Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Марка Циолковский 1964 г
Марка Циолковский 1964 г


Конверт с маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Пропавшая грамота PDF Печать E-mail

Не слышали такого дива на свете, чтобы

гетманскую грамоту утащил черт?

Н. В. Гоголь

О некоторых предметах и событиях Константин Эдуардович не любил говорить. То ли это были неприятные воспоминания, то ли из присущей ему скромности он считал необходимым молчать или отвечал улыбкой на вопрос. Обычно в таком случае он предлагал прочесть небольшой отрывок из сочинения профессора Франсэ «Философия естествознания». — Вот послушайте,— говорил он.— «Среди ученых существует вырождающаяся в клир, нетерпимая, придерживающаяся тенденции, научная материя, и всякий новатор в науке встречает с ее стороны ненависть и всевозможные интриги. Борьба при этом ведется такими низкими и неразборчивыми средствами, что только исключительные натуры отваживаются выступать на эту борьбу и не пугаются всей ее непривлекательности». Разве не верно? В этих словах мысль выражена с предельной точностью...— подтверждал Константин Эдуардович. Не любил он говорить и о знаменитом ученом, профессоре Николае Егоровиче Жуковском1. И тем не менее по ряду замечаний и из нескольких вскользь брошенных слов для меня было ясно, что между К. Э. Циолковским и Н. Е. Жуковским в свое время были разногласия, причины которых могут быть в дальнейшем выяснены путем тщательного изучения архивов обоих ученых и некоторых их современников. Возможно, что по архивным материалам удастся восстановить, в чем заключались эти разногласия, их причины и последствия. А может быть, и не удастся... Поэтому представляют интерес даже те малые крохи, которые остались у меня в памяти и в моих беглых записях о встречах и разговорах с Константином Эдуардовичем. Действительно, в долгие годы моего общения с К. Э. Циолковским я мог составить себе более или менее ясное представление о том, кто, кого и чем обидел. Для меня было несомненно, что Константин Эдуардович считал себя обиженным и даже более того, но всего не рассказывал мне: дескать, догадывайтесь сами, Александр Леонидович. Это — противное дело. — Нет худа без добра,— говорил он, улыбаясь.— По крайней мере с тех пор я ввел себе правило писать сразу в двух или даже трех экземплярах, чтобы один или два экземпляра рукописи оставались у меня и, таким образом, не пропали бы. А то ведь всякое бывает. Через некоторое время Константин Эдуардович, рассказывая о своих работах по сопротивлению воздуха, сказал с явной досадой: «Послал я одному большому ученому в Москву рукопись с рядом новых по тому времени соображений, а рукопись — возьми да и пропади. Черновая же рукопись тоже куда-то запропастилась. Так и погибли мои расчеты. Писал несколько раз в Москву, но ответа не получил... Досадно. Как все это расценить — не знаю. Большой ученый, и для чего ему все это надо? Ведь я-то решительно ни на что не претендовал, даже на степень доктора. А работа была такова, что за нее можно было бы и в члены-корреспонденты Академии наук попасть. Да только все это ни к чему...» Ответ на недоуменные вопросы эти, связанные с пропажей рукописи, как будто находим в Приложении ко II тому академического издания, составленного биографом К. Э. Циолковского инженером Б. Н. Воробьевым. Вот что по этому поводу пишет Воробьев: «С этого года (1908.— А. Ч.) Циолковский начинает практиковать копирование своих рукописей. Для этой цели он клал на фанерку или на кусок плотного картона листы писчей бумаги, переложенные копировальной бумагой, и писал карандашом, полу¬чая таким способом сразу 3-4 копии своих работ. Но писать таким образом на письменном столе было неудобно, и он стал писать, сидя в кресле и положив дощечку с листами рукописи на колени. Эту манеру письма он сохранил до конца жизни. Поводом, вынудившим Циолковского обеспечивать себя копиями своих статей, притом наиболее экономным способом (машинопись была тогда ему недоступна), послужила пропажа его большой рукописи «Отчет об опытах по сопротивлению воздуха (1900—1902) Российской Академии наук», которую он послал через профессора Сперанского профессору Н.Е. Жуковскому в Москву. В процессе этой передачи имевшаяся у Циолковского в единственном экземпляре рукопись затерялась, и Циолковский, несмотря на все старания и помощь друзей, так до конца жизни и не смог получить ее обратно и опубликовать. Этот печальный случай и привел его к решению — отныне писать «под копирку», хотя это и требовало больших усилий, чем обычный процесс писания чернилами и карандашом на письменном столе. Только при советской власти, примерно с 1922 года, Циолковский смог отдавать перепечатывать на машинке свои рукописи, но писать продолжал на дощечке, держа ее на коленях». Пропажу рукописи К. Э. Циолковского «Отчет об опытах по сопротивлению воздуха» Б. Н. Воробьев связывает с именем проф. Н. Е. Жуковского. Зачем проф. Н. Е. Жуковский желал сохранить рукопись К.Э. Циолковского у себя навсегда: хотел ли он эту рукопись уничтожить или, наоборот, издать и после опубликования хлопотать о присвоении Константину Эдуардовичу ученой степени или премии? Но ничего подобного не произошло. Рукопись пропала, как в воду канула, и не была найдена, несмотря на многочисленные попытки ее отыскать, предпринятые автором. Узелок взаимоотношений между К. Э. Циолковским и проф. Н.Е. Жуковским в свете этих данных затягивается туго. По необоснованным, вздорным по сути причинам безумие затопило разум большого ученого. В это безумие умного человека надо было бы внести долю разума, но этого, к сожалению, не случилось. Исходя из, казалось бы, еще недостаточных данных можно уже попытаться нарисовать более или менее достоверную картину взаимоотношений между этими двумя учеными. Эта картина не вызывает у зрителей приятных эмоций. Великий специалист во вопросам аэродинамики был, по-видимому, человеком завистливым и с некоторыми недостатками. Он не хотел признавать в К.