Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

2 руб 1997 А.Л. Чижевский
2 руб 1997 А.Л. Чижевский


Марка Циолковский 1986 г
Марка Циолковский 1986 г


2 руб 1997 А.Л. Чижевский
2 руб 1997 А.Л. Чижевский


Конверт К. Э. Циолковский 1965
Конверт К. Э. Циолковский 1965


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Тайна знака PDF Печать E-mail

Один опыт я ставлю выше, чем тысячу

мнений, рожденных только воображением.

М. В. Ломоносов

Письмо профессора Сванте Августа Аррениуса взволновало меня. Это был второй добрый отзыв о моих работах, и это принесло мне большое удовлетворение. Ведь мне да и всему нашему трио уже пришлось перенести немало насмешек и много трудностей на пути исследований. Письмо знаменитого ученого было тем попутным ветром, который впервые подул в сторону наших работ. Это письмо я принес моему доброму знакомому и учителю, профессору Московского университета А. И. Бачинскому1. Алексей Осипович посоветовался с другим моим знакомым физиком — профессором Владимиром Константиновичем Аркадьевым2, и мы втроем отправились на Миуссы к академику Петру Петровичу Лазареву3 за советом, так как профессору Бачинскому было известно, что П. П. Лазарев состоял в переписке с Аррениусом. Дня через два после этого я был принят Алексеем Максимовичем Горьким, который в то время жил в доме по Машкову переулку. А. М. Горький знал меня еще с осени 1918 года, когда я несколько месяцев жил на углу Ленивки и набережной в семье Куракиных, где находился музей картин и редчайших часов, которые он бережно опекал. По-видимому, я был принят на дому А. М. Горьким благодаря телефонному звонку академика П. П. Лазарева и воспоминаниям о картинах Куракиных, о чем ему Петр Петрович также напомнил. Петр Петрович Лазарев был среднего роста, упитанный, «кругленький», но не толстый. Он носил рыжеватую бородку и такие же усы, и на его лице всегда лежали большие красноватые пятна. Маленький нос и светлые брови довершали его облик. Он ничем не походил на ученого, скорее был похож на купчика второй гильдии. Но глаза так умно и ярко сверкали из-за очков, что это сразу привлекало к нему внимание. Быстрый, решительный, энергичный, он поражал огромной эрудицией и умел крепко держать внимание слушателей на необходимой высоте. Логика его выводов была безупречной, и он вряд ли имел конкурентов у черной доски, на которой выстукивал мелом схемы опытов или решал дифференциальные уравнения. Необычайная энергия его была всем известна. Он руководил Институтом биофизики Наркомздрава РСФСР, состоял профессором в ряде высших учебных заведений и академиком с 1917 года. Он был автором многочисленных экспериментальных исследований и ряда фундаментальных трудов, получивших одобрение мировых авторитетов. Со стороны Петра Петровича в течение ряда лет я встречал поддержку моих исследований и внимательное отношение. Он всег¬да с исключительной тщательностью прочитывал мои экспериментальные работы, иногда делал исправления или требовал более глубокой проработки того или иного вопроса. «Это,— говорил он,— надо повторить еще раз!» Я никогда не встречал в нем безразличного отношения, даже тогда, когда он был чрезмерно занят. Если он вел опыт, то приглашал меня с собой в лабораторию, и я мог многократно убедиться в исключительной строгости как в постановке опыта, так и в выводах из него. Сколько часов я провел в лабораторной комнате, наблюдая, как Петр Петрович с сотрудниками работает над изучением того или иного вопроса! В течение некоторого времени я также сверхштатно работал в Институте биофизики на Миуссах. Здесь я познакомился с Н. К. Щедро, Т. К. Молодых, С. И. Вавиловым, Б. В. Ильиным, В. В. Шулейкиным и другими научными сотрудниками. Несколько раз я бывал в комнате-музее П. Н. Лебедева и любовался его изысканными приборами для изучения давления света и неоконченными приборами по изучению магнетизма. Объяснения давала родная сестра П. Н. Лебедева — Александра Николаевна Лебедева. Трогательно, бережно, с любовью охранялись эти реликвии замечательного русского физика под эгидой Петра Петровича. Пройдя по коридору, сплошь заставленному картинами без багета, я вошел в столовую, где меня встретил Алексей Максимович, предложил сесть и пододвинул коробку английских сигарет. «Курите»,— сказал Горький и взял протянутые мною письма. Прочтя письмо шведского ученого, имя которого было хорошо известно А. М. Горькому, он сказал: — Ну что же, дело хорошее. Раз Аррениус зовет вас к себе, надо ехать: у него есть чему поучиться, да и ваши работы его интересуют. Расскажите, в чем они заключаются. Я вкратце рассказал Алексею Максимовичу о своих исследованиях, о действии на животных ионов воздуха и о том, что можно ждать в результате этих работ. Ионы воздуха — как фактор предупредительный, лечебный, даже как фактор жизни. — Возможно,— закончил я свой рассказ,— что без некоторого количества ионов воздуха высокоорганизованная жизнь невозможна, как она невозможна без кислорода. Изучение этого вопроса — дело будущего. Интересно, очень интересно то, о чем вы говорите,— сказал Горький.— Если вы окажетесь правы, можно будет говорить о следующей, более высокой ступени познания механизма жизни. Я напишу письмо на имя Михаила Николаевича Покровского. Вы его, конечно, знаете? А письмо Аррениуса покажу Луначарскому и Владимиру Ильичу. Горький сел и написал письмо М. Н. Покровскому. Передавая его мне, он сказал: — Прошу вас зайти ко мне в это же время дня через три. Я думаю, что наши хлопоты увенчаются успехом. Когда я через три дня пришел к Алексею Максимовичу, он встретил меня улыбкой: — Кажется, все уладилось. Я говорил о вас с Лениным и Луначарским. Они считают, что просьбу Аррениуса следует уважить— вы должны поехать в Стокгольм на два-три года. Вот вам визитная карточка Анатолия Васильевича с его надписью. Это пропуск в Кремль. Созвонитесь с ним по телефону. Вы будете первым советским ученым, которого молодая страна Советов направляет за границу. Горький, улыбаясь, пожал мне руку и проводил до дверей. — Из Стокгольма напишите мне,— попросил он,— как вы там устроитесь, да и как идут ваши научные занятия. Пишите обязательно. До свидания. Анатолий Васильевич в то время жил в Кремле в одном доме с Бонч-Бруевичем и Троцким. Он приглашал меня бывать у него. С одной стороны его визитной карточки значилось: «Анатолий Васильевич Луначарский», с другой: «Прошу пропускать ко мне тов. А. Л. Чижевского». У А. В. Луначарского я бывал нередко и каждый раз пользовался этим своеобразным пропуском, проходя в Кремль через Боровицкие ворота. Все лето этого года было весьма хлопотным. Мои молодые ноги носили меня от А. В. Луначарского к Г.В.Чичерину — наркому иностранных дел, от Чичерина к Луначарскому. Проект поездки был готов. Как раз в Бергене намечался Международный конгресс по геофизике, и молодая советская Россия получила приглашение представить на этом конгрессе своих ученых. В Берген должны были ехать профессор А. А. Эйхенвальд и профессор П.