над местностью. Воздух был чист и прозрачен, как хрусталь. А воздух в Калуге был действительно замечательный, совершенно деревенский. Фабричных или заводских труб в Калуге не было. На весь город приходилось несколько автомобилей. Ничто не загрязняло воздух. Это была субстанция, данная нам непосредственно природой, чистая и ароматная, без искусственных примесей, субстанция, поддерживающая жизнь человека и способствующая его долголетию. Кто говорил в Калуге о болезнях? Народ здесь жил здоровый, крепкий, работящий. Не успел я дойти до половины улицы, как солнце, ярко освеща¬вшее все окрестности, вдруг скрылось в набежавшей сине-сизой туче. Быстрый ветер зашуршал в древесной листве и траве. И не успел я опомниться, как веселый летний дождь шумными ручьями хлынул на землю. Я подбежал к ближайшему забору и укрылся под густой липой. Утки и куры с криками последовали моему примеру, засеменили лапами — полетели по домам, а свиньи недовольно захрюкали. Переждав самый сильный дождь, я, быстро перепрыгивая через лужи, направился вниз, к дому Циолковских. Промок я весьма основательно. Дернул за звонок. Дверь мне открыла жена Констан¬тина Эдуардовича — Варвара Евграфовна, пожилая и усталая, с печатью обреченности на лице. Ее я видел мельком еще в прошлом году. По знакомой мне лестнице она провела меня в светелку Константина Эдуардовича. В ней ничего не изменилось. «Наука,— подумал я,— часто ютится на чердаке. И нет таких изысканных палаццо, которые шли бы в сравнение со светелкой, украшенной высокими мыслями». — Э, да вы промокли. Это опасно, хотя и лето. Снимайте ботинки — вот вам мои ночные туфли. Снимайте рубашку. Варя, Варя, принеси гостю верхнюю рубашку! — крикнул вниз Константин Эдуардович.— Как вас зовут? Говорите громче, молодой человек, я ведь плохо слышу, особенно при перемене погоды... Я снял ботинки и по настоянию Константина Эдуардовича — носки и совсем мокрую рубашку и надел его белую верхнюю рубашку, в ворот которой прошли бы целых две мои шеи. Варвара Евграфовна унесла все сушить на кухню, а мы сели в кресла и начали говорить. — Не холодно? — участливо спросил Константин Эдуардович.— А то горячего чая попить бы. Как вы на это смотрите? Не желая утруждать гостеприимного хозяина, я отказался, да и пить чай мне не хотелось, а очень хотелось завязать с ним разговор по волновавшему меня предмету. Дом, в котором я находился, принадлежал K.Э. Циолковскому. За ним следовала полянка, и дальше вилась широкой лентой Ока. Нижний этаж дома был отведен жене Константина Эдуардовича— Варваре Евграфовне и детям. Верхний принадлежал самому ученому. Константин Эдуардович любил сидеть в мягком кресле, покрытом белым чехлом, около примитивного штатива с рупором. Узкую трубочку рупора он вставлял себе в ухо, а гость должен был говорить в рупор. Это позволяло ему хорошо слышать посетителя. На стенах были прибиты полки с книгами. По преимуществу это были книги по физике и математике, а также различные инженерные справочники. Было несколько книг и по философии. Выделялись тома энциклопедии Брокгауза и Ефрона. При взгляде на книжные полки мне всегда приходила в голову мысль: «Скажи, какие ты читаешь книги, и я скажу, кто ты». По книгам легко определяется не только умственная направленность человека, но и степень его углубленности. На книжных полках К. Э. Циолковского вы не нашли бы много беллетристики, но зато там были книги, чтение которых могло быть доступно человеку, углубленному в свои сокровенные мысли. Для чтения других книг у него не хватало времени. И это вполне ясно вытекало из делового распорядка его дня. В этой комнатке-светелке мы впоследствии провели с ним в разговорах и работах много-много часов за долгие годы нашего знакомства и большой человеческой дружбы. — Итак,— сказал Константин Эдуардович, выслушав мой подробный рассказ об исследованиях Ивана Ивановича Кияницына,— это более чем неожиданно. Это просто ошеломляюще! Пони¬маете ли вы, молодой человек, что в ваших руках находится загадка и, если вы решите ее, весь мир будет вам рукоплескать... впрочем, до этого вас еще помучают, как мучили уже многих до нас с вами! Вы читали биографии искателей истины. Кого из них миновала чаша сия? Та сосна гнется чаще от ветра, что выше... помните оду Горация? Не могу вам ничего советовать, это было бы слишком неосторожно с моей стороны, да и страшно