Э. Циолковском ученого и тем более воздухоплавателя. Разногласие началось с того, что еще в 1898 году К. Э. Циолковский создал первую в России аэродинамическую трубу и произвел с ее помощью ряд классических опытов, а аэродинамическая труба, как известно, дала возможность выяснить законы аэродинамики, на которых было основано конструирование будущих винтовых самолетов. Только через пять лет проф. Н. Е. Жуковский повторил по сути дела опыты К. Э. Циолковского в большем масштабе и никак, видимо, не мог простить Константину Эдуардовичу, что исследования прославленного теоретика привели к результатам, которые уже были получены К. Э. Циолковским. Это, видимо, сердило знаменитого ученого, и он вознегодовал. Были приняты все меры к тому, чтобы исследование К. Э. Циолковского не опубликовывалось. Эти экстренные меры привели к желательным результатам. Петербургская Академия наук положила «Отчет» в свой архив, и тем самым результаты К. Э. Циолковского были прочно погребены на многие десятилетия. Копия «Отчета», оказавшаяся в руках проф. Н. Е. Жуковского, была им крепко-накрепко запрятана или уничтожена. Ведь прямодушный Константин Эдуардович не мог даже тогда допустить, что знаменитый ученый может поступить таким образом, и послал по его устной просьбе второй, и последний, экземпляр «Отчета», прося об отзыве. Отзыва не последовало, а началась компрометация. Имя К. Э. Циолковского было помещено в «проскрипционный» список, он был объявлен вне закона, и вокруг него был организован заговор молчания. В примечаниях к I тому академического издания Трудов К.Э. Циолковского (1951) мы читаем: «К. Э. Циолковский впервые осуществил, таким образом, выравнивание потока в аэродинамической трубе при помощи решетки, состоящей из ориентируемых перегородок. К. Э. Циолковский впервые устанавливает здесь факт возрастания сопротивления пластинки при наличии в ней вырезов... Ему принадлежит первое экспериментальное исследование удобообтекаемых тел вращения и установление зависимости сопротивления этих тел от их продолговатости— удлинения, размера, скорости движения и других параметров. К. Э. Циолковскому принадлежит не только первое по времени теоретическое исследование влияния продолговатостей (удлинения) на аэродинамические силы, действующие на него, но и первое детальное исследование влияния продолговатости опытным путем... К. Э. Циолковским здесь впервые изложены некоторые элементы аэродинамического расчета самолета... Опыты К. Э. Циолковского с цилиндрами большой длины (до 1 м), расположенными осью вдоль потока, дали ему возможность значительно дополнить зависимости, выведенные им ранее (в работе «Давление воздуха на поверхности, введенные в искусственный поток»), и установить основные законы турбулентного трения» (Б. Н. Воробьев). Машина, пущенная в ход с тех времен, точнее, с самого начала этого века, машина, закрывающая рты, постепенно набирала силу, чтобы ко времени «общего смятения», к войне 1914 года, до предела приглушить голос Константина Эдуардовича. Незримая борьба с К. Э. Циолковским продолжалась. Вот что об этом пишет Константин Эдуардович: «В 1914 году весной (до войны) меня пригласили в Петербург на воздухоплавательный съезд. Я взял с собой ящик моделей своего дирижабля в два метра длиной и поехал. Сопровождал меня мой друг Каннинг. На съезде делал доклад с помощью этих моделей и диапозитивов. Проф. Жуковский был оппонентом и не одобрил проекта. Студенты же, осматривая мою выставку, говорили, что только по моделям они ясно представили себе новый тип дирижабля. По их словам, мои книги этого им не давали. Вот как трудно усваивается все новое» (Циолковский К. Э. Моя жизнь и работа. М., 1938. С. 41). Н. Е. Жуковский не хотел признавать за К. Э. Циолковским каких-либо заслуг. «Теперь, с высоты нашей советской техники,— пишет по этому поводу инженер А. В. Ассонов,— странно читать отзыв профессора Жуковского о ржавлении, о непрочности пайки оловом, о затруднительности сварки тонких листов и прочих затруднениях при постройке металлического аэростата». Очевидец этого дела, инженер А. В. Ассонов, в 1939 году писал: «Все результаты этих опытов были написаны и вычерчены на полных листах писчей бумаги и представляли объемистую, сшитую Константином Эдуардовичем тетрадь. Этот единственный экземпляр Константин Эдуардович послал проф. Жуковскому, который не возвратил ее, а передал проф. Станкевичу, и все мои попытки тогда найти ее не имели успеха. Константин Эдуардович очень волновался из-за этого, и часто обсуждался вопрос, как вернуть рукопись». Таково свидетельство очевидца, принимавшего непосредственное участие в поисках «пропавшей грамоты». Отчет К. Э. Циолковского Российской Академии наук об опытах по сопротивлению воздуха, проведенных на средства Академии в 1900-1901 годах, был опубликован впервые ровно через 50 лет. Это знаменательно! Классическая работа великого ученого лежала под сукном полвека. Второй экземпляр этой рукописи был послан Н.