И. Броунов4, а на меня была возложена обязанность ученого секретаря советской миссии. Это было нетрудно осуществить. Лекции Александра Александровича Эйхенвальда по физике я слушал в течение трех лет (1915—1918), а иногда принимал деятельное участие в подготовке приборов к демонстрации, а потому А. А. Эйхенвальд меня хорошо знал. Анатолий Васильевич написал письмо Александру Александровичу, и тот сразу же и охотно согласился. Однако все это надо было окончательно согласовать с В. И. Лениным. Анатолий Васильевич и я в один из ближайших дней направились к Владимиру Ильичу и встретили его у дверей Совнаркома. В. И. Ленин был уже в курсе дел, и согласие на мою командировку было получено в результате пятиминутного разговора. В приемной у наркома иностранных дел Г. В. Чичерина я часто встречался с поэтом К. Д. Бальмонтом5, с которым был знаком с 1915 года и который также уезжал за границу. Теперь он произвел на меня неприятное впечатление: вкрадчивый, низкопоклонный, чрезмерно тихий, ходящий на цыпочках. К. Д. Бальмонт написал патетическую поэму о молодой стране Советов, прочитал ее А. В. Луначарскому и привел его в восторг. Поэт просил командировать его за границу, чтобы своей поэзией открыть глаза русской эмиграции на истинное положение вещей в советской России и на широчайшие перспективы социалистического прогресса. После переговоров с одной из зарубежных стран, которая соглашалась принять К. Д. Бальмонта, последнему был выдан заграничный паспорт и командировочные в золотой валюте. Бальмонт уехал из Москвы после торжественного банкета, на котором он уверял собравшихся в своих лучших чувствах по отношению к молодой стране Советов. Но, переехав границу и очутившись на станции Нарва, он на перроне собрал митинг и вместо поэмы, прославлявшей русский народ и новую власть, выплеснул на слушателей бочку словесного яда клеветы и лжи, направленных против советской страны. Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и бандитизмом немедленно сообщила Председателю Совета Народных Комиссаров В. И. Ленину об антипатриотическом и контрреволюционном выступлении Бальмонта. На этом документе была наложена соответствующая резолюция. Однажды в пятом часу утра у дома Ушаковых, что на Большой Пироговской, у которых я тогда жил, остановился мотоцикл с коляской, и через четверть часа я мчался в Народный комиссариат иностранных дел. Хотя уже светало, в кабинете Г. В. Чичерина горели свечи, и сам он сидел в одной рубашке с расстегнутым воротом, склонившись над бумагами. — Здравствуйте, молодой человек,— сказал он.— Ваша поездка за границу не состоится. Вот резолюция на донесении Чрезвычайной комиссии. Вас и вашу геофизическую миссию, как видите, подвел Бальмонт. Это произошло ровно за двое суток до нашего выезда за границу. — В ближайшие день-два верните, пожалуйста, заграничные паспорта всех членов миссии. Бальмонт всех нас надул самым подлым образом. — Хорошо,— разочарованно сказал я,— ваше указание будет выполнено. А как быть с провиантом и носильными вещами? Надо сказать, что после того, как было решено послать нас за границу, мы, т. е. профессор А. А. Эйхенвальд, профессор П. И. Броунов и я, получили продукты на дорогу, костюмы, рубашки и туфли. — Да бог с ними, кушайте и носите на здоровье. Выслушать Георгия Васильевича было, конечно, проще, чем перенести отказ. К путешествию в Стокгольм все было готово — и слова, и дела. Я уже представлял себе лабораторию в Нобелевском или Каролинском институте с многочисленными животными, с камерами и электрическими установками для получения ионов воздуха, громкие и звонкие голоса на улицах, тепло в лабораториях и дома, от которого уже отвыкли. Необходимое для нормальной человеческой жизни тепло, необходимое для души и тела, для мысли и труда. Оно также стало у нас тогда редкостью: печей не топили вдоволь, дров и угля недоставало! Я представлял себе лыжи и коньки — я любил зимний спорт, которым у нас в те годы почти не занимались. Словом, я весь был полон Стокгольмом, откуда я хотел совершить ряд путешествий. Побывать снова в Париже и Риме, посидеть в тени Колизея, съездить в Южную Америку и Африку. Путешествия влекли меня, но влечения, увы, не совпадают с действительностью. После окончания исторического образования я, по желанию отца, должен был еще в 1917 году поехать на четыре года в Оксфорд, а затем на юг Италии и даже в Египет для археологических работ. Но времена и страны сместились. Новая эпоха требовала новых дел. Одно из таких дел было в моих руках. Смогу ли я поднять его на должную высоту? Так закончилось беспокойное лето 1920 года, и я не поехал за границу — и к лучшему. Судьба человека темна. Судьба слепа. Попав к Аррениусу, я мог бы увлечься какой-либо другой проблемой, или эта другая проблема могла быть мне поручена Аррениусом, отказаться от нее тоже было бы неудобно, и величайшая проблема о воздухе и до сих пор не была бы разрешена. Кто знает? Ведь могло бы быть и так! Кто может утверждать противное? Путь, ведущий к какой-либо цели, чаще всего бывает не прямым, а сложным, зигзагообразным, иногда похожим на путь маленькой частицы, совершающей запутанное броуновское движение. Таков был и мой путь из кабинетной в экспериментальную науку. Все оказалось гораздо сложнее, чем я себе это представлял. Во много раз сложнее. В один прекрасный день, дабы продолжать заниматься наукой, я должен был формально преобразиться в литератора. Хотя я был всегда неравнодушен к литературному мастерству и к тонкому искусству поэзии, я никак не мог предположить, что звучащая во мне струнка должна будет проявить себя и вовне. Правда, от меня не требовали какого-либо выдающегося литературного произведения, но Анатолий Васильевич Луначарский просто порекомендовал мне зачислиться в Литературный отдел Наркомпроса и уже в качестве литературного инструктора отправиться в Калугу. — Кстати,— сказал он,— ваша патетическая книга «Академия поэзии» дает вам на то полное и несомненное право. Я был несколько смущен этим комплиментом и хотел было отказаться от неожиданно свалившегося на меня предложения, но Анатолий Васильевич продолжал: — Наркомпрос не может сейчас помочь вам как ученому, так как у нас нет подходящей научной должности в Калуге, но Литературный отдел как раз рассылает в разные города своих инструкторов, среди них — видных литературных деятелей — известных писателей и поэтов, и мы можем также направить вас в Калугу как «литинструктора», а я вас снабжу всеми необходимыми документами, чтобы вы могли заниматься наукой. И, обратившись к своему секретарю Александру Николаевичу Флаксерману, сказал: — Заготовьте, пожалуйста, необходимые письма от моего имени в Калужское губоно и в другие места. Подумайте с Александром Леонидовичем, куда еще надо написать, чтобы обеспечить условия для его научной работы в Калуге. Мне оставалось только поблагодарить Анатолия Васильевича. На другой же день с его письмом я пошел к заместителю заведующего Литот делом Валерию Яковлевичу Брюсову6, моему знакомому по Московскому литературно-художественному кружку. Тут придется сделать некоторое отступление в «прошлое», отойти ровно на пять лет назад. Осень 1915 года была для меня значительной не только потому, что я уже вынашивал неотступную идею об электричестве и кислороде, но и потому, что подружился со студентом юридического факультета Московского университета Георгием Ивановичем Эджубовым (Зубовым) и с кандидатом прав — Алексеем Александрови¬чем Крупенским (Дубенским), которые были увлечены сверхмодными формами поэзии, что, однако, не мешало им бывать и в более умеренных литературных кружках, куда они вовлекли и меня, зная мою слабость по этой части. В зимние семестры 1915-1916, годов я познакомился со многими писателями и поэтами. На первом месте стояли Иван Алексеевич Бунин и Валерий Яковлевич Брюсов. Бунин был великим художником слова, Брюсов — виртуозом поэтической выдумки. Оба — ничем не походили друг на друга. Бунин был прост, добродушен и дружелюбен. Брюсов — сложен, насторожен и осторожен. Оба охотно узнавали меня в студенческом сюртуке или в темном пиджаке, когда я встречался с ними в Московском литературно-художественном кружке, что на Большой Дмитровке (ныне Пушкинской улице), или у общих знакомых. Я не рисковал задерживать их своими разговорами более того, чем это было положено правилами приличия. Потому я бывал немало удивлен, когда Иван Алексеевич, стихами которого я увлекался еще со времени прочтения книги «Листопад», удостаивал меня трех- или пятиминутным разговором. А однажды он и его брат Юлий Алексеевич пригласили меня на литературный вечер, и Иван Алексеевич любезно вручил мне визитную карточку, в которой значилось: «Иван Алексеевич Бунин. Почетный академик». Посетить И. А. Бунина мне так и не удалось. То же я мог бы сказать и про Валерия Яковлевича, который всегда угощал меня своими «домашними» папиросами, после того как я однажды похвалил аромат его табака. — Стамболи? Месаксуди? — Нет, это смесь...