принять на себя такую смелую роль. Вопрос об ионизированном кислороде — это биологи¬ческая задача, которую, как мне известно, еще никто не решал. Но если так, если не простой молекулярный кислород, а ионизирован¬ный в определенных порциях поддерживает жизнь, то это же противоречит современным взглядам — и тогда вы обречены на муки непризнания и клевету. Это, имейте в виду, обязательно для таких больших деяний, и от этого вам не увильнуть. В то же время это очень заманчиво — на вашем месте я бы попробовал и не обращал бы внимания на мосек, которые, конечно, будут на вас лаять, будут лаять на вас даже тогда, когда весь мир признает ценность ваших работ и академии увенчают вас лаврами. Моськи будут лаять... Это — общий закон... Мы еще долго обсуждали этот вопрос, пока Варвара Евграфовна не пригласила нас к столу. Отказываться было нельзя: Константин Эдуардович заявил, что еще не высказался полностью и, может быть, у него появятся новые вопросы. Мы сошли по лестнице в столовую... В этой комнате пахло кухней. Пахло горелым постным маслом, оладьями и квашеной капустой. Да, материальное довольство стороной обходило бревенчатый домик Константина Эдуардовича. Налет борьбы за жизнь лежал на всем. Старинный пузатый комод и небольшой шкаф служили складом белья и посуды. В небольших комнатах было темновато. Некогда крашенный пол теперь облез и требовал немалого труда, чтобы содержать его в чистоте. Два старинных кресла с потертой матерчатой обивкой и несколько далеко не новых стульев стояли вокруг стола. Откуда-то дуло, и Варвара Евграфовна, несмотря на то что было лето, куталась в платок. Как ни тяжела жизнь, а жить надо! Многотрудную и полную испытаний жизнь провела Варвара Евграфовна, вырастив не только своих детей, но и внуков, борясь с лишениями, помогая добротой и чистотой сердца преодолевать трудности мужу. В доме она была тихим незаметным существом, вечно занятая какой-нибудь домашней работой: стиркой, штопкой белья, готовкой обеда. Она вставала раньше всех и шла за провизией. Хозяйство в ее доме велось по всем правилам суровой бережливости. — Непостижимое явление,— сказал Константин Эдуардович, обращаясь ко всем присутствующим.— Ионизированный кислород оказывает на организм благоприятное действие, а простой кислород, в конце концов окисляя вещества обмена, через некоторое время перестает поддерживать жизнь, и живые существа умирают... Если это так, вы раскрыли книгу жизни на новой главе. Ее еще никто не читал! Значит, молекулярный кислород окисляет, но не все вещества обмена, и некоторые остаются в неокисленном виде и тем самым медленно, но верно отравляют организм! Возможна такая грубая гипотеза? Вполне возможна. Она логична, но тогда, спрошу я вас, куда девать Лавуазье и всю современную биохимию? Нет, вас бросят на костер! Он жестко допрашивал меня. Он требовал объяснения данного явления во всех деталях. Он задавал мне такие вопросы, на которые я ответить не мог, и я даже не знал почему: то ли благодаря моему недостаточному знанию биохимии, то ли вследствие того, что сама биохимия этого еще не знала. Мы совместно обсуждали множество вопросов, связанных с ролью кислорода в организме. — Да,— сказал Константин Эдуардович,— ваши идеи о роли ионизированного кислорода сродни моим о многолетних полетах по мировому пространству в кабине реактивного космолета. В таком космолете люди будут дышать воздухом, и наука должна знать, как его приготовить, чтобы он безусловно и всецело поддерживал жизнь. Это, конечно, самый важный вопрос для развития жизни в Космосе вообще. Потом мы говорили с ним до самого вечера. Я ушел от Константина Эдуардовича, унося опять, как и в прошлый раз, целую кипу маленьких, тоненьких брошюр — его произведений за долгий ряд лет — для себя и для раздачи. С тех пор я стал частым гостем дома Циолковских на Коровинской улице, а Константин Эдуардович начал, правда редко в те годы, бывать у нас — в нашем доме на углу Ивановской и Васильевской улиц № 10, ныне Огарева и Московской № 62. От встреч и разговоров с Константином Эдуардовичем я и мои родные всегда получали огромное удовольствие. Помимо эрудиции в самых разнообразных областях науки и его исключительного обаяния как человека он часто высказывал мысли, совершенно необыкновенные и удивительные, о космосе, о будущем человечества, мысли, о которых нигде нельзя было прочитать