Е. Жуковскому через 7 лет после представления его Академии наук, а именно 21 марта 1908 года, и также превратился в «пропавшую грамоту». Особенно старался отмежеваться впоследствии профессор Н. Е. Жуковский от оценки одной из работ К. Э. Циолковского, данной в письме, направленном проф. А. Г. Столетову, а именно: «Сочинение (Циолковский К. Э. К вопросу о летании посредством крыльев. Калуга, 1890—1891 гг.) г. Циолковского производит приятное впечатление, так как автор, пользуясь малыми средствами анализа и дешевыми экспериментами, пришел по большей части к верным результатам. Оригинальная метода исследования, рассуждения и остроумные опыты автора не лишены интереса и, во всяком случае, характеризуют его как талантливого исследователя... Рассуждения автора применительно к летанию птиц и насекомых верны и вполне совпадают с современными воззрениями на этот предмет»2. «Впоследствии,— пишет об этом отзыве К. Э. Циолковский,— Императорское техническое общество в лице Г. Федорова нашло в моей статье лишь «математические упражнения». Не знаю, как согласовать эти два мнения?» Отзыв проф. Н. Е. Жуковского был вскоре им же аннулирован. Во-первых, Н. Е. Жуковский через третьих лиц просил Константина Эдуардовича о возвращении ему листочка бумаги с его отзывом, предлагал за него деньги в сумме 25 рублей, во-вторых, Н. Е. Жуковский просил третьих лиц взять у К. Э. Циолковского этот отзыв якобы для снятия копии и таким образом вернуть этот отзыв Н. Е. Жуковскому и, в-третьих, в крайнем случае изъять этот отзыв путем отвлечения внимания К. Э. Циолковского в другую сторону. Константин Эдуардович рассказывал мне следующее: — Незадолго до мировой войны приходит ко мне какой-то человек, якобы интересующийся моими дирижаблями и якобы хотящий написать статью в газету или в журнал. Он просит показать ему отзывы о моих работах и настаивает на показе отзыва Жуковского. Я отыскиваю его и даю ему прочесть этот отзыв, он его читает, снимает копию и возвращает мне. Но после его ухода я не нахожу отзыва, а только свернутый листок белой бумаги. «Увы,— пишет К. Э. Циолковский,— наиболее компетентным членом Общества им. X. С. Леденцева проф. Н. Е. Жуковским было дано следующее заключение: «Осмотр присланной модели заставляет оценивать с технологической стороны предлагаемую постройку модели как пока еще малоразработанную идею»» {Циолковский К. Э. История моего дирижабля. Огонек, № 14 (158), 4 апр. 1926). Это было в 1914 году. Однако, как ни старался Н. Е. Жуковский уничтожить всякие, даже малейшие следы своего общения с К. Э. Циолковским, в Московском научно-мемориальном музее его имени (ул. Радио, 16) в витрине «К. Э. Циолковский» лежит фотокопия с части его рукописи, представляющей собою неопубликованную лекцию Н.Е. Жуковского «о летании», записанную в 1891 году самим Николаем Егоровичем: «Демонстрирую здесь перед вами закон косого удара с помощью одного простого прибора, изобретенного преподавателем Циолковским». Так обстояло дело в 1891 году, когда идеи К. Э. Циолковского не мешали Н. Е. Жуковскому. Но tempora mutantur, et nos mutamur in illis*. Это единственное упоминание о К. Э. Циолковском в сочинениях Н. Е. Жуковского, которое дошло до нашего времени, да еще в  подлинной рукописи «отца русской авиации». Это говорит о том, что Н.Е. Жуковский внимательно присматривался к Константину Эдуардовичу еще в те годы, когда последний только что начинал свою активную деятельность в области воздухоплавания. Сохранился также еще один документ, имеющий большую ценность скорее с психологической, чем с исторической, стороны. Это фотография участников Международного съезда воздухоплавателей, на которой проф. Н. Е. Жуковский и К. Э. Циолковский сидят рядом, а поодаль — великий князь Петр Николаевич — «покровитель воздухоплавания». Этот снимок был сделан на основании тщательного исследования, произведенного В. Б. Шавровым 18 августа 1904 года. И тем не менее... Мы знаем немало фотографий, на которых сняты в дружеской позе люди, впоследствии ставшие лютыми врагами... Конечно, эта фотография ровно ничего не значит и не говорит о каких-либо отношениях Н. Е. Жуковского к К. Э. Циолковскому. Просто люди разговаривали, идя сниматься, и, естественно, сели рядом. Но шли годы нашего знакомства, которое превратилось в искреннюю дружбу. Откровенность увеличивалась. Константин Эдуардович, когда ему приходилось все же касаться истории заговора молчания, говорил: — Больно и печально вспоминать отношение ко мне профессора Николая Егоровича Жуковского. Я долгие годы не мог даже допустить мысли о том, что такой знаменитый ученый, ученый с европейским именем, может завидовать бедному школьному учителю, перебивающемуся с хлеба на воду и не имеющему за душой ни одного гроша про черный день! Какое скверное слово, какое скверное понятие... Да, я не допускал этого даже тогда, когда по воле Жуковского исчезли все экземпляры моей рукописи, его отзыв, его первоначальные признания за моей работой некоторой ценности. Чего же боялся знаменитый ученый? Я не мог быть ему конкурентом — ни в чем. Полуглухой, я не мог рассчитывать на занятие высокой должности, да я и не подходил к ней по своим внутренним качествам. У меня не было ни малейшего желания занимать высокую должность, я не имел диплома, да я и не справился бы никогда с высоким постом, с титанической работой. Я ничего не хотел от жизни, кроме возможности проводить мои работы и опубликовывать их результаты. Но и это мне не всегда удавалось, это стоило очень дорого, и даже помощь друзей не спасала положения, так как мои друзья были тружениками и не имели лишних денег. Следовательно, я не искал ничего такого, что могло бы хотя стороной задеть или умалить высокий авторитет профессора Жуковского, но отказаться от работы и признать себя неспособным к ней я не мог и не хотел. Наши пути в науке не перекрещивались и даже не соприкасались. У него была кафедра, огромное дело, сотни учеников, я же имел стол, стул и кусок черного хлеба. Больше ничего. Но я позволил себе организовать опыты с воздуходувкой и мастерить модели цельнометаллических дирижаблей. Некоторые идеи приходили мне в голову раньше, чем в ученую голову Жуковского,— вот и все. Это «раньше» и было моим смертным грехом! Как же я смел это делать! А! Как я смел! Моя воздуходувка и все опыты, которые я производил с ней, опередили на ряд лет аэродинамическую трубу Н. Е. Жуковского и Д. П. Рябушинского3, а