— ответил он и запомнил, что мне понравился табак его папирос. В тот же год я познакомился с целой плеядой писателей и поэтов: Алексеем Николаевичем Толстым, с большой львиной шевелюрой, красавцем в поддевке Леонидом Николаевичем Андреевым, скромным Александром Ивановичем Куприным, Е. Н. Чириковым7, критиком Ю. И. Айхенвальдом, с Игорем Северяниным и его благожелательным критиком Романом Федоровичем Бандтом и, наконец, даже с мадам Вержбицкой, автором нашумевшего романа «Ключи счастья». Как среди молодых писателей, так и среди средневозрастных мы немало потешались над «желтой кофтой» и некоторыми формами футуризма, который уже в те годы давал себя чувствовать. Мои попытки писать в модном духе ограничились несколькими стишками. Но футуризм рос как протест против всего на свете — против монархического строя и против российского мещанства — и, наконец, дошел до полного абсурда — до звукоподражания без всякого смысла. Он был забавен как эксперимент, расширяющий наши представления о великих возможностях русской речи, но к поэзии, строго говоря, не имел никакого отношения. Многие увлекались версификацией и стяжали в этой области видные плоды. Но даже в книге «Опыты» блеск В. Я. Брюсова стал блекнуть. С революцией высоко вознеслись авторы малопонятных, а то и совсем непонятных стихов — Мариенгоф, Шершеневич, Бурлюк, Пастернак. Всех их я знал лично, встречал в «Бродячей собаке», в «Стойле Пегаса» и в «Домино», где в закулисной комнате восседали и спорили о достоинствах русской речи поэт-математик Сергей Павлович Бобров, с которым мне пришлось впоследствии часто общаться и даже сотрудничать, и литературовед Дмитрий Дмитриевич Благой, с которым я более никогда не встречался. Это было время, когда Сергей Александрович Есенин ездил по Тверской на лихаче в цилиндре с белой хризантемой и Владимир Владимирович Маяковский потрясал «Окна РОСТА» и лекционные залы не только своим остроумием, но и своим богатырским рыком. С С. А. Есениным в ближайшие затем годы я встречался в ЛИТО Наркомпроса, а с В. В. Маяковским частенько обедал за одним столом в Доме Герцена на Тверском бульваре, где я столовался в течение ряда лет. Это дало мне возможность не только хорошо узнать этого талантливого человека, но и не раз испытать на себе его острословие. Однажды кто-то все-таки передал Владимиру Владимировичу тетрадку моих стихов, после прочтения коих он дружески похлопал меня по плечу, сказав: — Из вас вышел бы неплохой поэт, если бы вы меньше увлекались наукой. Поэзия и наука очень ревнивы: они не признают любовниц! И та и другая — кровопийцы! Конечно, тут дело не в любовницах, а в целостности устремлений. Мне казалось, что Владимир Владимирович ошибся, ибо уже в те годы пиявки мало-помалу подбирались к моим кровеносным сосудам. Таким образом, с этой стороны, со стороны кровопития, дело постепенно налаживалось... Приезжая в Калугу, я посещал местный «литературный салон» Анны Ильиничны Хольмберг-Толстой и музыкальные вечера Татьяны Федоровны Достоевской, внучатой племянницы писателя Федора Михайловича. Был я знаком и с местными поэтами: Владимиром Королевым, Зайцевым, Мятковским и другими, судьба которых растаяла как дым в воздухе. Они исчезли из поля моего зрения. С известным композитором Н. П. Раковым я встречался значительно позже уже в Москве. С моим другом, композитором Александром Александровичем Михайловым я и позже встречался в Ленинграде, у него, у художника Бенуа, у архитектора М... (кажется, Меркурьева.— Н. Ч.). Поэтому, когда в 1920 году определилось мое положение, а «командировку» в Калугу я мог получить только как «литератор», я с указанием А. В. Луначарского явился к Валерию Яковлевичу Брюсову в Литературный отдел Наркомпроса, помещавшийся в Гнездниковском переулке. Тут же в одной из комнат восседал знаменитый поэт Вячеслав Иванов. В результате мне было выдано удостоверение, подписанное Брюсовым и Ивановым, а я был назван «инструктором» ЛИТО и таким образом официально сопричислен к сонму литераторов... До сих пор, миновав Сциллы и Харибды жизни, в скудных остатках моего архива каким-то чудом сохранилось это удостоверение за их подписями. Получив необходимое удостоверение, я зашел в кабинет к Валерию Яковлевичу. Тут он вспомнил наши прежние встречи и сказал: — Я помню вас еще в качестве одного из распорядителей в большой аудитории Политехнического музея, когда вы в студенческом сюртуке с гвоздикой в петлице объявляли о выступлении поэтов, писателей, музыкантов и артистов. Там бывали Александр Южин-Сумбатов, Александр Спендиаров, Иван Бунин. С тех пор как все изменилось. Народ взял власть, и многие отклонились от него. Жаль, что с нами нет Бунина. Это — большой талант, и он все равно будет нашим, хотя и уехал от нас. А жаль... Сейчас, как никогда, нужны именно русские люди. Это нужно для нашего государства и для нашего языка. Его надо бережно сохранять, а его безжалостно коверкают, появились провинциализмы, одессизмы, жаргонные, блатные слова. Русский язык объят пожаром, а тушить некому. Нас мало. Даже те, кому следовало бы знать об этом, не придают значения надвигающейся катастрофе. Только Ленин нередко говорит об этом. На другой день в ЛИТО Брюсов подошел ко мне, издали протягивая руку. — А вы — калужанин? — спросил Валерий Яковлевич.— Из анкеты узнал. Калуга — отличный город. Еще в 1910 году я жил в селе Белкино Боровского уезда Калужской губернии, у Обнинских. Прекрасная природа... Калугу все хвалили, называли «зеленым городом». — Хотя я и не родился в Калуге, но с 1913 года — в Калуге. — Вы должны знать Циолковского. — Конечно, знаю... — Прекрасно. Расскажите же мне все о нем. Ведь это человек исключительного дарования, оригинальный мыслитель. Я интересуюсь,— продолжал Брюсов,— не только поэзией, но и наукой, вплоть до четвертого измерения, идеями Эйнштейна, открытием Резерфорда и Бора. Материя таит в себе неразгаданные чудеса. Что такое душа, как не материальный субстрат в особом состоянии?! Но Циолковский занимается вопросами космоса, возмож¬ностью полета не только к планетам, но и к звездам. Это несказанно увлекательно и, по-видимому, будет осуществлено. Меня интересует личность Циолковского. Ведь он только учитель городской школы, а как далеко он продвинул свои идеи! Многие его не признают, но это ровно ничего не значит — великих людей часто признают только после их смерти. Не в этом, конечно, дело, а в том, что он является носителем сказочной идеи о возможном полете в другие миры на ракетных кораблях. Эти идеи вдохновили меня на создание нескольких стихотворений. Читали ли вы их? По этому вопросу я говорил с некоторыми нашими физиками — они смеются над Циолковским, но принципа ракеты не отрицают. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. К Циолковскому отношение несерьезное, но я бы написал о нем книгу, я думаю об этом, но все некогда, а надо бы съездить в Калугу, познакомиться, поговорить с ним. — Отлично, Валерий Яковлевич. Приезжайте прямо к нам. У нас свой дом, вполне комфортабельный. — Эх, если бы я мог выбрать время! Мы, писатели, несем бремя службы русскому народу, и все наши дни очень уплотнены. Но я мечтаю об этом, и тут надо торопиться. Циолковский — интереснейшая личность нашего века. Скала среди бурного океана непонимания. Будущее поколение создаст о нем легенды. А мы обречены на бесполезную трату времени. Просто оторопь берет!.. Вот видите, как хорошо, что мы встретились с вами,— это благоприятный знак! Я позволю себе пригласить вас к себе для рассказа о Циолковском. Надеюсь, вы не откажете посетить меня.