или услышать. Он был носителем новых идей, часто простых по форме и гениальных по существу. Да и общение с ним внесло в мое мировоззрение радикальные перемены. С помощью наглядных примеров он внушил мне мысль о необходимости глубокого изучения математических наук и физики, столь важных для научной деятельности в области естествознания. Он ничего не имел против моего исторического образования, сам интересовался многими историческими вопросами, одобрял темы моих работ, но считал, что для философа большее значение имеют физика, химия и математика. И особенно эти науки будут иметь значение в биологии и в деле решения той биологической задачи, о которой я ему рассказал. Добрые советы Константина Эдуардовича принесли мне тогда большую пользу. Жизнь этого человека, оцененного мировой наукой значительно позже, была простой и чистой. Не получив высшего образования, он сам одолел основные трудности математики и физики и успешно применил их к своим идеям. В то время его идеи были только мечтами, оснащенными математическим аппаратом — несложным и простым. Это были мечты о полетах в космическое пространство, мечты о завоевании человеком всего Космоса, мечты о солнечных источниках энергии, мечты о летающих приборах тяжелее воздуха, мечты об огромных металлических кораблях и так далее. Скромный, застенчивый, глуховатый с детства, он считал, что понадобится еще много времени, чтобы его мечты начали бы осуществляться. Жил он тогда непонятым и непризнанным. Константин Эдуардович был выше среднего роста, худощавый и лишь по мере старения несколько располнел. Слегка сутулился, особенно когда работал за столом. Но чаще всего он писал на фанерном листе, положенном на колени. Писал карандашом, под копирку, чернилами — реже. Ходил медленно и спокойно. В движениях был уверен и прост. Хорошо и быстро ездил на велосипеде;— до глубокой старости. Но любил и гулять, всматриваясь в окружа¬ющую природу. Великие умы часто занимали себя какой-либо механической работой. Спиноза шлифовал стекла, Монтескье огородничал, Толстой ходил за плугом, Павлов играл в городки, Циолковский же любил слесарную и столярную работу. Лицо его было исключительно выразительно: выпуклый лоб, обрамленный седыми волосами, тонкими, слегка вьющимися, легкими, как пух; глубокие серые и очень добрые, приветливые, слегка улыбающиеся глаза; крупный нос и большая борода завершали его своеобразный облик. Такими мы представляем себе да Винчи, Тициана или Галилея. Вследствие глухоты он был всегда как бы насторожен, очень внимателен и смотрел собеседнику прямо в глаза, в лицо. Это помогало ему понимать недослышанное. За долгую жизнь он изучил разнообразные изменения черт человеческого лица и угадывал по этим чертам мысли собеседника. Несколько раз он поражал меня неожиданной проницательностью: — Ну, это вам не интересно... Переведем разговор на другую тему! На мой протестующий жест он возражал: — Разве я не угадал? Ведь угадал же? Вы не стесняйтесь. Он действительно угадывал по таким движениям человека или по выражению лица, которое мог бы уловить и понять только самый опытный психолог-физиономист. Уже в первые дни знакомства я заметил, что он был человеком легко смущающимся, исключительно скромным и, я сказал бы, даже робким — во всех проявлениях жизни, во всех своих соударениях с ней, кроме одной — именно той, которая касалась научной идеи, которую он вынашивал и в которую верил. Тут он загорался, и казалось, вот-вот вспылит, выйдет из себя, раскричится, но этого никогда не случалось. Ни разу. Он сдерживался, начинал улыбаться, и его душевное негодование выливалось в неожиданную веселую улыбку. Одевался он всегда просто, но очень опрятно. Русская белая рубаха и черные в серую полоску штаны, шляпа и черный плащ с позолоченными застежками в виде львиных голов составляли его летнюю одежду. Зимой к ней добавлялся черный или серый пиджак, драповое пальто с меховым воротником, шапка-ушанка, кашне, галоши. Вот весь его скромный гардероб. Лицо Константина Эдуардовича не было «фотогеничным», как выражаются фотографы-профессионалы и кинооператоры. Ни одна из известных мне фотографий не передает истинного облика этого человека. Я сам много раз фотографировал его, но всегда неудачно. Другие фотографии были не лучше. В. В. и А. В. Ассоновым принадлежат многочисленные фотографии К. Э. Циолковского, но и