Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

2 рубля 2007 г Циолковский
2 рубля 2007 г Циолковский


Марка Циолковский 1964 г
Марка Циолковский 1964 г


Марка Циолковский 1951 г
Марка Циолковский 1951 г


Конверт К. Э. Циолковский 1965
Конверт К. Э. Циолковский 1965


Медаль Калуга-67 К. Э. Циолковский
Медаль Калуга-67 К. Э. Циолковский


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Осторожность гения PDF Печать E-mail

Перед тем как в марте 1926 года ехать в Ленинград на съезд директоров научных учреждений Главнауки Наркомпроса РСФСР, я побывал в Калуге у родных и посетил К. Э. Циолковского. Мы разговорились об академике И. П. Павлове1, у которого я должен был побывать. — Вот кто мог бы помочь звездоплаванию — это Иван Петрович!— воскликнул Константин Эдуардович.— В его распоряжении имеются люди и средства, чтобы выяснить проблему чрезвычайного ускорения и невесомости с физиологической стороны. Но заинтересуется ли он этим вопросом? Судя по его произведениям, это весьма далеко от его научных интересов, но поговорить и посоветоваться с ним об этом предмете можно. — Рассердится,— откровенно возразил я. — Ну и пусть рассердится, все равно физиологам и врачам рано или поздно придется изучить этот вопрос. — Да, но Павлов... — Конечно, он далек от техники, да и знает ли он, что такое моя ракета и что такое звездоплавание? Но он талантливый человек, если мог, наблюдая за каплями слюны, открыть так много в физиоло¬гии мозга. Догадка Павлова гениальна, а гениальный человек не может быть узким или ограниченным... Одним словом, поговорите с ним о чрезмерном ускорении и о невесомости, как в условиях невесомости изменяются условные и безусловные рефлексы. Павлова это не может не интересовать. Убедите его... — Попытаюсь, но не обещаю. Ведь Павлов человек строптивый и вряд ли позволит совать кому-либо нос в его дела. Нет, я вижу, Александр Леонидович, что вы совсем не дипломат. К Павлову надо применить особый подход, деликатный, доказать ему, что от изучения этих вопросов прольется больше света на условные рефлексы и т. д. А обо мне лучше, пожалуй, не упоминать, ведь я не профессор, не академик, дипломов не имею. — Ну, вы, Константин Эдуардович, уж очень плохого мнения о Павлове. Что же вы думаете, что он разговаривает только с академиками, а простого народа не замечает? Нет, Павлов не Бог, и о нем думают больше, чем он сам о себе. Крупнейший физиолог, но не божество. Я, например, без особой боязни пойду к нему, ибо имею на руках письмо от Александра Васильевича Леонтовича прямо к Ивану Петровичу, а профессор Леонтович — его старый знакомый, и Павлов его уважает. Так мне говорил Леонтович, а он принадлежит к тем людям, которые всегда говорят правду, не кичатся своими заслугами перед наукой и равно относятся как к большим, так и к малым людям мира сего. Леонтович — редкий и замечательный человек и ученый. Его письмо — пропуск к сердцу Ивана Петровича. — Значит, тем более вы можете поставить вопрос об ускорении и невесомости перед Павловым, во всяком случае он должен будет вас выслушать,— заключил Константин Эдуардович. — Посмотрим! — сказал я.— Павлов не разбрасывается... Он сосредоточил все силы своего ума на решении одной задачи, и я сомневаюсь, чтобы он счел возможным отклониться в сторону от строго намеченного пути, но, поскольку вы, Константин Эдуардович, настаиваете, я попробую прощупать почву. В самом деле, у него много учеников, которым можно было бы поручить разработку этой несколько необычной для физиологии темы. — Не несколько необычной,— поправил меня К. Э. Циолковский,— а совсем необычной. Вы видите, насколько техническая мысль опередила физиологию. Техника рвется в небеса, а щука тянет в воду... как это там у Крылова? И это объясняется тем, что физиологи и врачи не хотят следить за успехами физики, химии, техники, математики! «Для чего нам математика? — обычно говорят врачи.— Она нам не нужна!» Какое дикое заблуждение! Но уверяю вас, Александр Леонидович, скоро врачи или физиологи, не знающие физики и математики, должны будут пребывать в состоянии безработных. Скоро — это значит лет через пятьдесят — сто. — Но какое Павлову дело до всего этого? Какое? Думаю,— возразил я,— что и вам на этот вопрос не удастся дать ответа. Конечно, Павлову до проблемы звездоплавания нет никакого дела, не спорю, но на то он и Павлов, чтобы заглянуть в будущее. Его ведь при жизни признали гением, ну а с гения и спросу больше! Так давайте и спросим у Павлова: какие изменения претерпевает человек при чрезмерном ускорении и при состоянии невесомости? Человек и его мозг, его высшая нервная деятельность, его сосуды, его кровь? Космонавтика не может развиваться без знания точных ответов на эти вопросы. Человек не решится на полет в. Космос, если не будет осведомлен о влиянии всех космических факторов на его организм. Ускорение и невесомость — это только два из ряда новых физических состояний, обязательно ожи¬дающих человека в космическом полете. Вернувшись в Москву перед отъездом в Ленинград, я побывал у А. В. Леонтовича в сельхозакадемии и переговорил с ним о возможности такого рода консультации у И. П. Павлова и В. М. Бехтерева. Александр Васильевич, человек прямой и откровенный, задумался. После минутного размышления он сказал: — Павлов не любит, чтобы ему