— И Валерий Яковлевич вручил мне визитную карточку и на обратной стороне ее записал дни и часы возможной встречи. Попасть запросто к знаменитому Брюсову, чей портрет кисти Врубеля украшал когда-то стены Московского литературно-художественного кружка, было для меня далеко не безынтересно. Он был большой знаменитостью: новатор, ученый-поэт, философ. Четвертое измерение! Кстати, я сам в те годы читал Эйнштейна в подлинниках и знал, что его «четвертое измерение» ничего общего с мистикой или метафизикой не имело. Но многие из этой координаты времени делали бог знает что. Еще в конце прошлого века Оскар Уайльд в «Кентервильском привидении» основательно высмеял четвертое измерение. И из слов Валерия Яковлевича я понял, что под «четвертым измерением» он понимает нечто особенное — почти метафизическое, и в душе улыбнулся, когда услыхал из его уст о «четвертом измерении». И тут же решил, что к Брюсову пойду обязательно. Я поблагодарил его за приглашение. Через два-три дня в 10 часов утра, как и было условлено, я нажал кнопку звонка двери небольшого особнячка по Первой Мещанской улице. Дверь мне открыла женщина, которая, как я потом узнал, именовалась Брониславой Матвеевной и была сестрой жены Валерия Яковлевича. Я назвал себя. Она приложила палец к губам и шепотом сказала: — Валерий Яковлевич сегодня в ударе, он еще не ложился спать. Писал всю ночь, пишет и сейчас. Я, право, не знаю, как и быть... — Если так, надо отложить нашу встречу... — Нет, нет, подождите. Я все же спрошу у него: ведь он вас ждет, возможно, потому и не ложился спать. Минуточку... Присядьте. Бронислава Матвеевна ушла, а через минуту я входил в кабинет Валерия Яковлевича. Это была просторная комната, но из-за густого табачного дыма почти ничего не было видно. — Я здесь,— сказал Валерий Яковлевич.— Прошу покорно, входите! Я пошел на голос, пораженный столь странной картиной... Выходя из-за стола, чтобы пожать мне руку, Валерий Яковлевич наткнулся на ведро, наполненное водой, в которой качались белые мундштуки выкуренных за ночь папирос. Их было, вероятно, более сотни. Брюсова слегка качало. — Вы уж простите меня, я неисправимый курильщик. Вот заработался и забыл обо всем. Надо открыть форточку. Садитесь в это кресло. Пока он открывал форточку, я успел сквозь дым рассмотреть кабинет Валерия Яковлевича. Кабинет большой, по стенам — книжные шкафы, картины, портреты. Стол завален рукописями, на стульях — тоже рукописи. Стихи. Проза. Левый ящик стола выдвинут, и в нем — уложены стопки папирос. Вместо пепельницы — ведро с водой. «Не курильщик, а самоубийца»,— подумал я. — Валерий Яковлевич, ведь вы не спали, и потому наш разговор о Циолковском мы можем отложить до более благоприятного дня. — Нет, что вы, зачем же? Я привык не спать по ночам. Лучшее время для работы — наиболее продуктивное. Ничто не отрывает. — Согласен, но тогда надо спать днем. Нельзя же не спать. — Видите ли, у меня выработалась привычка, плохая, конечно, да и курю я много. — Не много, а ужасно. — В последнее время я обхожусь почти без спичек. Следующую папиросу прикуриваю от предыдущей, порочный круг! — засмеялся он. Мне оставалось только соболезнующе покачать головой. В это время дверь открылась, и показалась Бронислава Матвеевна. — Месье,— сказала она,— прошу вас в столовую. Валерий, вы можете уморить гостя вашим дымом! Ах, боже ты мой... Мы прошли в столовую. Здесь я был представлен жене Валерия Яковлевича — Иоанне Матвеевне. За крепким чаем с вкусными сдобными булочками домашнего приготовления я рассказал Вале¬рию Яковлевичу все, что знал о Константине Эдуардовиче, о его борьбе за свои идеи, о бедности семьи Циолковских, о его больших планах. Брюсова больше всего интересовал вопрос о возможности полета в космос. — Скажите мне, Александр Леонидович, какого мнения об этом придерживаетесь лично вы? — На этот вопрос я ответил, что мое мнение не может быть решающим, так как я не инженер, но все же я хорошо разбираюсь в этом вопросе и считаю, что работы Циолковского в данной области заслуживают самой высокой оценки. Они прокладывают пути будущей техники и науки — техники космического полета и науки о заселении человеком околосолнечного пространства — космоса. — Но как же можно жить без воздуха?! — воскликнул Валерий Яковлевич. — Конечно, без воздуха жить нельзя, но воздух можно создать искусственно. Это Циолковского не остановит, с этим наука справится. Самым сложным из всех вопросов он считает вопрос о горючем для ракетного корабля. Но и тут он уверен в том, что атомное горючее полностью разрешит этот важнейший вопрос, позволит человеку уйти от силы земного и даже солнечного тяготения, достичь далеких звезд и поселиться на тех планетах, которые окажутся пригодными для человека. Так он представляет себе заселение других миров. — Поистине только русский ум мог поставить такую грандиозную задачу — заселить человечеством Вселенную!—восторгался В. Я. Брюсов.— Космизм8! Каково! Никто до Циолковского не мыслил такими масштабами, космическими масштабами!.. Уже это одно дает ему право стать в разряд величайших гениев человечества. А каков он сам? Расскажите о его облике как человека, как мыслителя. Он должен любить поэзию. Он — человек космических просторов. — Константин Эдуардович,— сказал я,— никаких особых заслуг за собой не признает. Он считает себя неудачником в жизни. Он скромен до возможного предела, так скромен, что и сказать трудно. Добр и благодушен. Он ни разу в жизни не повысил голоса. Он и члены его семьи очень нуждаются, и в этой беде им помогают несколько друзей-калужан, хотя большинство калужан резко отрицательно относятся к его печатным выступлениям. Ему даже рекомендовали прекратить фантастические проекты и заняться делом! Провинция ничем не поощряет беднягу Циолковского. Я лично говорил о нем с Анатолием Васильевичем Луначарским, и тот обещал его поддержать. И вот только что Константину Эдуардовичу и мне — двум калужанам — назначен «академический паек». Это уже хорошо. Теперь остается исхлопотать средства для работы. — Ну в этом и я могу помочь. А что нужно? — взволнованно и искренне спросил Валерий Яковлевич. — Константину Эдуардовичу нужны средства для опытов. Кроме того, к нему следовало бы прикрепить двух-трех инженеров, по его выбору, в качестве помощников и расчетчиков. И конечно, нужны средства для жизни — ему и его семье. — А вам? — А мне — создать небольшой виварий. — И только? — Пока ничего больше не нужно. А со временем будет нужна биофизическая лаборатория. К сожалению, все оказалось сложнее, чем об этом думал Валерий Яковлевич. Он, конечно, говорил о К. Э. Циолковском, о необходимости помочь ему, но кто-то всегда возражал против этого, и все ходатайства проваливались. Мне доподлинно известно, что еще в 1920 году А. В. Луначарский под влиянием моих настоятельных просьб, а затем просьбы В. Я. Брюсова хлопотал о материальной помощи Константину Эдуардовичу— об установлении заработной платы или пенсии и назначении академического пайка. Академический паек был отпущен, как я уже говорил, а вот вопрос денежной помощи систематически кем-то тормозился. Понадобился еще целый год хлопот, чтобы вопрос этот был разрешен на заседании Совнаркома РСФСР 9 ноября 1921 года, и К. Э. Циолковскому была назначена небольшая пожизненная пенсия, которой, однако, далеко не хватало для удовлетворения самых скромных потребностей его большой семьи. Тем не менее необходимо отметить, что большая заслуга в исхлопотании пенсии К.