выводы из их опытов совпали с результатами моих. Это уже было, оказывается, недопустимо. Теперь, по прошествии тридцати лет с лишком, все это кажется мелочью, но тогда это в глазах Николая Егоровича было тяжким преступлением с моей стороны, и я должен был уйти с дороги великого ученого. Не так поступил Д. П. Рябушинский, который не считал меня своим конкурентом. Это был очень богатый и вполне независимый человек. Вот как он печатно оценил мои труды. Слушайте: «Начало рационального изучения законов сопротивления воздуха знаменуется блестящими работами Циолковского». Грустно и больно думать о том, что даже крупнейшие люди обладают такими жалкими слабостями, которые обычно присущи людям мелким и никчемным. Неужели же высокий талант и убожество тут подают друг другу руку и действуют заодно? Не хочется верить этому. И я долгие годы действительно не верил, не допускал, отвергал предположения моих друзей. Я спорил даже с ними, и эти споры доходили чуть ли не до ссор. Только долгие годы могли убедить меня в том, что я все же был не прав и что профессор Жуковский одной из своих задач поставил искоренение моего имени из научной прессы путем заговора молчания. Печально и грустно думать об этом. В наше время многие авторы значительно приукрашивают некоторые события, происшедшие с К. Э. Циолковским. Преувеличивают роль Д. И. Менделеева, А. Г. Столетова или Н. Е. Жуковского. Фактически никто из них решительно никакой помощи — реальной помощи — Константину Эдуардовичу не оказал, не проявил даже хотя бы вежливого интереса к его работам, его опытам или теоретическим рассуждениям. Надо прямо сказать, без обиняков, не боясь набросить какую-либо тень на имена великих ученых, что до всего К. Э. Циолковский доходил сам, без всякой посторонней помощи, все делал своими руками, до глубокой старости издавал свои труды сам, тратя на это последние гроши или экономя на масле или хлебе. О К.Э. Циолковском написано столько всякой неправды, что будущий историк науки может потонуть в ней с головой. Зачем, например, к делу рождения или роста тех или иных идей и гипотез К. Э. Циолковского привлекать какие-либо имена, имена больших русских ученых, когда ясно, что эти имена тут ни при чем, что сам Константин Эдуардович о них никогда не говорил и никогда не благодарил их печатно за помощь, хотя он печатно благодарил своих популяризаторов, в том числе и автора этих строк, за общедоступное изложение его работ или за ничтожно малую помощь в работе. В этом отношении он скорее готов был преувеличить значение такой помощи, чем преуменьшить ее. Не будем же искажать действительность. Константин Эдуардович в своем жизнеописании сообщал: «Глухота делает мою биографию малоинтересной, ибо лишает меня общения с людьми, наблюдения и заимствования. Моя биография бедна лицами и столкновениями. Она исключительна. Это биография калеки». В статье «К. Э. Циолковский и советская власть» инженер Б. Н. Воробьев пишет: «В старой царской России он (К. Э. Циолковский.— А. Ч.) потерял надежду на осуществление своего дирижабля и ракеты, несмотря на то, что лучшие умы того времени — передовые ученые Д. И. Менделеев, Н. Е. Жуковский, А. Г. Столетов, акад. М. А. Рыкачев и др.— не только сочувствовали, но и старались оказать ему посильное содействие в его работах». Это утверждение не соответствует действительности: любезные ответы и любезные обещания — не есть помощь. Лучше сразу отказать человеку, чем годы поддерживать в нем ложную надежду и затем зло разочаровать его. Это стыдно и нехорошо. К. Э. Циолковскому не только никто не помогал из упомянутых лиц, но даже не было и намека на помощь, были только «любезные письма» и «неосуществленные обещания». Однажды в разговоре с Константином Эдуардовичем я поста¬вил ему вопрос ребром: — Вот недавно кто-то писал о том, что Д. И. Менделеев помогал вам. Так это или не так? — Нет, не так. Менделеев не потратил и десяти минут, чтобы помочь мне. — А профессор Столетов? — Со Столетовым обо мне говорил П. М. Голубицкий4, но он ничем не помог, хотя что-то собирался сделать, обещал, но ничего из этого не получилось, если не считать содействия при публикации одной-двух моих статей. — А профессор Жуковский? — продолжал спрашивать я. К. Э. Циолковский рассмеялся: — Если бы вы спросили меня о том, сколько он мне портил, то я, не задумываясь, мог бы вам ответить: всю жизнь, начиная с конца прошлого века, профессор Жуковский был наиболее сильный и умный мой соперник — он портил мне жизнь незаметно для меня и ничем не выдавая себя. Профессор Жуковский был не только крупнейшим специалистом в области воздухоплавания, но и крупнейшим врагом Циолковского. Этим он тоже будет знаменит. Он хорошо обосновал не только теорию гидравлического удара, но и практику удара по личности Циолковского. — Это для меня ясно и без ваших слов,— ответил я,— а что вы скажете о Рыкачеве5? — О, это был милейший и в высшей степени порядочный человек, но, увы, кроме одного-двух писем ко мне, он ничем не выделился среди других моих корреспондентов. Правда, не без его участия Академия наук в свое время выделила мне для производства ответственных опытов 470 рублей. Вот ведь всю жизнь я с благодарностью помню об этом благодеянии. Всю жизнь. Неверно также и другое утверждение инженера Б. Н. Воробьева, а именно: «Для правительственных органов царской власти, включая и те, которые непосредственно занимались вопросами воздухоплавания, Циолковский как ученый не существовал: для них он был полуглухой провинциальный учитель-самоучка, вольнодумец, написавший несколько фантастических брошюр, в которых он описывает свои несбыточные изобретения, не заслуживающие сколько-нибудь серьезного внимания». Это мнение, так сказать, общего порядка легко опровергается печатным мнением редакции официального издания «Вестник воздухоплавания», где К.