задавали вопросы, на которые он не может дать удовлетворительного ответа. Это его сердит, и он тогда спешит отделаться от такого посетителя. Он может сказать и так: «Не знаю и знать не хочу — это не моя специальность». Поэтому вам надо быть при разговоре с ним максимально осторожным, дабы беседа не прервалась сразу же. Эти вопросы вы постарайтесь поставить Павлову уже в конце вашего визита, когда все прочие интересующие вас вопросы будут исчерпаны. Что касается Владимира Михайловича Бехтерева2, то это человек, как вы знаете, совсем другого склада. С ним можно говорить обо всем, он всем интересуется и сам старается узнать как можно больше. Ваша консультация у него по вопросам Циолковского будет иметь успех. Я не уверен в том, что он даст вам определенный ответ, но более чем уверен, что заинтересуется вопросами Циолковского. В. М. Бехтерев тоже принадлежит к числу гениальных ученых, значение которых в науке не менее павловского, но верная оценка его работ будет дана значительно позже. А. В. Леонтович был высокого мнения об исследованиях В. М. Бехтерева в области морфологии и физиологии нервной системы, гистологии, теории рефлексов и психиатрии, клинической невропатологии. Академик Иван Петрович Павлов был знаменитостью первого ранга. В России не было человека, который бы так или иначе не знал о Павлове. Но мнения о нем резко расходились: одни считали его только состарившимся учеником И. М. Сеченова3, другие ставили в заслугу исследования по желудочной секреции, принесшие ему Нобелевскую премию, третьи видели в нем пророка будущей физиологии и особенно психиатрии, четвертые при его имени просто брюзжали. Они говорили: «После пятидесяти лет Павлов пошел насмарку». Разделив исследования И.П. Павлова на части, многие не переставали его бранить и ничего великого в нем не видели. Как среди интеллигентов, так и среди ученых мужей об И. П. Павлове ходили разные слухи, и, хотя он был академиком, многие непочтительно отзывались о нем. Один старый петербуржец всегда говорил мне одну и ту же фразу: «Если бы не было принца Ольденбургского, не было бы и академика Павлова. Принц и его деньги помогли Павлову выкинуть душу человека в помойную яму. Душа для поповского сынка была очень обременительна! Что сделали вы, оберпрокурор Святейшего синода Победоносцев? Где были ваши глаза?» Другой человек, ученый, знаток животного мира, негодовал при имени И. П. Павлова. Он говорил: — С Павловым согласиться нельзя, особенно с его утверждениями, что мозговая деятельность животных ограничивается группами безусловных и условных рефлексов в их сложных сочетаниях. Просто-напросто, следуя Сеченову, Павлов совсем не знал животных и не общался с ними в обыденной жизни, как с домашними существами, как с друзьями дома. Он не читал книг, описывающих жизнь животных, и априорно считал их автоматами, знающими лишь два вида рефлексов, сочетания, комбинации и перестановки их, т. е. бессознательно обладающими наиболее простыми арифметическими действиями. Конечно, больший вздор трудно себе представить. Домашним животным, вроде собаки, кошки или лошади, свойственны все основные чувства и виды эмоциональной деятельности, которые свойственны и человеку: любовь, ухаживание, преданность, верность, ревность, мстительность, хитрость, внимание, наблюдательность, логичность в выводах, логичность в заключениях, рассеянность, жадность, скупость или щедрость, решительность, жертвенность, страх, испуг, осторожность, смелость, согласованность или противоречивость, добродушие или злоба, покорность или ярость, тонкое благородство или его полное отсутствие и все возможные вариации этих великих качеств. Присмотритесь повнимательнее: все звери — великие артисты! И не на сцене, как у В. Л. Дурова, а в жизни. Без всяких репетиций они играют свои роли великолепно — притворяются, надувают, водят вас за нос, и вам остается лишь удивляться их смекалке, их таланту. А как они играют друг с другом (если не грызутся)! Они иногда придумывают такие положения и так их разрешают, что артистам приходится только завидовать. И. А. Бунин пишет о павшей лошади: «В загадочности и безучастности всего окружающего было что-то даже страшное. Я смотрел на шею Кабардинки, на ее голову, откинутую на сторону и ровно с ходом мотавшуюся, на всю эту поднятую конскую голову, когда-то, в дни сказочные, порой говорившую вещим голосом; страшна была ее роковая бессловесность, это вовеки ничем не могущее быть расторгнутым молчание, немота существа, столь мне близкого и такого же, как я, живого, разумного, чувствующего, думающего, и еще страшней — сказочная возможность, что она вдруг нарушит свое молчание...» При этом некоторые качества преобладают у одних животных и мало заметны у других. Абсолютная индивидуальность характеризует животных, их оригинальность и своеобразие. Нет ни одного животного, которое было бы похоже на другое. Они имеют только внешние черты сходства (вид, класс), и то только для человека, а вообще все животные и внешне индивидуально различны. Я говорю только о кошках и собаках, но эти же свойства в той или иной мере (для нас малозаметной) присущи лошадям, рогатому скоту и, особенно, животным диким! Изучайте их, господин Павлов, а не мелите-ка вздора! Проработайте-ка десятки лет в области истинной зоопсихологии, как работали десятки