Э. Циолковскому принадлежит председателю Калужского общества изучения природы местного края В. В. Ассонову. Когда эта книга была уже готова и первые ее страницы перепечатывались на машинке, мне довелось в солнечный весенний день, 22 апреля 1961 года, проходить мимо того же особнячка В. Я. Брюсова по проспекту Мира. Я рассмотрел барельеф поэта на мемориальной доске. Я вспомнил свою встречу с Валерием Яковлевичем в этом же доме и в тот же момент увидел во дворе дома пожилую женщину. Я решил подойти к ней и узнать, неизвестно ли ей что-нибудь о судьбе семьи поэта. Каково же было мое удивление, когда эта женщина, пристально посмотрев на меня, добродушно улыбнулась, протянула руку и сказала: — Сколько же лет мы с вами не встречались? Я, откровенно говоря, смутился и ответил, что в этом доме не был ровно 41 год подумав, что эта приветливая женщина просто ошиблась, спутала меня с кем-либо. — Вот, видите, как нехорошо забывать старых знакомых. Вы и меня не узнаете: ведь я Иоанна Матвеевна, а вы — поэт. Не так ли? Я, удивляясь зрительной памяти Иоанны Матвеевны, не надевая шляпы, поклонился и назвал себя, сказав, что как раз с 1920 года перестал, увы, быть поэтом, хотя истинную поэзию люблю неизменно. Удивился (и втайне обрадовался), что через 41 год я был узнан, а это в свою очередь могло значить, что черты моего лица не изменились до полной неузнаваемости и кое-что от меня прежнего еще осталось. Иоанна Матвеевна любезно пригласила меня в дом. Приветливость ее осталась поистине неизменной. Разговаривая с ней, я удивлялся ее памяти, воскресившей мне некоторые события из жизни Валерия Яковлевича. Иоанна Матвеевна рассказала о большой работе, проведенной ею совместно с ее родственниками (Бронислава Матвеевна давно уехала на родину, в Чехословакию), по составлению подробнейшей библиографической картотеки и показала мне ее образцы. Прощаясь, Иоанна Матвеевна взяла с меня слово, что я обязательно посещу ее, и обещала познакомить со своим племянником-инженером, которому как раз на днях была присуждена Ленинская премия. Вернемся же к 1920 году. Что могло меня удержать тогда в Москве, когда в кармане у меня лежало удостоверение за подписью В. Я. Брюсова и Вячеслава Иванова? Лекции, которые я сам читал или слушал, могли быть пропущены под разными уважительными предлогами. Тогда это было просто. Я спешил в Калугу вместо Стокгольма, чтобы тотчас же приступить к дальнейшим опытам. В них для меня был смысл жизни, и это делало меня счастливым. Дисциплина поведения, дисциплина работы и дисциплина отдыха были привиты мне с самого детства. Это — важнейшие регуляторы жизни. В некотором глубоко-глубоком подсознательном отделе моей психики был заключен основной принцип жизни — ни одного дня без продуктивной работы, которая не вносила бы в фундамент будущей жизни нечто основное и важное. Пусть это будет маленький, самый что ни на есть ничтожный «кирпичик», но его надо сделать, создать, усвоить или понять, чтобы он лег в великую основу будущего. Время во всех моих делах играло основную роль. Время было для меня всегда самым дорогостоящим фактором, и одной из основных целей моей жизни было сохранение его и использование его себе и своему мозгу на благо,— даже не так уж себе, как именно мозгу, т. е. мысли, усвояемости, памяти, творчеству, деятельности, движению вперед. Данным качеством я был обязан правильному и строгому воспитанию и тем правилам, которые мне привили мои родители и родные с первых же дней сознательного существования. Не нуждаясь ни в чем в детстве, я привык к постоянной работе. И когда пришло время, когда нельзя было не работать, я принял работу как истинное благо, как обычное и обязательное явление жизни. Когда я, приехав в Калугу, с Московской улицы свернул на Ивановскую и увидел дом отца, я вдруг почувствовал, что судьба ко мне более чем благосклонна, ибо только здесь я мог обрести душев¬ный покой и снова с «остервенением» приступить к исследованиям. Все волнения, ожидания и неизвестности этого лета сразу исчезли. 30 ноября 1920 года, после двухмесячной подготовки животных, начался второй цикл опытов. На заседании нашего «ученого совета» было решено ближайший год посвятить изучению биологического действия азроионов только отрицательной полярности, как дающей столь поразительно благотворные результаты. Это обстоятельство настоятельно требовало самого тщательного изучения. Тайну знака надо было раз и навсегда раскрыть. На основании предшествующих опытов члены нашего трио были уверены в том, что дальнейшие исследования в этом направлении сулят невиданные перспективы. Хотя с декабря 1919 по ноябрь 1920 года никаких опытов над крысами не производилось, мой отец систематически наблюдал за ними и ежедневно делал записи в дневнике, а Ольга Васильевна также тщательно заботилась о кормлении и взвешивании животных. Каждый месяц отец делал сводку наблюдений и записей, и, пока я бегал по московским улицам в надежде увидеться со знаменитым Аррениусом, мой отец впервые в мире мог отметить, по существу говоря, один из самых замечательных научных фактов. Хотя бывшие подопытные и бывшие контрольные животные содержались самым тщательным образом в совершенно одинаковых условиях кормления, освещенности, воздуха и т. д., среди животных наблюдалась смертность. Но смертность животных была далеко не одинакова у крыс, подвергавшихся воздействию отрицательных или положительных ионов. Смертность крыс, подвергавшихся в 1919 году влиянию отрицательных ионов, была в 5,3 Раза меньше смертности крыс, получавших ионы положительного знака. После первых излияний взаимной любви и радости встречи отец показал мне сводную таблицу записей. — Как это тебе, мой дружок, нравится? — сказал он.— Коэффициент 5>3! Потрясающе! Ясно одно: действие отрицательных ионов самым благотворным образом отражается на крысах. В своем докладе по этому вопросу 17 марта 1922 года я писал: «Отрицательные ионы воздуха способствуют поддержанию и продлению жизни животных, предохраняя их от преждевременной гибели. В будущем надлежит с чрезвычайной тщательностью изу¬чить механизм именно этого действия ионов воздуха отрицательного знака. При условии подтверждения этого факта на большом материале, при условии общедоступности «ионификации» помещений будущий человек, пользуясь этим способом, может повести планомерную борьбу за свое долголетие». Уже одно это наблюдение, по моему мнению и по мнению моего отца, непосредственного участника опытов, с лихвой окупает все понесенные нами трудности, тяжкие денежные расходы и позволяет нам стойко бороться с окружающим скептицизмом. Решить этот вопрос практически было нетрудно при условии наличия хорошей лаборатории. «Экспериментум круцис» представлялся мне в следующем виде: животных надо лишить всех ионов окружающего воздуха, т. е. дезионизировать воздух в полной степени, и посмотреть, какова будет длительность жизни животных в таком дезионизиро-ванном воздухе, т. е. повторить опыты И. И. Кияницына в усовершенствованном виде. Забегая вперед, скажу, что эти опыты мне удалось осуществить, увы, только через 19 лет (1938-1941); и они дали желаемые результаты: в дезионизированном воздухе все лабораторные животные погибали, одни раньше, другие — позже. Кияницын был прав в эксперименте, но не прав в теории. Я ждал двадцать лет, чтобы доказать это с исчерпывающей ясностью! О люди, как неразумно поступаете вы! Неужели вы полагаете, что жизнь человека длится бесконечно? Но я превозмог это общее заблуждение. Мне просто посчастливилось. Уже в те годы у меня