Э. Циолковский в 1911 году был назван «крупнейшим специалистом по воздухоплаванию». Даже если этот текст был написан Б.Н. Воробьевым, то вряд ли последний пошел бы вразрез с общим мнением и тем самым мог бы вызвать неудовольствие правительственных органов. В конце I тома академического издания (1951) имеется Приложение, с которым каждому биографу К. Э. Циолковского следовало бы ознакомиться. Из этого Приложения видно, как добросердечно хотели помочь Константину Эдуардовичу некоторые ученые (например, проф. П. П. Фан-дер-Флит, акад. М. А. Рыкачев и др.), но никто не помог! Никто! Стыдно становится за дореволюционную Россию. Денежные мытарства К. Э. Циолковского были бесконечными. Он просит у Академии наук тысячу рублей на замечательные опыты, но Академия выделяет ему 47- Почему 470? Эти факты вопиют со страниц архивных протоколов... Он многократно просит об опубликовании его работ, ему — отказывают... Он просит отзыва, мнения о значении его работ, ему просто не отвечают, ибо ответ — документ, который ему боятся доверить, точно имеют дело с шантажистом! Акад. М. А. Рыкачев разобрал труд К. Э. Циолковского «Отчет» и даже опубликовал отзыв об этой работе. К. Э. Циолковский по этому поводу пишет: «Почтенный академик сделал и общий отзыв о моей работе, напечатанной в одном из изданий Академии. Этот общий отзыв и некоторые пометки на полях моей рукописи показали мне, что М. А. Рыкачев составил преувеличенное представление о неточ¬ности некоторых моих опытов». Опять укор в неточности и недвусмысленный упрек в ненаучности. Его исследования 1885-1900 годов в области аэродинамики, проведенные на средства, отпущенные ему Российской Академией наук, отвечали строго научной постановке вопроса и стояли по тому времени на уровне современной ему науки. Это дает право считать К.Э. Циолковского одним из основателей экспериментальной аэродинамики. Теоретическая сторона его исследований в данной области была несколько слабой, что он сам отлично понимал. Признать в недипломированном человеке зачинателя огромного научного направления было невозможно. Признать — это значило совершить неблаговидный поступок против своего круга, преступление против своей касты. Это значило пойти против установившихся традиций. Это было равносильно приглашению к царскому столу волжского бурлака. Такого случая не бывало. И хотя в душе некоторые считали Циолковского достойным того, чтобы впустить его в «дом науки», большинство злобно отвергали это намерение и предпочитали держать его на почтительном расстоянии. Работы К. Э. Циолковского большинству людей, знакомых с ними, казались отрешенными от практики, заумными, фантастическими, а следовательно, бесплодными, не приносящими какой-либо выгоды ни автору, ни другим людям. Это непонимание его работ также отшатывало от К. Э. Циолковского людей даже широкого охвата, даже передовых исследователей. Где же при таких неблагоприятных обстоятельствах он мог получить реальную поддержку, кроме пустых обещаний, которых он получал немало, да и то только для того, чтобы отделаться от К. Э. Циолковского, как от назойливой мухи? Такое положение оставалось неизменным и нелепым в течение многих десятилетий. И самое замечательное: К. Э. Циолковскому никогда и ни в чем не отказывали, ему всегда обещали, вежливо и любезно, но ничего не делали. Это было деликатно, но беспощадно! При следующем разговоре Константин Эдуардович был еще более откровенным. — Всю жизнь,— говорил он,— я был под яростным обстрелом академических кругов. При всяком удобном случае они стреляли в мою сторону разрывными пулями, наносили мне тяжелые физические ранения и душевные увечья, мешали работать и создавали условия, тяжелые для жизни. Спрашивается: чем я был не угоден этим ученым? Жил я в Калуге, никого не задевал, ни с кем не вступал в дискуссии, никого не обижал, и тем не менее меня ненавидели, презирали, чурались моих писаний и высказываний и зло критиковали их, считая все, что я создал, бредом умалишенного, беспочвенной фантазией самоучки. И в то же время у меня были неоспоримые доказательства того, что мне завидовали, тайно, исподтишка. Когда я создал первую в России аэродинамическую трубу, даже корифеи аэродинамики скорчили гримасу и решили мне мстить самым безжалостным образом. После первого, непосредственного и потому искреннего признания моей заслуги в этом деле уважаемые корифеи опомнились и решили узурпировать мое первенство в этом деле! А для того чтобы иметь возможность совершить эту узурпацию, надо было организовать заговор молчания, т. е. молчать и молчать о моих работах при описании конструкции аэродинамической трубы и опытов с ней. И действительно, никто в печати ни разу не упомянул о моей первой в России аэродинамической трубе, как будто ее и в помине вообще не было. Знали же о моей трубе и об опытах с ней многие ученые Московского университета и Российской Академии наук. Н. Е. Жуковский, давший словесно благоприятный отзыв об этих моих работах, за всю свою долгую научную деятельность, десятки раз ссылаясь на исследования с аэродинамической трубой, ни разу не упомянул моего имени в печати. Как же это можно? Напечатать имя самоучки в сугубо научных трудах! Лучше удавиться. Его ученики не только следовали этому примеру своего учителя, но даже превзошли его. Заговор молчания приобрел знак минуса. Это значит, что при словесном упоминании моих работ надлежало их ругать, опорочивать, унижать, смешивать с грязью и т. д. Но предавать печати мое имя даже со знаком «минус» — боже избави! Поэтому, ругая меня на лекциях и в частных разговорах, они не удостаивали меня чести увидеть мое имя на страницах статей или учебников. Если вы просмотрите все основные учебники по аэродинамике и воздухоплаванию вообще, учебники, написанные