выдающихся умов, познайте изумительный психический мир животных, а не отвергайте его во имя вашего необоснованного увлечения. То, что делаете вы,— не наука, не искусство, а... заблуждение, в которое вы увлекаете массу людей невежественных, слабых, ненаблюдательных и фанатичных, полагающих, что Вселенная делается из красного кирпича, т. е. людей примитивных. Ваши опыты очень хороши, но ваша философия никуда не годится, и она в ближайшее время будет отвергнута наукой как вредная и ложная. Но вы этого не видите, ибо вы — фанатик. Зато это видим мы, живущие от вас в двух шагах. Черная кошка с белым «бантиком» на горлышке под окном на снегу ела кусочки свежей рыбы, которые мы бросали ей из окна. Мы кормили ее, эту бедную одинокую кошку, 2-3 раза в день. Жила она в отапливаемом подвале и вылезала только затем, чтобы поесть, через отверстие, в котором проходила водопроводная труба для полива палисадника. Черная кошка была пуглива и дичилась людей. Ничья рука не ласкала бедное одинокое животное. Однажды во время одного из таких завтраков мы имели возможность наблюдать следующую сцену. Некий несчастный, тощий-претощий серый кот подполз к черной по металлической решетке, извиваясь всем своим туловищем, чтобы не упасть в яму. Глаза его горели, шерсть свалялась в комья, и весь его вид говорил о великом несчастье, которое лежало на его существе, о непрерывном голоде и холоде, которые приходилось ему переносить. Жизнь для этого кота, очевидно, была цепью нестерпимых страданий. Он подполз к черной и остановился вблизи нее, не зная, как черная будет вести себя. Она ведь сама была не из сытых и могла зафырчать и прогнать его. Но этого не произошло. Черная перестала есть и внимательно посмотрела на серого. Серый взмолился. Осторожно, боясь и прося о пощаде, он протянул лапу к куску рыбы, потянул его по грязному снегу к себе и с ожесточением принялся есть. Черная не возражала и наблюдала за ним своими золотистыми глазками. И вдруг она странным, неумелым движением подтолкнула серому коту еще кусочек рыбы, осторожно подошла к нему, поедавшему ее пищу, и дружелюбно стала лизать его мордочку. А тот все ел и ел, глотая непережеванную пищу, ибо это был не частый случай в его жалкой-прежалкой жизни бездомного попрошайки... Может быть, вы подумаете, что черная подвальная кошка была настолько сыта, что... Нет, она не была так сыта — это было худое создание. Но серый котик был еще худее и хилее... И тем не менее И. П. Павлов — это целый своеобразный мир. Он вывел физиологию головного мозга из тупика, совершив научный подвиг, равноценный подвигам Галилея или Коперника, Дарвина или Менделеева. Признав рефлекс как основную форму общения организма с внешним миром, он показал, что психическая деятельность есть в то же время и высшая нервная деятельность, что нервные процессы представляют собою материальный субстрат психических явлений. Он хотел все психические явления свести к рефлексорной деятельности головного мозга — и не только у собаки, но и у человека. Он пытался аналитико-синтезирующее отражение воздействия внешней среды на мозг возглавить рефлекторной дугой и тем самым всю деятельность человека, процесс познания, мудрости, практики объяснить интегралом условных и безусловных рефлексов. И. П. Павлов закончил свою многообразную физиологическую деятельность тем, с чего начал когда-то И. М. Сеченов, а именно признал, что все акты сознательной жизни, равно как и бессознательной, «по способу происхождения суть рефлексы». Как бы там ни было, И. П. Павлову принадлежит открытие условных рефлексов — одно из самых удивительных открытий естествознания текущего века, открытие, которое знаменует собой стремительный прогресс в так называемых «психических исследованиях», окончательную оценку которого дать еще нельзя. Мы можем говорить лишь о великом значении этого открытия, мы можем восхищаться им и ждать, когда последователи И. П. Павлова скажут новое слово в грандиозном деле познания самого себя. Конечно, это будет совсем не то, о чем говорил Иван Петрович. Так размышлял я, идя по Лопухинской улице. Этого знаменитого человека я должен был сейчас увидеть, ибо он, как всегда, был на своем посту. Я невольно вспомнил его независимость, самостоятельность и презрение к чужим суждениям. Эти качества делали его неподражаемым и незаменимым. Однажды кто-то из присутствующих на операции врачей сказал Павлову: — Знаете, Иван Петрович, анатомы и хирурги нашей академии вообще относятся отрицательно к тому, что вы делаете. Они считают, что расположение кровеносных сосудов противоречит идее самой операции. — Кто? Анатомы? А понимают ли они что-нибудь в том, что делаю я? — не отрываясь от операции, смеясь спросил Павлов. По окончании операции он решительно заявил: — Мы будем продолжать, невзирая ни на что. Много лет, «невзирая ни на что», И. П. Павлов делал свое дело — изучал внутренний мир животных с помощью условных рефлексов. К И. П. Павлову у меня было два дела. Первое — изучить вопрос о том, изменяются ли условные рефлексы под влиянием униполярно ионизированного воздуха, и с помощью условных рефлексов ближе подойти к вопросу о дозах ионизированного воздуха. Второе дело — это поручение К. Э. Циолковского. Когда, миновав Лопухинскую улицу и пройдя по двору ВИЭМа, открыл входную дверь, то понял, что это царство