возникла мысль о необходимости снабжать воздух обитаемых помещений ионами отрицательной полярности. Это была дерзкая и смелая мысль, ибо все исследования, которые были сделаны в дальнейшем, все ярче и полнее обосновывали и подтверждали ее. Итак, начался второй цикл исследований. Теперь уже наше трио знало, что мы делаем, на какое большое и полезное для людей дело отдаем силы и материальные средства. Неожиданно пришла поддержка и от профессора Сванте Аррениуса. Через американскую ассоциацию помощи Шведская Академия наук прислала мне посылки с продовольствием и одеждой, а также по указанию Аррениуса были присланы очень красивый рентгеновский трансформатор, дающий напряжение до 85 тысяч вольт, две выпрямительные лампы и счетчик ионов системы Эберта, изготовленный в Брауншвейге фирмой «Гюнтер и Тегетмайер». Моя лаборатория наполнилась необходимой аппаратурой. Все уголки нашего дома были заполнены содержанием продовольственных посылок: сотни банок с консервированным молоком, десятки банок с жиром, тушенкой, мешочки с сахаром, мукой, банки с какао лежали на подоконниках, на шкафах, в буфете, на полках. «Питательное благополучие» неожиданно пришло в дом после двух с половиной лет полуголодного существования. Посылки с темно-синим, несколько грубоватым сукном и прикладом позволили сшить новые костюмы. Часть посылок была «отдана» крысам — они стали получать более «жирный» рацион. Стали появляться первые вести от зарубежных ученых. Профессор Аррениус рассказал о моих опытах на одном из заседаний Шведской Академии наук, и в научных кругах Стокгольма заговорили о значении атмосферного электричества в жизнедеятельности организма. Он говорил о моих опытах с высоты академических кафедр и в других странах Европы, куда ездил. В Калугу стали приходить письма из Швеции, Франции, Германии, Италии по адресу: «Россия, Калуга, доктору Александру Чижевскому». Возможно, что некоторые письма и не находили адресата. Врачи города Калуги также заинтересовались этими опытами. Первым был С. А. Лебединский, старый знакомый нашей семьи, вдумчивый врач, и А. А. Соколов, человек, интересующийся всем новым, живущий в двух шагах от нашего дома. Тут необходимо сделать маленькое отступление и вернуться к 1919 году. Первыми подопытными людьми были члены нашего трио, как я и описывал в своем докладе 3 декабря 1919 года. По нашему маленькому городу слухи об этом распространились с быстротою молнии. Наравне с язвительными замечаниями и грубым скептицизмом шли и добрые вести от одного знакомого к другому. Когда слухи начинают расти, их нелегко остановить: они подобны снежному кому! Недобрые слухи растут быстрее! Уже в 1920 году С. А. Лебединский, встретив меня как-то на улице, сказал: — Давайте-ка попробуем ваш метод и на людях. Если животные так хорошо себя чувствуют, то необходимо этот метод применить и к больному человеку. Что же,— ответил я,— попробуем. Мы-то себя ежедневно ионизируем, да и десяток больных уже вылечили, а теперь мне следует объединиться с врачами. Вы будете ставить диагнозы, присылать больных и вести истории болезни, а я буду нести техническую работу, давать сеансы и наблюдать за пульсом и дыханием. Пусть ваша клиническая лаборатория делает анализы крови, мокроты, мочи и т. д. Я буду угощать ионизированным воздухом. Договорились? Это соглашение сразу же вступило в действие, и совместная работа продолжалась несколько лет. Заключив договор на углу Театральной и Благовещенской улиц, я был более чем уверен, что наблюдения над больными людьми дадут положительный эффект. Но говорить об этом было нельзя. Малейшая осечка, обострение того или иного заболевания, происшедшее даже не по вине отрицательных ионов, а в результате любой другой причины, могло испортить дело и погубить проблему. За нашими опытами зорко следили некоторые недоброжелательные калужане, пытаясь отыскать в них что-либо запретное или даже — преступное. Озлоблен¬ные на весь мир жалкие людишки готовы были придраться к любому случаю, к любому самому незначительному поводу, чтобы не только скомпрометировать наше трио, но и оклеветать его. Один статский советник Михаил Сергеевич стоил многих. Встретясь однажды со мной на улице, он язвительно вопросил: — Ну-с, расскажите, как дохнут ваши милые крыски? А теперь вы и бедных людишек также в гроб хотите вогнать? Да-с, нехорошее дело! Чека-то не дремлет. Ха-ха! Захлопнет чижиков злодейка-западня! Будьте осторожны! Под вас подкапываются. Хе-хе! А больше всех подкапывался сам Михаил Сергеевич. Почему? Чем мы были неугодны бывшему статскому советнику? Очень просто: он сам был уже в отставке, делать ему было нечего, вот и нашел себе работу — защищать приоритет А. П. Соколова. По-видимому, в Москву по адресу А. П. Соколова полетело письмо о том, что некий молодой человек покушается на его, профессора, незыблемый авторитет в области ионов. Что отец сего юноши показывал ему литературу, в которой черным по белому значится, что еще за несколько лет до Соколова некий профессор Скворцов и затем ряд немецких и швейцарских ученых писали об ионах и что, таким образом, ни в грош не ставят приоритет знаменитого московского ученого, которому, следовательно, надлежит принять соответствующие меры для охранения своих многотрудных работ. Профессор физики А. П. Соколов, которому в 1918 году минуло 64 года, видимо, прочтя это письмо, задумался. «Чижевский, Чижевский»,— начал он вспоминать. Эта фамилия ассоциировалась у него с неким молодым человеком высокого роста, с румянцем во всю щеку. Шестнадцать лет в дубовом шкафу лежали оттиски его обширной речи, произнесенной в Пятигорске, без всякого движения, и вот... «Нате вам,— подумал он,— а я сижу здесь сложа руки...» Он вынул этот оттиск из шкафа и стал его любовно просматри¬вать. Хорошая речь, толковая. Но о каком покушении пишет Михаил Сергеевич? Ах, старый дурак! А я дурак вдвойне, ибо бросил заниматься этой проблемой. Но что сделал Чижевский? Любопытно было бы узнать результаты его опытов. И в Калугу полетело обратное письмо: А. П. Соколов благодарил Михаила Сергеевича за новости и просил держать его в курсе дела, ибо он весьма интересуется этим вопросом. Михаил Сергеевич не бывал у нас, но не уставал расспрашивать общих знакомых о том, как идут опыты с крысами. Когда же он узнал, что я сделал доклад по этому вопросу, он вторично явился к нам и столкнулся сразу же со мной. После нарочито любезного приветствия он сказал: — Слыхал о вашем докладе. Говорят, вы имели успех, а значит, вы доказали, что ионы воздуха действуют, т. е. вы подтвердили работы профессора Соколова. — Прошу садиться,— сказал я.— Можно считать доказанным, что ионы воздуха являются мощным биологическим фактором, но... — Что но?..— поспешно спросил Михаил Сергеевич. — То, что вы ошибочно думаете, что это открытие сделал А. П. Соколов. В единственной своей работе по этому вопросу, опубликованной в 1904 году, как вы об этом сами отлично знаете, профессор Соколов ссылается на наблюдения зарубежных ученых, сделанные в 1900-1902 годах. Кроме того, профессор Соколов, будучи физиком, не знал литературы вопроса, ибо если бы знал, то он не мог бы не упомянуть замечательные мысли профессора Иринарха Скворцова о действии на человека атмосферного электричества, относящиеся к концу прошлого века, и тогда не обращался бы к заграничным ученым. Ну, а если дело дошло до зарубежных ученых, то тогда пальма первенства должна быть отдана гениальному французскому ученому 18 века Пьеру Бертолону, профессору физики университета в Монпелье, который в тысячу раз лучше всех современных медиков описал действие электрического флюида воздуха на живые организмы. Но и он не установил того, что удалось сделать мне. — Что же это такое? — ухмыляясь, заискивающе спросил Михаил Сергеевич.