их нельзя назвать удачными. Все они не передавали того, чем было это лицо в жизни. Фотографии умерщвляли самое главное—одухотворенность— и передавали только его черты. Когда он думал или говорил, то любил гладить свою бороду или расчесывать ее левой рукой. Нос его действительно был несколько мясист, но не так груб, как на фотографиях. А вот его одухотворенность, его необычайная приветливость, его доброта к человеку, излучаемая не только глазами, но и всем его существом,— этого фотографии никак не передавали. Это все могло быть воспроизведено только живописью — большими художниками, но ни один из них при жизни даже не пытался запечатлеть его образ для потомства. Константин Эдуардович обладал глубоким, мягким и звучным голосом, в котором чувствовалась его постоянная доброжелатель¬ность. Он говорил просто, понятно и образно, убежденно и убеди¬тельно. Не имея дара оратора, он обладал даром большой человеческой искренности, которая рождается с человеком и которую нельзя приобрести ни стараниями, ни упорством. Это не было искусством: сама природа наделила его этим редчайшим благо¬ухающим даром бесконечной доброты к людям. По профессии учитель, привыкший к словесному обращению с людьми, он не умел делать докладов с тем необходимым блеском, который отличает человека с ораторским талантом от человека без этого дара. Его слушали потому, что он говорил об интересных вещах. На уроках он демонстрировал увлекательные опыты с помощью простейших средств иди говорил с увлечением о законах природы. Но никогда так не распалялась его душа, как во время дружеских обсуждений той или иной теории или работы, особенно когда эта тема хотя бы краем касалась его научных интересов. Тут он преображался. Сотни замечательных примеров, гипотез, теорий, как фейерверк, рождались в его уме. Он оживлялся, он кипел, как гейзер, как вулкан, вознося вверх свой душевный огонь. Из скромного учителя он превращался в блестящего ученого, эрудированного во многих областях. Он умел думать вслух, обращаясь к вам и к тем миллионам, которые невидимым строем стояли рядом с ним, с вами... Он обращался ко всему народу, зная, что только весь народ оценит его должным образом, а не отдельные лица. Поэтому Константина Эдуардовича всегда как бы лихорадило: он торопился скорее обосновать свою гипотезу и поскорее опубликовать ее, чтобы приняться за следующую. И так без устали от одной работы он переходил к другой, от другой к третьей и так далее. Это было вечное кипение, вечное стремление познать непознанное и закрепить его в печатном слове. Можно сказать, что это была своего рода мания, но какая возвышенная и великолепная! Итак, Константин Эдуардович не был оратором, могущим на часы приковывать внимание аудитории. Просто-напросто он говорил хорошо, но не громко, без всякого пафоса, даже тогда, когда говорил на излюбленную тему — о космических путешествиях в кабине ракетного корабля и о грядущих завоеваниях космических тел. И тем не менее под покровом большой простоты скрывалась натура, пылающая внутренней духовной страстью, натура первооткрывателя, увидевшего своим орлиным взором то, чего еще никто не видел, и очарованного этим величественным зрелищем. Человек, маленькое, еле видимое на расстоянии одного километра существо, должен стать гигантом, завоевателем космических бездн. Он не принадлежал к той группе людей, которые говорили загадками, которые отчитывают хваля и хвалят в форме разноса. Он был слишком чист и прямолинеен и не только не знал, что такие люди существуют, но даже и представить себе этого не мог. Он счел бы их просто за фокусников. И он не знал, что таких фокусников миллионы. Он не знал также и то, что люди могут говорить одно, а думать и делать другое. Он не мог бы понять, что яд, накопленный в злой душе, может убить наповал, вылившись в виде речи. Все это было чуждо ему. Он никогда не мог бы стать дипломатом. По природе своей Константин Эдуардович был доступен всем и отзывчив. Хитрить он не умел и не предполагал в ближних хитрости или интриг. Кроме страсти к своим научным идеям, которые он десятилетиями лелеял и выращивал, у него не было других страстей. Побуждения ближних он всегда расценивал как акт доброты и прямодушия, в то время как эти побуждения были совершенно противоположного характера. Поэтому он часто ошибался, но это не научило его искусству распознавать