собак — собачьи запахи и собачьи голоса доносились отовсюду. Я назвал себя, и обо мне доложили. Я вошел в кабинет Ивана Петровича. Сразу узнал его: хороший рост, поджарость, белая, лопатой, борода, высокий лоб, большая лысина, нос клювом, пронизывающие, строгие глаза — все черты типично павловские. Он быстро, по-юношески встал и сделал шага три мне навстречу, протянул руку. Мы поздоровались. Я почувствовал пожатие его руки и подал письмо от А. В. Леонтовича. — Садитесь,— сказал он мне и указал на стул сбоку. Я поблагодарил и сел. Павлов стал читать письмо. Кабинет И. П. Павлова был небольшим: два стола, шкаф с книгами и на стене большой, писанный маслом портрет принца И. П. Ольденбургского в военном сюртуке с генерал-адъютантскими аксельбантами, в золотой раме с императорской короной сверху. И это в 1926 году, в Ленинграде, в официальной приемной... Портрет был выразительным и привлек мое внимание. Павлов поверх очков посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я перестал смотреть на портрет. Иван Петрович снял очки, положил на стол и минуту думал. — Рад был получить письмо от Александра Васильевича. Чело век он милейший и талантливый. Да вот о себе ничего не пишет. Как он, жив-здоров? — Да, здоров, много работает...— ответил я. — Рад за него, очень рад. Когда вернетесь в Москву, передайте ему от меня поклон и скажите, что Павлов не считает возможной свою работу у Дурова. Никакой зоопсихологии не существует. Это все выдумки, это — несерьезно. До меня Сеченов, а теперь я более четверти века борюсь за истинную физиологию, без всякой психоло¬гии, а Леонтович — человек большого исследовательского дара — работает у Дурова в области какой-то зоопсихологии. Обидел меня Александр Васильевич, весьма обидел. Так ему и скажите. Я увидел, что попал в неприятное положение, и хотел было начать рассказывать Ивану Петровичу, что привело нас, А. В. Леонтовича, меня и других специалистов, к работе в Зоопсихологической лаборатории, но Павлов снова заговорил: — По первой просьбе Александра Васильевича — отказ, категорический отказ. Это насчет поддержки командировки известного вам молодого человека за границу. Ученые, да еще талантливые, как пишет Леонтович, России нужны. Нечего ездить по заграницам. А вторую просьбу — показать мою лабораторию — выполню с удовольствием, сам все покажу и расскажу. С необычайной живостью он встал и направился к дверям, пригласив меня выйти первым. Я немного задержался и хотел уступить ему дорогу, но Павлов взял меня за локоть и подтолкнул. — Вы, молодой человек, наш гость и будете входить и выходить первым... Это был приказ, и я уже больше не задерживался у дверей... Начался обход основных лабораторий. Во всех лабораториях на больших столах стояли деревянные станки, в станках — собаки, по большей части овчарки, но были и дворняжки, и собаки других пород. Всюду пахло псиной. Издалека доносился жалобный слабый вой, видимо, из операционной. Где-то скулил щенок... Иван Петрович оказался любезнейшим и предупредительным хозяином, он, можно сказать, у каждой установки читал мне лекцию, и не только читал, но иногда как бы вскользь проверял мои знания. — Ах да, напомните мне, как это явление трактует Шеррингтон? Услышав от меня ответ, Иван Петрович воскликнул: — Совершенно верно! Но в этом-то я с ним и не согласен!.. Легко понять, почему правда на моей стороне. Вот взгляните на эту запись. Табличка состояла из двух колонок — время в минутах и число капель слюны. В работе поджелудочных желез поражает их закономерность, неизменно повторяющаяся от опыта к опыту. Собакам дают мясо, хлеб и молоко. Каждое пищевое вещество способствует выделению совершенно определенного количества желудочного сока, и кривые, характеризующие это выделение, похожи одна на другую. Эти кривые изображают колебания «переваривающей силы» по часам. Самой высокой переваривающей силой отличается желудочный сок, отделяющийся при даче хлеба. Затем идет сок, выделяющийся при даче мяса, и, наконец, при даче молока переваривающая сила сока оказывается наименьшей. В следующей лаборатории ставился опыт, в связи с которым И. П. Павлов упомянул о Кенноне и поинтересовался моим знанием трудов его американского коллеги. Так как мой ответ понравился ему, он сказал: — Вы биофизик, так вас рекомендует Леонтович, а знакомы с физиологической литературой. Это хорошо. — Биофизик должен владеть не только физиологией в полном объеме, но и еще многим другим. — Ну, это почти невозможно,— возразил в сердцах Павлов. — Приходится,— спокойно ответил я. С особым удовольствием Павлов показывал мне свое детище — башню молчания и всю ее остроумную технику. Двойная дверь, как в банковских сейфах, с тамбуром вела в изолированное от внешних звуков и света помещение для подопытных животных — абсолютно темное и абсолютно тихое. Однако там могли раздаваться различные звуки и вспыхивать различный свет, но только по воле экспериментатора. Число же вытекающих из слюнной железы капель регистрировалось автоматически. В одной из лабораторий И. П. Павлов познакомил меня со своим помощником — профессором П. С. Купаловым4, в другой-— с Н. А. Подкопаевым. В самом конце обхода я пожал руку профессору Г. П. Зеленому. В учении И. П. Павлова меня всегда поражали два явления: необычайный примитивизм эксперимента и возможность