наиболее видными специалистами того времени, в них вы не найдете моего имени — оно отсутствует. Моим именем пренебрегали, оно могло скомпрометировать, следовательно... да здравствует заговор молчания! Так проходили годы, десятилетия примерно с начала 90-ых годов прошлого столетия. Приведенный мною пример,— продолжал Константин Эдуардович,— не единичен, не является исключением. Наоборот, таких примеров я мог бы привести много, из них некоторые особенно показательны, особенно возмутительны! По сути дела заговор молчания — это обкрадывание человека, о научных достижениях которого молчат, а сами, пользуясь его данными, присваивают эти достижения себе! В этом именно и состоит «глубокое» значение заговора молчания. При упоминании об истинном авторе всегда выдвигаются вперед псевдоавторы, т. е. воры! Заговор молчания — мощное оружие в руках научных или литературных разбойников. Зачем русские слова «вор» или «разбойник» заменять плагиатором или бандитом, русские слова звучат для русского уха куда сильнее! Думайте сами,— говорил Константин Эдуардович,— мог ли я рассматривать поступки некоторых наших корифеев иначе как разбой? Допустим, что известный нам ученый самостоятельно пришел к тем же идеям, что и я, но ведь это было позже. Так что же, спрашиваю я вас, мешало ему назвать мое имя, ведь я был первым, кто изобрел аэродинамическую трубу! От такого честного поступка слава его имени ничуть не уменьшилась бы, а, может быть, даже и возросла. И кто знает, быть может, мое имя помогло бы ему подольше сохраниться в памяти потомства. Кто знает! Кто на этот вопрос может ответить сегодня? Но мое имя было вычеркнуто, стерто! Тщательно уничтожались строки, все слова, умерщвлялись все мысли, которые так или иначе были связаны с моим именем. Ненавистью и презрением было окутано мое имя! За что? Почему? Ученики знаменитого ученого поддерживали заговор молчания опять в течение десятилетий. Они совершали таинства заговора молчания и не допускали, чтобы имя научного плебея Циолковского могло приобщиться к сонму посвященных! Это была кастовость высокой жреческой марки. Высочайшей марки! Сталкиваясь с этими фактами, я недоумевал, я был тогда слеп и не видел, вернее, не хотел видеть и признавать за действительность ту плохую игру, которую корифеи воздухоплавания играли. Уже к 1917 году я по сути перестал существовать как исследователь, с которым необходимо было считаться. На моем имени стоял крест. Однако Великая Октябрьская революция перевернула все вверх дном. Враждебно относящиеся ко мне люди сами попали в невыгодное положение, и борьба со мной уже не представляла для них чего-то самодовлеющего. Наоборот, имя гонимого и преследуемого за свои фантастические идеи человека, не требующего ничего для себя, стало многим импонировать. Искатель истины в глазах многих должен был походить на меня, тем более что я ни от кого и ничего не требовал. Я был предельно ограничен в своих желаниях и мог довольствоваться куском хлеба. Семья требовала чуть большего, но тоже ничего особенного, мы все время жили на пределе бедствия, холода и голода. Я разделял участь большинства истинных мыслителей нашей эры. И в самом деле, я ничего не просил особенного: мне был нужен керосин для лампы, вокруг которой мы по вечерам собирались, хлеб да вода и немного средств для опубликования моих сочинений. Но и эти скромные потребности оказывались чрезмерными. Ради куска хлеба, ради выпуска маленьких брошюр я должен был в течение десятилетий 99% всего моего времени тратить не на науку, а на добывание этих жалких крох. Когда сейчас вспоминаешь пройденный мною путь, невольно проникаешься жалостью к самому себе. Я всегда был несчастлив, но не замечал своего несчастья: наука для меня была первым и последним прибежищем, любящей матерью и пылкой любовницей, которым я посвятил всю свою жизнь, всю — без остатка! И мне, откровенно говоря, не хватало ни времени, ни сил для того, чтобы размышлять о своем несчастье. Ну — и к лучшему! Следует сказать, что труд К. Э. Циолковского 1903 года застал русских просто врасплох. Даже крупнейшие специалисты авиации были совершенно не подготовлены к верному восприятию закона Циолковского и всех следующих из него выводов, причем эта неподготовленность была в такой мере большой, что понадобилось несколько десятилетий, чтобы пришла верная оценка его работ в области ракетодинамики. Даже «отец русской авиации» Н. Е. Жуковский, увы, не понял величайшего прогрессивного значения работ К. Э. Циолковского. Не оценили этих работ и многие ученики Жуковского. Владея обширными знаниями в области гидро-и аэродинамики, ни сам Н. Е. Жуковский, ни его старшие ученики не понимали того, свидетелями чего являемся мы, а именно: быстрое вытеснение винтовых двигателей реактивными. Вообще, этот факт недопонимания граничит с научным скандалом, но, к сожалению, история науки полна до краев подобного рода историями. Когда труды К. Э. Циолковского были уже признаны академической наукой, тем не менее многие ученые старались деликатно обходить это имя и тем самым упорно поддерживать почти полувековой период заговора молчания. Это явление, конечно, нельзя признать нормальным. Мало того, оно антипатриотично. У всякого честного и мыслящего человека заговор молчания вызывает тяжелую моральную реакцию. Значит, людям, стоящим на верху иерархической лестницы науки, разрешается все, а людям, стоящим вне этой лестницы, не разрешается иметь даже собственных мыслей и мнения. Явления подобного рода имели самое широкое распространение в прошлом. Общественность должна круто бороться со всякого рода заговорами молчания и предоставлять ученому право выражать свободно научные взгляды независимо от того, нравятся ли они тому или иному ученому, стоящему на верху иерархической лестницы, или