людей. О людях он думал всегда лучше, чем они того заслуживали. Как- я уже говорил, застенчивость Константина Эдуардовича была одной из его отличительных черт и сразу же бросалась в глаза, но это была особая застенчивость, не похожая на ту, которой страдают многие люди. Он никогда не считал себя выше кого-либо из близких. Он считал себя неудачником в жизни (да оно в то время формально так и было), плохо знал и понимал людей и оценивал их нередко куда выше, чем следовало. Он стеснялся новых людей и готов был любого человека поставить выше себя; отсюда возникала его почтительность и даже некоторая приниженность. Он улыбался, глядя на свою бедность, ибо внутренний мир его был исключительно богат, и он не мог не ощущать внешние недостатки своего бытия. Он улыбался, глядя на них, и думал, что «и это пройдет». Возможно, считал их обязательным дополнением к своему существованию, без которого он не был бы тем, кем был. В то лето, часто приходя к Константину Эдуардовичу в утренние часы и застав его за газетой или за чаепитием, я уговаривал его совершить прогулку в бор или посидеть у реки. Нередко мы шли в бор и, удобно устроившись в тени и прохладе, предавались разговорам на самые увлекательные темы. И вот К. Э. Циолковский предстал передо мною — не фантазером, не дилетантом, а непонятной и неожиданной человеческой громадой. Он открылся мне с какой-то оглушающей, космически страшной силой, и я увидел то, чего просто не предполагал даже увидеть, ибо считал его эрудированным, даже талантливым человеком, а столкнулся с каким-то огромным монументальным знанием и необычайной, пронизывающей интуицией, потрясшей всего меня, как небесный гром. Константин Эдуардович чаще всего говорил о ракете, полетах в Космос и о великом будущем для человечества как покорителя Вселенной, хотя нередко мечтал и о металлических дирижаблях. Я был значительно менее увлекательным рассказчиком, и, кроме того, мне приходилось говорить очень громко, иначе он не слышал, и это требовало от меня значительного напряжения, я быстро уставал и начинал говорить схемами, что было уже совсем не интересно. Константин Эдуардович мог говорить тихо. Он не напрягался. Он излагал мысли со всеми возможными подробностями, даже художественно, где в меру было всего — и вымысла, и опытов, и даже математики. Свои простые формулы он любил писать пальцем в воздухе, как будто перед ним была черная классная доска, а в руках мел. За долгие годы педагогической деятельности он привык к этому, и потому я не удивлялся. Когда же надо было что-либо начертить, он предпочитал пользоваться хворостиной, которой и чертил по земле. С рисунками для статей он не ладил, и эту работу я впоследствии выполнял за него. Ничто так не утешает душу, ничто так не успокаивает, как чарующие взгляд пейзажи родной земли. В летний погожий день, когда на небе нет ни одного бело-розового облачка, сидеть в тени на опушке леса и вести спокойный разговор с Константином Эдуардовичем было всегда огромным удовольствием. Он, как некий волшебник, уносил меня из этого мира в мир невероятных, иногда грозных фантазий. — Нет нигде такой природы, как природа России. Нежная, мягкая, как любимая и любящая женщина. Мне кажется, нигде в мире нет такой обворожительной природы, как у нас. Ни кисть художника, ни слово поэта, ни даже музыка не могут передать этого очарования. Оно идет из таких глубин ее и входит в такие глубины человека, что ни мысль, ни сердце не в состоянии понять этих взаимоотношений — их можно только чувствовать и принимать с великой благодарностью, как величайший, но непостижимый дар. Священная Земля России! Сотни поколений боготворили тебя и шли на врагов, чтобы отстоять тебя, поливая эту землю своей горячей кровью... Я люблю большие русские просторы и мое одиночество в них. Люблю вот этот путь от города до бора. Идешь — и никого. Тут можно поговорить с самим собою. Никто не подслушает, никто не скажет: рехнулся. Да, человеку иногда надо выговориться, свободно излить свои мысли и поразмыслить вслух. Дома это невозможно: все слушают, все оберегают меня, мешая творческому процессу, проходящему во мне. Слышат и спрашивают: что ты говоришь, что ты бурчишь? А я повторяю свои мысли вслух, чтобы придать им вещественность, осязаемость, бытие... Это мне необходимо. Творческий и речевой процессы тесно связаны. В этом смысле мои домашние