именно с помощью этого примитивизма увидеть насквозь бездну человеческой психики и установить основные принципы ее работы. С одной стороны, такое-то число капель слюны за такое-то число минут и с другой — краеугольные камни физиологии нервной деятельности. Аналог Павлову в физикохимии — Михаил Фарадей5, обосновавший электродинамику с помощью кусочков железа, проволоки и магнита. Оба, конечно, гении, без всяких оговорок, проникшие в природу вещей с помощью по-детски наивных способов. В этом их величие и бессмертие. И вот сейчас этот великан науки быстрыми шагами обходит со мной лаборатории и любезнейшим образом, по-европейски подробно рассказывает о своих экспериментах. Тут — все его, это его дом, идеи, опыты, люди-помощники, тщательнейшим образом подсчитывающие число капель собачьей слюны,— словом, его вотчина, его собственное дело, а не навязанное ему. Казенщины — ни на грош. По тону объяснений он не допускает, что в этом доме могут быть посторонние мысли, ибо здесь все сделано им, продумано им, все результаты — его. Властная рука хозяина во всем. Помощники с видными именами — только его alter ego. И, несмотря на этот монополизм, к Ивану Петровичу идут и работают с ним. Однако некоторые не выдерживают его фельдмаршальского жезла, сбегают. Его слово свято, как приказ командарма. И никаких возражений — так сказал Иван Петрович Павлов. Натура жесткая... Фарадей был мягкий, нежный, милый человек. И. П. Павлов — эгоист: все во имя науки, хотя бы и во вред себе. Десятки лет он и его помощники считают капли слюны, ведут споры, обсуждения, и не только в лаборатории, но и у Павлова на дому, на его «средах». Железная логика побеждает все. Капли слюны и логика — вот два прибора, открывающие новый мир высшей нервной деятельности. Кто может тягаться с Иваном Петровичем? Физиология всех стран склонила перед ним свои знамена. На всех континентах земного шара знают имя Павлова, знают даже дети, знают его портрет — человека с белой бородой, хитрого и «умнющего» русского мужика. Однако Павлов галантен, одет по-европейски, предупредителен, но неистов. Надо было видеть, как сверкнули его глаза, когда я чего-то не понял в его объяснениях. — Это слишком просто, чтобы не понять!..— строго сказал он и снова повторил свое объяснение опыта. Я должен был согласиться с его трактовкой, железная логика руководила им, но иногда дело заключалось не только в логике. Суть вещей имеет свою собственную логику, не вполне похожую на человеческую, и человеку приходится идти на компромисс. Иван Петрович этого знать не хотел. Он принес науке в дар самого себя и считал, что различных точек зрения не может существовать. Сейчас важно было одно — число капель слюны, время, раздражитель, реакция. Все прочее — потом, об этом прочем сейчас — ни полслова, никаких фантазий, только — предельно четкий, предельно простой эксперимент... и железная логика, логика доквантовомеха-нической эры, о которой он сам мечтал. Наконец осмотр лабораторий был закончен, и мы вернулись в его кабинет. Со стены смотрел принц Ольденбургский. — Ну как,— спросил И. П. Павлов,— убедительно? Я был так преисполнен впечатлений от захватывающих дух проблем, которые тут решались, что не знал, что говорить, и откровенно признался: — Не спрашивайте, Иван Петрович, сейчас ничего. Я должен все увиденное переварить, продумать, обсудить наедине с самим собой. Единственно могу сказать, что я потрясен, и потому считайте, что я потерял дар речи. Мы сидели и смотрели друг на друга: он — со строгой улыбкой, я — усталый и растерянный. И вдруг я решился: будь что будет — скажу ему о Циолковском, а о своем деле, об ионизации, решил умолчать. И я начал: — Разрешите, Иван Петрович, еще на пять — десять минут воспользоваться вашей любезностью. — Пожалуйста, слушаю вас. — Я из Калуги. Там живут мои родители, и я часто там бываю. Там же живет Константин Эдуардович Циолковский, и я имею от него поручение к вам. И. П. Павлов нахмурил брови: — Циолковский? Припоминаю: это изобретатель в области воздухоплавания. Кажется, так? Подробностей не знаю. Так что же, он интересуется моими работами? — Да, очень, но мне страшно вам сказать о причине его интереса. — Говорите... — Видите ли, Иван Петрович, сейчас техника и у нас и на Западе занята проблемой космических полетов с помощью огромных ракет. Конечно, еще понадобится лет пятьдесят для решения всех технических вопросов, но появились и физиологические вопросы: как влияет на организм чрезмерное ускорение — ведь ракета должна будет развивать скорость от 11 до 16 км в секунду — и затем явление невесомости или отсутствие гравитации. Циолковский считает, что эти явления пора уже изучать, чтобы физиология могла дать ответ, вредны ли человеку эти явления,— тогда техника разработает меры предупреждения. Циолковский просил меня узнать у вас, что вы об этом думаете... — Ровно ничего,— отрезал И. П. Павлов.