нет. Каждый ученый волен высказывать то или иное мнение, каждый волен давать тот или иной отзыв, но никому не разрешается и не может быть разрешено организовывать заговоры молчания, писать подметные письма или поносить человека, научные идеи которого почему-либо не нравятся или противоречат чьим-либо убеждениям. Н. Е. Жуковский дал, как известно, единственный и то словесный отзыв о работах К. Э. Циолковского в области аэродинамики в конце прошлого века. Однако в многотомных собраниях сочинений Н. Е. Жуковского, появившихся в свет в последние десятилетия, имя К. Э. Циолковского даже не упоминается. После смерти Николая Егоровича его ученики и редакторы изданий его трудов также постарались не допустить имя К. Э. Циолковского в печать. Автору этих строк пришлось в течение ряда лет изучать мировую литературу по гидродинамике, дабы решить некоторые важнейшие вопросы динамики крови и в конце концов создать структурный анализ движущейся по сосудам крови, - труды, которые публиковались Академией наук СССР с 1953 по 1960 год и Академией медицинских наук СССР за 1951 год. Мне пришлось еще в 30-х годах изучать или во всяком случае прочесть ряд многотомных изданий трудов профессора Н. Е. Жуковского. В них я не нашел ни единого указания на работы К. Э. Циолковского, ни единой ссылки среди многих тысяч страниц текста. Неужели никто до сих пор не заинтересовался этой темой: отчего же на многих тысячах страниц сочинений Н. Е. Жуковского для идей К. Э. Циолковского не нашлось места? А у С. А. Чаплыгина6 или у В. П. Ветчинкина? В чем же дело? Это исключительно «богатая» тема, к исследованию которой необходимо подойти не только с технической, но и с социальной стороны. Не доказывает ли этот истинно трагический для науки заговор молчания, что «всякое новое открытие и изобретение пробивает себе дорогу к практическому применению, лишь предварительно поборов скептицизм, временами доходящий до враждебности»? (Г. Уэллс). Необходимо особенно отметить, что против трудов и идей К.Э. Циолковского в течение многих десятилетий шла упорная, но скрытая борьба. Ученые в области воздухоплавания систематически вычеркивали его имя из своих лекций, как будто бы не существовало ни К. Э. Циолковского, ни его печатных работ. Ни в одной из книг, содержащих лекции по воздухоплаванию и аэродинамике, не упоминалось имя К. Э. Циолковского, даже в тех случаях, когда шла речь о различных видах дирижаблей. Большие авторитеты не признавали каких-либо заслуг К. Э. Циолковского в этой области и считали ниже своего достоинства говорить или писать о нем. На ракетодинамику смотрели свысока, как на очередное чудачество, очередную фантазию калужского самоучки. И вообще, о чем тут говорить! Брошюрки по 5-10 страничек, которые печатал на собственные средства Константин Эдуардович, ничего общего с академической наукой не имели и служили предметом насмешек и злопыхательства со стороны видных и виднейших представителей учения об аэродинамике и воздухоплавании. — Да,— говорил Константин Эдуардович,— Н. Е. Жуковский блестяще владеет математическим аппаратом, но ведь дело не в этом. Математика обязательна во всяком научном исследовании даже в биологии, как вы видели в моих старых работах. Дело в идее У Николая Егоровича было много злобы. Он злился на меня за работы с воздуходувкой и, возможно, за работы с ракетой. Он не выдал себя ничем. Но везде и всегда он тормозил мои идеи, кривил рот, когда речь шла обо мне, и молчал. Это было знаком отрицание моих работ. И его ученики верно следовали работам своего учителя. Надо отдать ему должное,— он был большим ученым, но... он питал злобу ко всему новому и выходящему из рамок его представлений И он, хотя и был знаменитым профессором, не мог дотянуться до тех идей, которым я посвятил всю свою жизнь. Профессор Н. Е. Жуковский, бесспорно, был одним из крупнейших специалистов. Он был великий знаток аэро- и гидродинамики, решивший ряд сложнейших задач, написавший в общей сложности много томов сочинений и создавший прекрасные курсы лекций, почти не утративших своего значения до нашего времени Он был механиком и математиком, свободно владеющим необходимыми областями этих наук. Русская авиация ему многим обязана. Он имел все полагающиеся звания, степени и отличия, а от некоторых он даже отказывался. Он был строгий, но благожелательный профессор, увлекательно читавший трудные курсы, и хороший, вдумчивый экспериментатор. Но он не был великим ученым-творцом в истинном и полном значении этого слова, он не был создателем новых больших обобщающих идей, не был мыслителем, чьи новые идеи захватывали бы дух его слушателей и внушали бы трепет грядущему поколению. Для России он был «отцом авиации», для мировой науки — только очень видным специалистом. Никто за рубежом им особенно не восторгался, и его труды пользовались там большой, но ограниченной популярностью. Его заслуги перед отечественной наукой были высоко оценены и признаны внутри страны, вне ее он был известен также и тем, что носил большую бороду и тем самым был похож на другого русского — Ивана Петровича Павлова, такого же неустанного искателя больших обобщений. И. П. Павлов был хирургом-виртуозом. Павловский собачий желудок прославился по всему миру, его мысли об условных рефлексах были исключительно интересны, и он возвел их в мировой догмат. Но великий Сеченов был до самой смерти учителем Ивана Петровича. Это были великие люди, слава которых не померкла, но в работы которых время внесло коррективы. Эти коррективы в ближайшие десятилетия могут значительно исказить их идеи, и некоторые из них будут преданы забвению. Они легко были признаны знаменитыми и даже великими при жизни, ибо не покушались на фундаментальные устои своих наук и не выдвигали им прекрасных соперниц. Они не имели много врагов, и