меня не понимают, меня вечно оберегают и своими вопросами рубят мою мысль, убивают начавшийся процесс творчества. Я стесняюсь дома говорить вслух и вынужден по многу раз возвращаться к одним и тем же мыслям, чтобы добиться ясности. Но часто теряю свои мысли, рву их нить, и иногда навсегда. А вот на просторе между городом и бором я чувствую прилив того, что мы называем творчеством. Лучшие мои мысли всегда рождаются на вольном воздухе, дома я их только записываю, поправляю, совершенствую. Ну, согласитесь сами, Александр Леонидович, важнее всего — это появление, рождение новых идей. Они всегда появляются на просторе, в полном одиночестве. Возможно, что вы раскроете эту тайну открытого воздуха... Чувствуя прилив вдохновения, я в любое время года бежал, именно бежал на лоно природы, чтобы свободно поделиться с ней новыми мыслями! Зимой загородный парк обычно пуст, и в нем можно по аллеям сделать четыре-пять километров быстрым шагом и не только набраться свежего морозного воздуха, но и обосновать свои мысли. Наш мир, этот мир, где все вложено в чудеснейшие пропорции, где человек, животное — в полном соответствии с окружающей их природой, где самое сладостное чувство — дыхание — связано с присутствием воздушного океана,— вдруг этот мир изменится: Солнце начинает темнеть, охлаждаться, плохо станет на нашей планете, искусственные светильники, поднятые на тысячи километров от поверхности Земли, будут заменять ласковое золото Солнца, дни станут короче, ночи длиннее, постепенно зима станет вытеснять лето, желто-красные снега покроют нашу планету, человек зароется в землю, вырастут глубоко лежащие подземные города с искусствен¬ным светом и искусственным воздухом. Но в это самое время в научных лабораториях и институтах тысячи людей будут разрабатывать мощные корабли-ракеты для тысячелетних космических рейсов в поисках золотого Солнца, зеленых лесов и яркого синего неба где-нибудь там, в глубоких ущельях бесконечности. В наше время даже трудно себе представить, каково было окружение К. Э. Циолковского в дореволюционное время. Боровск, Калуга... Его идеи никак не подходили к «фону» калужской жизни. Местные инженеры не жаловали его, особенно за «ракетные идеи». Металлический дирижабль Циолковского — это еще куда ни шло... но ракета годится только для праздничных фейерверков! В этом отношении конфликт обнаружился сразу и в дальнейшем только прогрессировал, раздувался, расширялся. Сотни раз мне приходилось выслушивать жалобы Константина Эдуардовича о «непонимании» его идей местной технической интеллигенцией. — Не понимают,— говорил он,— и не хотят понять, что реактивный двигатель — дело будущего, но к нему приведет неизбежный ход технического прогресса. Мои расчеты для них не убедительны. Они считают, что необходимого взрывного горючего для ракеты-корабля не будет создано никогда, т. е. я высказываю вздорные и нелепые мысли, и потому никакой помощи в этом безнадежном деле мне оказывать нечего. Красной нитью по жизни Константина Эдуардовича проходили суждения такого рода. А идеи рвались в жизнь — их нужно было публиковать! Я помню, как в окнах аптекарского магазина П.П. Каннинга, что был в Калуге в Никитском переулке, по не¬скольку месяцев стояло объявление такого рода: «Здесь принимаются взносы для публикации научных трудов К.Э. Циолковского». Увы, мало было таких, кто считал нужным внести П.П. Каннингу рубль ради обнародования трудов К. Э. Циолковского. Настоящий очерк не имел бы завершающего конца, если бы я не рассказал о некотором необычайном стечении обстоятельств, самым удивительным образом способствующих продвижению вперед задачи о «непостижимом явлении», т. е. объяснения смертности животных в профильтрованном воздухе, наблюдавшейся в опытах И. И. Кияницына, так заинтересовавших Константина Эдуардовича и вдохновенно поддержанных им. Во время зимнего семестра 1915/16 академического года, последовавшего за моими летними встречами с Константином Эдуардовичем, профессор Александр Александрович Эйхенвальд12, знаменитый русский физик, читал студентам очередную лекцию о Вильгельме Конраде Рентгене13 и об открытии Х-лучей. Курс его лекций слушал и я. Он говорил о том, что у него и у Рентгена был общий учитель физики профессор Август Кундт14 , который не только привил любовь к изучению физических явлений, но и приучил их к тщательной разработке