— Не думал и не могу думать, ибо этими вопросами я не интересовался. Не очень ли спешит Циолковский с полетами на другие планеты? Хочется задать ему встречный вопрос: надо ли это человеку вообще? Что, ему плохо живется на Земле, что он думает о небе? Допустим, что и я недоволен своей жизнью, но я не мечтаю улететь с Земли, ибо не жду в небе особых благ. Возможно, что это будет интересно, даже увлекательно, но не обязательно. Надо, по моему разумению, стремиться к коренному улучшению человеческих отношений на Земле. Все это является первейшей задачей любого человека. А что мы видим? Политические деятели ставят широкие эксперименты, но пока что для меня их результаты неубедительны. Правда, прошло очень мало времени, для истории — это секунда, вот вы-то увидите, что будет через четверть века... Но ясно мне одно: им, нашим властителям, надо помогать, иначе у них ничего не выйдет, ровно ничего. Поэтому-то я категорически протестую против обезглавливания России: сейчас каждый ученый должен быть на своем посту и помогать им, большевикам. Иначе — хаос, анархия, глад и моровая язва. Я не большевик и не разделяю их программы. Что они задумали — по-моему, слишком рано: еще человек не созрел для коммунизма... Но уж если на то пошло, если двести миллионов человеческих жизней втянуто в эту опасную игру, то разум требует одного — надо им помогать, надо искоренять межживотные отношения, которые выпирают у нас наружу всюду и везде. Просветительская деятельность сейчас является обязательной для каждого русского интеллигента, и особенно для каждого ученого. Я, несмотря на свой возраст, несу тяготы науки, и не только во имя науки, но и для того, чтобы прославить Россию, хотя бы и большевистскую, чтобы нас признали во всем мире, а не считали дикарями, поправшими все свойственное до сих пор человеку. Многие думают, что большевики покупают Павлова,— не верьте этому. Павлов не продается, но Павлов пришел к логическому выводу: надо помогать большевикам во всем хорошем, что у них есть. А у них есть такие замечательные вещи, которые и не снились там, за границей. Кто знает, может быть, это и есть «свет с Востока», который предвидели прошлые поколения. Все это дело рук русских людей, хотя среди них много иноверцев, евреев. Но это тонкая прослойка. В основании большевизма лежит потребность русского духа к совершенству, справедливости, добру, честности, великой человечности. Карл Маркс создал эту систему, но русский дух ее перевоплотил по-своему. Маркс был еврей, но и Христос — тоже еврей. Большевизм в своем конечном счете многограннее и совершеннее христианства, но этого надо еще ждать -—десятилетия, полвека, не меньше. Передайте, пожалуйста, Леонтовичу эту мою точку зрения, чтобы он понял, что я отказываю в его первой просьбе не из-за упрямства, а из принципиальных соображений. Прошу вас также понять меня и не считать, что я боюсь чего-то, боюсь большевиков. Нет, в моем возрасте уже ничто не страшно, но я следую своим убеждениям, и только. Я был потрясен словами Павлова: они не имели ничего общего с тем, что о нем говорили. Его политическое credo было неожиданным для меня — все его считали чуть ли не контрреволюционером, а он оказался почти что коммунист, и во всяком случае несравненно дальновиднее многих русских интеллигентов, которые шипели на Октябрьскую революцию, саботировали и показывали кукиш в кармане. — Ну а что касается вопросов вашего калужского знакомого,— продолжал после небольшой паузы Иван Петрович,— то я на них никакого ответа дать не могу, ибо не знаю их сути. Если вам не трудно, прошу вас, расскажите, в чем дело. — С большим удовольствием,— ответил я.— Циолковского волнуют две основные проблемы: как человек будет переносить чрезвычайное ускорение при движении ракетного снаряда и явление неве¬сомости после выхода в Космос. Как эти физические факторы будут влиять на физиологические функции человеческого организма, справится ли с ними человек и какие меры защиты следует изобрести, чтобы их нивелировать? Разрешите, Иван Петрович, дать предварительные сведения, необходимые для понимания всего последующего. Все тела на Земле обладают определенным весом. Если бы поверхность Земли не удерживала их, они упали бы к центру Земли с ускорением, равным 9,81 метра в секунду. Значение величины ускорения определяется силой тяготения и обозначается буквой g. Допустим, что ракетный снаряд Циолковского поднимается вертикально с ускорением 9,81 метра в секунду. Тогда наш вес удваивается, так как мы подвергаемся действию силы, равной 2g. Одно g затрачивается на то, чтобы предохранить нас от падения, другое g идет на ускорение нашего подъема. В ракете Циолковского, которая должна выйти за пределы земного тяготения, число g должно будет возрасти в несколько раз. Как будет человек чувствовать себя в этих условиях, никто точно не знает, и никаких экспериментов, кажется, никто не производил. Иван Петрович положил ногу на ногу и слегка крякнул — то ли от нетерпения, то ли досадуя, что даром тратит время на выслушивание неинтересных вещей. Но я был безжалостен и продолжал: — Второй вопрос — это явление невесомости. Как только снаряд Циолковского прекратит полет с ускорением и начнется равномерное движение, человек будет испытывать явление невесомости, т. е. ощущение полной потери веса. Он совсем потеряет свой вес: будет летать по воздуху внутри своего космического корабля во всех направлениях. Малейший толчок о какой-либо предмет — и его отбросит в сторону. Какими физиологическими процессами будет сопровождаться явление невесомости — совершенно неизвестно. Сможет ли человек выполнять свои обычные физиологические функции или не сможет — вот вопрос. Этот вопрос важен еще и потому, что если явления