знакомые с почтением снимали свои шапки при встрече с ними на улице. Страна могла гордиться ими, и они с достоинством носили звания академиков или членов-корреспондентов. Их сравнительно гладкой жизни завидовали многие, и знаменитые художники писали их портреты. Что еще можно сказать доброго о человеке, чье имя так ярко блистало на фоне крайних и безнадежных посредственностей, которые составляют армию искателей жемчуга в море науки? Каждый солдат этой армии хочет занять генеральское место, но не каждый на дне перламутровой раковины находит предназначенный ему великолепный экземпляр. Обычно это не удается, исключая тех, кому фортуна благоволит со дня рождения. Николаю Егоровичу Жуковскому фортуна бесспорно и долго благоволила, но не до головокружения. Он совершил все, что мог, но не более того. Зримые пределы отпущенных ему природой возможностей злили его. Это он тщательно скрывал, защищаясь вовне неодобрительными отзывами и некоторой пренебрежительностью к другим искателям. Он не мог выловить из моря искомую жемчужину и тем самым не мог раздвинуть лимиты своих находок, хотя знал, что математические лимиты раздвигаются одним росчерком пера. В жизни все оказывалось иначе, труднее и неповоротливее, и многое стало его раздражать и сердить. Появление К. Э. Циолковского, яркого, самобытного человека с колоссальными космическими идеями, стало его волновать более, чем надлежало уравновешенному человеку, знавшему себе цену. Но странно, калужский учитель из глубины горбатой Коровинской улицы торжественно входил в аэродинамику и являлся бесспорным носителем блистательных идей, которым можно было позавидовать. Конечно, не о зависти Н. Е. Жуковского могла идти речь, а только о принципиальном несогласии. По этому вопросу можно построить гипотезу и сказать: возможно, что это было так. Как же было на самом деле — нам неизвестно! Но то, что происходило при одном - двух столкновениях между Н. Е. Жуковским и К. Э. Циолковским, нацело отвергает такую прилизанную гипотезу. Дело, по-видимому, заключалось в более тонких психологических деформациях человеческой души. В деловой жизни человека это выливалось в грубую и осязаемую форму. Константин Эдуардович стал представляться «соперником» в поисках на дне моря, и его надо было осадить, пока не поздно. Конечно, ни о каких преступных или аморальных намерениях не могло быть и речи, но надо было принять меры самозащиты или, вернее, славозащиты, хотя К. Э. Циолковский ни на чью славу не покушался. В конце концов это вылилось в необходимость не замечать присутствия Константина Эдуардовича на земном шаре и вести себя так, как будто бы его вообще и не существовало. Никто — ни Н. Е. Жуковский, ни С. А. Чаплыгин, ни В.П. Ветчинкин — не разглядели, что внутри страны, в самом центре России, в Калуге, растет и крепнет новый гений, творец новых наук. Все просмотрели его, никто не заметил, никто не оценил по достоинству его работы. Остается неясным вопрос: отчего же могли иметь место факты подобного рода — факты завистничества, неприязни и, наконец, факты глубоко засекреченной травли? Казалось бы, эта триада никогда не должна была бы появиться у людей, отдавших жизнь научным исканиям, следовательно,— человечеству. Так в чем же дело? В каких психологических лабиринтах находится разгадка этой трудной задачи? В какие глубины человеческой души следует заглянуть? Какие пласты человеческого мозга поднять? Как понять это явление? Никто не может нам ответить на все эти вопросы: ни философ, ни психолог, ибо факты противоречат не только элементарной логике человеческого разума, но и элементарным движениям человеческого духа. Только одна история науки, безжалостно вскрывающая скальпелем гнойники человеческих взаимоотношений, показывает, что некоторым, даже очень большим людям иногда бывают свойственны черты, присущие обычно только человеку из толпы, под которым мы подразумеваем «маленького человека». Он, этот маленький человек, не столько озабочен проблемами человечества, сколько занят добыванием личных благ. Во имя этой сугубо личной, нередко весьма трудной задачи такого рода субъекты идут на подлость. Да простится ему эта подлость, если ее уже не покарал уголовный закон, бдительно выслеживающий маленькие преступления маленьких людей. Но в большом человеке, стоящем вне каких-либо писаных законов, подлость такого рода не простительна. Совершенно правильно Я.И. Перельман в своей книжке, вышедшей в свет в 1932 году, в год 75-летия со дня рождения и сорокалетия научной деятельности К. Э. Циолковского, задает следующий вопрос: «Имя замечательного русского изобретателя и ученого Константина Эдуардовича Циолковского, столь долго пребывавшее у нас в безвестности, знакомо теперь едва ли не каждому грамотному гражданину Союза. Но так ли известны его заслуги? Все ли знают о его научных трудах и изобретениях? Надо прямо сказать, что даже сейчас (в 1932 г – А.Ч.), когда великий наш современник достиг 75-летия и имя его почти у всех на устах, лишь весьма немногие имеют правильное представление о том, что собственно сделал Циолковский для науки и техники за 40 лет его неустанной деятельности». Упомянутый автор приводит интересную схему опережения К. Э. Циолковским западноевропейской и американской науки в области воздухоплавания и ракетодинамики. В частности, о последней области техники он дает следующее сопоставление: Циолковский должен быть сопричастен тем исключительным умам, которые по неясным и непонятным для нас причинам избирают себе высокие цели и сложнейшие проблемы и всецело отдают себя на решение их, отважно преодолевая все препятствия и все преграды, которые встречаются на их пути, и приводят человечество к новым эпохам, к новым эрам в его существовании.

* Времена меняются, и мы меняемся с ними.  

 

 

Вход

Баннер