— Если не секрет. — Нет, не секрет, но большая и важная тайна,— тем же серьезным тоном ответил я. — Тайна? — Да, великая тайна. — Ого! — Тайна знака! — То есть?..— переспросил Михаил Сергеевич.— Тайна знака? Это пахнет по меньшей мере Эдгаром По. — Да, тайна полярности ионов! — Вот что! Интересно! — Да, не только интересно, но и решает всю проблему, не решенную до сих пор. Только Бертолон в 1780 году и Лемстрём с Принсгеймом в 1900 году были близки к установлению этого важнейшего факта, но не обратили на него должного внимания. — Как следует это понять?.. Если не секрет... — В науке, Михаил Сергеевич, секретов нет и быть не должно. Открытие в области медицины должно стать достоянием всего человечества, и притом достоянием бесплатным. А доклад мой в литографическом виде я направлю профессору Соколову, если он еще интересуется этим вопросом после шестнадцати лет полного безразличия. — Как же, очень интересуется. Прошу вас! Он даже просил меня... — Ах вот как! Понятно. Будьте покойны. Доклад будет у профессора Соколова через три дня. — Не смею больше беспокоить. Мерси! — утрированно любезно проговорил Михаил Сергеевич, протягивая руку, и иноходью пошел к двери. Когда дверь за ним закрылась, я невольно произнес: — Неприятный субъект... Недаром его так не любили ученики казенного реального училища. Письмо Михаила Сергеевича и мой доклад произвели на А. П. Соколова соответствующее впечатление. Он искренне негодовал, но негодовал не на себя, а на своих знакомых медиков, которые обещали ему поставить клинические наблюдения и лабораторные опыты, но так и не выполнили своих обещаний. А на себя он негодовал за то, что столько долгих лет ничего не писал по этому вопросу и уже утратил к нему интерес. Результаты моих опытов весьма взволновали его. Надо было что-то предпринимать, но что — он еще не знал, не мог себе сразу представить. Он знал лишь, что надо действовать. Он ходил взад и вперед по своему кабинету и обдумывал положение. Наконец, у него мелькнула мысль, которую он решил претворить в жизнь. Он — заслуженный ординарный профессор Московского университета — имел авторитет физика и еще физика, помогающего медицине. И А. П. Соколов решил написать громокипящую статью об ионизации воздуха. Счетчик ионов Эберта стоял у него в лаборатории наготове, и кстати или некстати последний год его мучили гастрит и изжоги. Надо получить командировку в Ессентуки и измерить там число ионов. Уже на другой день он отнес в Главное курортное управление мотивированное заявление о том, что «одной из неотложных задач советской медицины...». Командировка была дана, получены суточные и квартирные. И вот А. П. Соколов уже в Ессентуках проходит курс лечения. Он пишет отчет по этому поводу — «Ионизация воздуха в Ессентуках по наблюдениям 1920 года». Его помощник, инженер В. В. Шулейкин9 (впоследствии известный академик), на Железной горе, на высоте 320 метров над уровнем моря, измеряет число ионов. На самой вершине общее число положительных и отрицательных ионов оказалось равным 3200, а на одной из них, в скалах этой горы, число положительных и отрицательных ионов было равно 5000. В.В. Шулейкин измеряет число ионов воздуха в Пятигорске, Кисловодске и других местах Кавказских Минеральных Вод. А. П. Соколов приводит только сумму ионов, не придавая значения их полярности. Это — характерно! Шел второй цикл исследований о действии только отрицательной ионизации. Трио снова впряглось в трудоемкую работу. Этот цикл тянулся до 21 февраля 1922 года и закончился моим докладом, сделанным в марте того же года в Зоологическом музее Московского университета. За пятнадцать месяцев нами было организовано и проведено шесть опытов. В среднем каждый опыт занимал около двух месяцев. Второй цикл исследований дал четкие результаты, а именно: 1) во время всех шести опытов, длившихся 325 дней, среди 90 опытных крыс отход был равен 3 крысам, среди 90 контрольных он равнялся 27 животным, т. е. был в 9 раз большим, при соответственно равных условиях кормления, ухода и содержания. Животные первого опыта шли в четвертый опыт, второго — в пятый, третьего — в шестой с добавлением новых крыс. По мере отхода животных они пополнялись из вивария. Вторая серия опытов дала подтверждение тому факту, что аэроионы отрицательной полярности являются жизнеподдерживающим деятелем внешней среды; 2) средний вес опытных крыс во всех опытах неизменно превышал вес контрольных животных. В пятом опыте это превышение достигло 35%- Было замечено, что, чем моложе были подопытные крысы, тем больший эффект получался в прибавке веса; 3) аппетит у опытных крыс, вообще говоря, был больший, чем у контрольных, но не настолько, что им можно было бы объяснить прибавку в весе у опытных крыс. Поэтому можно предположить, что ионы воздуха отрицательной полярности способствуют лучшему усвоению кормов. Из цифровых данных было видно, что зависимость между средним весом животных и съедаемым кормом очень мала. Следовательно, увеличение среднего веса животных необходимо приписать не большему количеству съеденных кормов, а лучшему усвоению пищи, наступающему под влиянием отрицательных ионов воздуха. На этот факт мною впоследствии было обращено внимание сельскохозяйственных организаций, а выводы эти были подтверждены специальными исследованиями как у нас, так и за рубежом. До опыта очень многие крысы страдали рахитом. После пятнадцати — двадцати сеансов ионизации отрицательной полярности рахит у крыс пропадал совсем. Контрольные животные, получавшие совершенно одинаковый рацион, жестоко болели рахитом. Животные, подвергавшиеся ежедневным сеансам отрицательно ионизированного воздуха, уже через несколько дней после начала опыта приобретали хороший вид, нервный тонус их улучшался, моторика увеличивалась... Одновременно мало-помалу накапливались и истории болезней ряда больных. Когда мой отец рассказал К. Э. Циолковскому о результатах исследований, последний был очень рад нашим успехам. Он сказал: — Вот я всю жизнь бьюсь над цельнометаллическим дирижаблем и теорией ракет, но это не много стоит по сравнению с теми перспективами, которые раскрываются в других областях науки. Допустим, что человек научится летать на Луну или на Марс, допустим даже, что он через сотни лет завоюет околосолнечное пространство,— будем верить в прогресс технической мысли. Но здоровье человека, его долголетие и возможность быть сильным и крепким и ничем не болеть до самой глубокой старости — этому нет цены в прейскуранте человеческих ценностей. Опыты с животными ясно говорят о том, как бледнеет пылкая техническая мысль по сравнению с завоеваниями биологии и медицины. И на земном шаре может быть очень хорошо и светло, если социальные реформы и медицина понастоящему помогут человеку. Техника — это большое дело, но это — только придаток к человеческой жизни, но не ее основа. Основа — это здоровье, долголетие, философия, искусство и наука. Одним из важнейших дел при проведении этих исследований было измерение абсолютного числа ионов в единице объема воздуха. Мною была изучена вся существующая по этому вопросу литература, труды Эльстера и Гейтеля, Гердиена, Зелени, Эберта, Ланжевена, Поллака и других ученых, занимавшихся этим вопросом в конце 19 века и в начале 20-го. И у меня в результате изучения литературы, долгих размышлений и опытов возникло со мнение в том, что разработанные указанными учеными способы измерения числа ионов в единице объема воздуха действительно позволяют измерять именно число ионов. Однажды в разговоре с Константином Эдуардовичем я сказал: — Как тут быть, посоветуйте, Константин Эдуардович. Не верю я в точность измерений числа