чрезвычайного ускорения займут всего-навсего несколько минут, то невесомость будет сопутствовать человеку дни, месяцы и годы его полета к другим планетам, в другие солнечные миры. По первому вопросу известно, что авиаторы, во время мировой войны совершавшие очень крутые развороты на значительных скоростях, ощущали кратковременное затмение сознания. Допустимо, что кровь при таких ускорениях становится более тяжелой и сердце не может ее подавать в полной мере до уровня мозга. Легко рассчитать, что нормальное кровяное давление молодого человека поддерживает столб крови высотой около 1,7—1,9 метра; при утяжелении крови в з раза сердце может подать кровь на высоту, равную только около 0,6 метра. Действительно, авиаторы при крутых разворотах на больших скоростях замечали значительное утяжеление рук и ног. Но эти явления длились секунду или даже доли секунды. При космических полетах чрезмерные ускорения могут иметь длительность, равную нескольким минутам. Циолковский считает, что автоматика здесь может сыграть важную роль, освободив человека на несколько минут от управления аппаратурой. Но остается нерешенным вопрос о том, насколько это кратковременное увеличение тяжести пройдет бесследно и не вызовет ли дальнейших и существенных патологических последствий в кровяном русле, органах, тканях, в мозгу. По вопросу о невесомости почти ничего достойного внимания не известно. Невесомость получена теоретически, и ее существование в космических кораблях доказано неопровержимо. Должен, однако, оговориться, что явление невесомости не связано с полем тяготения и может быть смоделировано при падении тела вниз. Многие до сих пор допускают, будто вес тела при свободном полете в космическом пространстве зависит от его местонахождения относительно той или иной планеты. Это неверно. На этом я закончил свою речь. Иван Петрович слушал внимательно, не прерывая, лицо его выражало большую сосредоточенность. — Что я могу ответить на вопрос Циолковского или посоветовать ему? Мне думается, следует изобрести способы получения в земных или даже в лабораторных условиях этих двух физических явлений, т. е. создать модели чрезмерного ускорения и невесомости. Первое, мне думается, осуществить нетрудно при помощи огромной центробежной машины, подобной центрифуге. Ведь в центрифугах ускоряется оседание частиц только за счет увеличения их веса. Следовательно, этот вопрос даже для техники сегодняшнего дня не является чем-то недоступным. А вот как получить невесомость в лабораторных условиях — сразу не сообразишь. Пусть подскажут физики. Поскольку, как вы говорите, явление невесомости не зависит от поля тяготения, постольку ее можно получить если не в лаборатории, то на самолете, при специальных его виражах. Но на этом мои знания кончаются. А вот что касается физиологических опытов, то сперва надо справиться с физическими задачами, а на это уйдет немало времени. Как физиолог я считал бы, что основное внимание следует обратить на реакции тех органов, которые фиксируют изменение силы тяжести, например органов равновесия внутреннего уха. Тут Иван Петрович, приняв позу заправского лектора, продолжал: — Аппарат равновесия внутреннего уха, как вы знаете, находится в черепной коробке. Наружное ухо состоит из ушной раковины и трубки, идущей к мембране — барабанной перепонке, которая колеблется под влиянием звуковых волн. За мембраной находится среднее ухо, заполненное воздухом и маленькими косточками, передающими звук к внутреннему уху. Оно представляет собой полость, заполненную жидкостью, в которой помещается классификатор, распределяющий звуки различной высоты, и, кроме того, сосредоточены органы равновесия двух видов. Вы, конечно, знаете,— продолжал он,— что аппараты равновесия одного вида состоят из трех полукружных каналов, каждый из которых находится в различных плоскостях. Жидкость, заполняющая каналы, перемещается в них в результате угловых ускорений. Таким образом достигается фиксация изменений скорости вращения тела в любой плоскости. Линейные же ускорения, или, иначе, изменения скорости прямолинейного движения, фиксируются аппаратами другого вида — отолитовыми органами, которые реагируют на направления гравитационного поля. Ушные камни, находящиеся в слизи, смещаются на определенные расстояния под влиянием собственного веса или вследствие линейных ускорений. Данное смещение натягивает волоски, влияя тем самым на волосовые клетки. Нервные волокна, расположенные между этими клетками, передают соответствующие сигналы в мозг. Естественно, что явление невесомости должно отражаться на функции отолитового прибора, но как и что последует за этим — необходимо еще экспериментально выяснить. Таким образом, отвечая на ваш вопрос, я могу сказать, что физиологии потребуется некоторое усилие, прежде чем данная проблема будет разрешена. После минутного размышления он сказал: — Все, о чем вы говорили, конечно, интересно и важно для науки. Не думайте, что мне как физиологу чужды другие интересы и увлечения. Ничуть не чужды. Но область, о которой мы говорили сегодня с вами, нова, и я предполагал, что она является пока что предметом фантастических романов; но, оказывается, я ошибся. Эта область уже вошла в орбиту науки. Следующее поколение физиологов и врачей займется этими вопросами вплотную и затмит нас своими