методики исследований. Сын фотографа и арфистки, А. А. Эйхенвальд был строгим профессором и лекции читал необычайно увлекательно, даже художественно, живым языком, и при всякой возможности иллюстрировал их яркой демонстрацией физических явлений. Своей любовью к физике я был немало обязан именно ему. Так и в этот день он демонстрировал нашей аудитории способность Х-лучей ионизировать воздух и способность ватного тампона задерживать ворсинками ионы воздуха. Не правда ли, это было чудесное совпадение? Я вдруг почувствовал, что у меня сильно застучало сердце, и невольно я несколько приподнялся на скамье, чтобы лучше видеть, хотя сидел во втором ряду совсем близко от стола с приборами. Да, как только вата была положена в трубку, проходящий далее в трубке воздух перестал разряжать чувствительный электрометр. Итак, вата поглощает ионы... Этого даже и записывать не надо было — опыт запомнился на всю жизнь. Теперь я уже плохо слушал, что говорил Александр Александрович, и ждал только конца лекции, чтобы попросить у него некоторые дополнительные данные. Не успел он в конце лекции вытереть руки от мела белоснежным платком, как я уже задавал ему вопрос о том, где бы я мог прочесть о поглощении ионов ватным фильтром. Он, не задумываясь, ответил: «Во втором сообщении Рентгена об открытии Х-лучей». — А почему именно этот вопрос вас интересует? — спросил он. — Животные, живущие в воздухе, пропущенном через вату, вскоре заболевают и затем погибают. — О, возможно ли это? Вы увлекаетесь биологией? — Я хочу понять причину именно этого явления. — Это очень похвально, молодой человек. Вы допускаете, что причина гибели животных заключается в отсутствии ионов воздуха? — Это только гипотеза. — Плодотворная гипотеза. Желаю вам успеха! — Благодарю вас, профессор. Конечно, от доброго пожелания успеха до опыта, произведенного собственными руками, дистанция огромного размера. Увы, профессор Эйхенвальд не предложил мне тот же опыт с задержкой ватой установить тут же и в значительно упрощенном виде, но это я сделал сам через два дня. В том же физическом кабинете простым лаборантом мне была предоставлена большая электростатическая машина, с обоими полюсами которой я мог экспериментировать, варьируя опыты по желанию. Я уже прочитал статью Рентгена и убедился в достоинствах ваты как поглотителя электрических зарядов. Затем я повторил видоизмененный опыт Рентгена с ватой и мог сам убедиться в справедливости вывода знаменитого физика: слой ваты в 15 сантиметров поглощал все положительные и отрицательные ионы воздуха, образовывавшиеся в результате «истечения» электричества с острий. Действия меньшего слоя я не изучал. Задача Кияницына предстала теперь передо мною во всем своем величии. Когда опыты были уже окончены и я одевался, чтобы идти домой, мальчишеская радость обуяла меня. Я улыбался и, выйдя на улицу, свистнул, да так сильно, что все обратили на меня внимание. Я шел вприпрыжку, быстро обгоняя всех на своем пути. Многие, видимо, думали, что молодой человек слегка выпил и находится в хорошем расположении духа. Да, я и был действительно на седьмом небе. Все прояснилось для меня, все стало на свои места. Теперь я знал, что мне следует искать, и это было так великолепно, так не соизмеримо ни с чем. Мне казалось, что я шел по своим владениям, которые благоухали. Мне казалось, что ничего более важного для всего человечества в тот момент не могло и быть. Весь мир представлялся мне одним гармоническим целым. И я, идя по веселым московским улицам с их извозчиками, возами, лабазами, трактирами, верил в то, что весь мир сейчас рукоплещет мне. Однако какие еще трудности предстояли на пути развития этой благородной во всем своем существе идеи, я себе не представлял. Когда я на каникулах рассказывал обо всем этом Константину Эдуардовичу, он дружелюбно улыбнулся и сказал: — Для начала это очень хорошо. Но действие на организм ионизированной молекулы кислорода еще надо доказать. Действительно, все последующие двадцать лет я непрерывно работал в этой области, поддерживаемый Константином Эдуардовичем и ободряемый им в тяжелые минуты жизни и во время каких-либо неудач. Я не могу припомнить ни одного момента за долгие годы нашей большой дружбы, когда Константин Эдуардович, видя мое уныние или усталость, не пришел бы ко мне на помощь дружеским и правильным советом.

 

Вход

Баннер