познаниями и открытиями. Павлов поднялся с кресла. Это значило, что аудиенция окончена. Я стоял перед ним в почтительной позе. — Прошу вас, передайте мой поклон Леонтовичу, а также и Циолковскому, хотя я не имею удовольствия его знать, но он вспомнил обо мне, и я благодарю его за внимание. Когда будете в следующий раз в Ленинграде, заходите как знакомый. Приходите на мои «среды»... Буду вам рад. Мы пожали друг другу руки, и я удалился, стараясь максимально осторожно и беззвучно закрыть за собой дверь. Опять собачьи запахи обдали меня. Служитель, повстречавшийся мне на лестнице, вел на поводке двух собак. Одна из них прихрамывала. Опыты. Опыты. Я был возбужден, щеки горели, руки были слегка влажны. «Как лягушка»,— подумал я. Яркое солнце светило над Ленинградом. Опять на пути стоял памятник собаке работы И. Беспалова. На этот раз я остановился и прочел надпись: «Пусть собака, помощник и друг человека с доисторических времен, приносится в жертву науке, но наше достоинство обязывает нас, чтобы это происхо¬дило непременно и всегда без ненужного мучительства. И. Павлов». Надпись была справедлива, и я не раз вспоминал ее, когда сталкивался с прирожденными садистами из научной братии, пренебрегавшими обезболивающими средствами. Павлов терпеть не мог зоотехника Б. М. Завадовского за его крайнюю жестокость, за его предложение «вивисекции без наркоза». «У него звериные инстинкты»,— говорил позже Иван Петрович, и это мнение академика Павлова полностью оправдалось. Впоследствии мне пришлось еще трижды встречаться с Иваном Петровичем Павловым и однажды даже вызвать его неудовольствие, когда я предложил математическую обработку полученных им в опыте кривых. Мне казалось, что математическое выражение этих кривых позволит еще глубже проникнуть в существо вопроса. Но Павлов вознегодовал: — Какая там математика! При чем тут математика? Наша наука еще молокосос, а вы говорите о математике! Я не знал, куда мне деваться, хоть проваливайся сквозь землю, однако не так просто сдался. Я еще возражал Ивану Петровичу: — Ведь вы, Иван Петрович, сами недавно писали о том, что «придет время — пусть отдаленное...». — Да ведь это относится к будущим поколениям. Я же писал «придет время», а не теперь,— уже спокойнее ответил Павлов. — А если постепенно... — Нет, еще рано,— ответил он и широко улыбнулся.— Еще рано, мы еще младенцы. Но принципиально я не против математики, только вы, биофизики, весьма спешите. Смотрите, чтобы не оказаться в смешном положении. Я потупил глаза, и Иван Петрович, видимо, подумал: «Я его убедил». Я же думал как раз наоборот. И все-таки Иван Петрович был, пожалуй, самый своеобразный человек, с которым мне приходилось сталкиваться в жизни. И не потому, что он большую часть жизни посвятил каплям слюны и грандиозным выводам из них, что он был знаменит и всем известен, и не потому, что в свое время в течение тридцати лет из него пытались делать «икону» вроде иконы Иоанна Богослова или Николая Мирликийского, и не потому, что тысячи «ученых» и сотни «академиков» молитвенно, с дрожью в голосе говорили или вспоминали о нем,— все эти гнусные приемы меня ничуть не трогали и даже не интересовали, я с некоторым омерзением проходил мимо тех нищих духом, которые, следуя бюрократическому приказу, придумали после смерти Ивана Петровича во много раз больше легенд о нем, чем их было создано при его жизни. Я с негодованием отвергал все те небылицы, которые его бледные и недостойные последователи в угоду культу личности создавали об И. П. Павлове в пред- и послевоенное время. Меня тошнило от всей этой официальной чепухи, этих самоуничижений, самоумалений, которые выпирали, подобно злокачественной опухоли, из медицинских и академических журналов тех проклятых лет. И тем не менее Иван Петрович был замечательнейшим ученым и человеком, и его имя не могли унизить те, кто этого больше всего хотел: обожествление Павлова было ударом по его престижу, ибо он был и без того так велик, что не нуждался в этом отвратительном акте, принижающем истинное достоинство человека. У И. П. Павлова, как и у каждого человека, были ошибки, увлечения и преувеличения. Но и они заслуживают того, чтобы быть изученными. Научные исследования и сама жизнь вносят исправления в концепции Сеченова—Павлова, и исправления весьма значительные, но у нас об этом пока не принято открыто говорить! Надо ждать полстолетия, чтобы об этом можно было сказать открыто, не боясь, что тебя проработают в соответствующей организации... А пока можно шептаться... Да разве так поступают с истинной наукой! Крупные деятели боятся утратить свое академическое кресло, мелкие— боятся его не получить. Все молчат. А собачьи слюни — это все же не высокая интеллектуальная деятельность человека, которую в наши дни хотят принизить еще кибернетикой. Из этой «психической эпидемии» ничего не выйдет, кроме очередного конфуза... Невольно вспоминаются слова одного знаменитого французского писателя: «Мы не знаем этого, ни всего остального». Автоматика — это благородное дело техники, но не более того. Надо же научиться наконец думать и не злословить о человеческом мозге. И. П. Павлов гениален в глубине своего учения, а в том, что не смог проникнуть в «душу» живых существ не повинен, как не повинен в «научных» грехах своих фанатичных адептов.

 

Вход

Баннер