ионов по способу Эберта. По моему мнению, этот способ дает лишь представление о полярности ионов воздуха и о преобладании зарядов той или другой полярности, но абсолютное число ионов в воздухе он не определяет, особенно при больших количествах или при большом числе жидкой или твердой пыли тонкой дисперсности. Учет же только числа киловольт, которые дает высоковольтная установка, придирчивым критикам покажется недостаточным. Все опыты они могут ниспровергнуть, если им не подать измерений аспирационным прибором Эберта. Вот как тут быть? — Да вы плюньте на критиков. Важно, чтобы у вас была уверенность в точности результатов опытов, и измеряйте число киловольт на ионизаторе. Вспомните, как Пушкин крепко расправлялся со всякими критиками. А меня, кто только меня не ругал! Ах, Александр Леонидович, да еще как: безумец, неуч, мракобес! Говорить о ракетах-самолетах, о завоевании околосолнечного пространства! Сумасшествие, бред, неизлечимое заболевание ума. Как только люди не перевирали мои проекты! Как только не хотели меня унизить! Прожектерство, погоня за славой, оригинальностью. А я,— Константин Эдуардович улыбнулся,— а я, говоря по-русски, плевал на них, на моих критиков, хотя бы они были в профессорских званиях. Неумный критик-начетчик, болтающий механический болванчик,— это самое страшное чудовище в мире, страшное и для науки, и для искусства. Обычно ими бывают бездарные люди, зарабатывающие себе хлеб на поношении всего нового, всего прогрессивного. С такими людьми надо бороться, надо отстаивать свои точки зрения, как бы это ни было трудно. Вам,— продолжал он,— нечего обращать внимание на то, что скажет какой-нибудь молодец о том, знаете ли вы, какое число ионов вы даете вашим животным, или не знаете. Это сейчас факт третьестепенный. Важно знать, как действуют ионы на живой организм, знать дозы по времени и число тысяч вольт на вашей электроэффлювиальной люстре. Уже этого будет много, ибо исходя из этих данных опыты могут быть легко повторены. Во всяком случае ясно лишь одно, что отсутствие хорошего счетчика ионов или отсутствие методики их учета ни на минуту не должно останавливать ваши работы. Вы работаете не для ядовитой критики, а для науки, для блага людей. А что вас будут ругать, это ясно, ибо вы доказали экспериментально, что ионы воздуха действуют на организм, да еще так сильно. — А теперь, Константин Эдуардович, я вам расскажу, почему я не питаю большого доверия к счетчику ионов Эберта. Видите ли, меня в данном случае интересует число газовых ионов, а не тяжелых, т. е.  маленьких пылинок или таких же частиц жидкости, которые всегда присутствуют в атмосферном воздухе и должны быть втянуты вместе с исследуемым воздухом в аспиратор счетчиков ионов. Такие тяжелые ионы могут нести десятки, а может быть, и сотни элементарных электрических зарядов. Счетчики учитывают все заряды без исключения. Считается, что один газовый ион несет один заряд. Следовательно, ошибка в показателях счетчика Эберта может достигать таких значений, которые все измерения сделают совершенно бесполезными. С такой точки зрения я рассматриваю измерения малых, или легких, ионов в различных местах земного шара. Их тысячи. Возникает вопрос, чем же измерять число ионов в единице объема так, чтобы результаты можно было признать соответствующими истинному числу газовых ионов? Я говорю: именно газовых ионов, ибо меня интересует вопрос о числе отрицательных ионов кислорода. В этом, по-видимому, заключается вся суть дела. Вот как специалисты могут ошибаться! — И еще как! — ответил Константин Эдуардович.— Если специалист объективен, это можно поставить ему в большую заслугу. Но это случается редко. Человек, отдавший всю жизнь изучению того или иного явления или предмета, уверен в том, что знает его вдоль и поперек, и вдруг вы заявляете, что он ошибается. Что вы можете ждать от него! Ну, конечно, он постарается вас оклеветать и выгнать вон. Как вы посмели поднять руку на его святилище! Таким образом, ждать признания работ от специалистов очень трудно. Сперва их должны признать неспециалисты! А вообще, это дело весьма тонкое. В технике — несколько проще, и то, как видите, люди стараются запутать даже самые ясные вопросы. В биологии и медицине — все сложнее в сотни и тысячи раз. Тут понадобятся не месяцы и годы, а целые десятилетия, может быть, даже много десятилетий. Как-то я сказал: — Муха, втянутая случайно в конденсатор счетчика легких ионов, быстро раздвинула нити в электрометре до предела, показав тем самым по расчетной формуле наличие 500000 аэроионов в 1 см3. Как вам это нравится? Это была сильно наэлектризованная муха. — Ну, знаете ли, после такого случая веры в счетчик ионов у меня больше нет. Черт его знает, что он показывает. — Да, но им пользуются повсеместно, и ему верят все. Мне нередко приходилось жаловаться Константину Эдуардовичу на отсутствие точных методик измерения числа ионов воздуха и методик классификации по массе. Ионы воздуха, или аэроионы, как я их назвал еще в начале 20-х годов, могут быть разделены на три основные группы: ионы легкие, средние и тяжелые. Легкие аэроионы — молекулы газов с недостатком или избытком периферических электронов. Аэроионы с недостатком электронов являются аэроионами положительного знака, с избытком — отрицательного. Аэроионы средней массы — значительные комплексы легких аэроионов. Тяжелые аэроионы представляют собой либо большие скоп¬ления газовых аэроионов вокруг твердой или жидкой частицы, либо просто пылинки или капли воды, на поверхности которой образова¬лись при трении электрические заряды той или иной полярности. Такие наэлектризованные частицы не следует называть тяжелыми аэроионами, а вернее называть их лжеаэроионами, так как электризация поверхности таких частиц по своей физической природе весьма далека от ионизации. По-видимому, столь же различно биологическое или физиологическое действие истинных газовых аэроионов от лжеаэроионов. Для изучения действия искусственных легких аэроионов у меня была смонтирована несложная высоковольтная аппаратура, работа¬вшая от осветительной сети. Для измерения числа и массы аэроио¬нов я все же пользовался счетчиком ионов Эберта. В то время счетчик Эберта был единственным прибором, употреблявшимся с этой целью. Изучая данный вопрос, я точно следовал существующей инструкции, как вдруг в энный раз усомнился в верности как самого счетчика, так и его теории. В тот день я перед измерением аэроионов сильно увлажнил воздух с помощью простого парикмахерского пульверизатора, и вдруг счетчик Эберта показал мне наличие нескольких сот тысяч легких отрицательных аэроионов в одном кубическом сантиметре. Конечно, это было неверно. — Неужели,— размышлял я,— простой пульверизации водопроводной воды достаточно, чтобы вызвать такую же сильную отрицательную ионизацию воздуха, которую я получаю с помощью большого трансформатора с кенотроном? Я стал думать над этой проблемой и ставить самые различные опыты с пульверизированной водой. И вот однажды, после одного из таких опытов, я разобрал цилиндрический конденсатор счетчика Эберта и убедился в том, что его осевой электрод покрыт тонким слоем влаги. Этого было достаточно, чтобы у меня возник ряд новых вопросов. Знаменитый физик Дж. Дж. Томсон10, столкнувшись с распыленной водой, впал в полное замешательство. В течение несколь¬ких лет он построил столько неверных гипотез, что потом разделаться с ними было весьма трудно. Так, например, в 1902 году он считал, что воздух может быть радиоактивирован с помощью тесного сме¬шения с водой или водными растворами. Отсюда он сделал вывод, что «газы могут приобретать радиоактивные свойства вследствие одного смешения с водой». Последующие работы Дж. Дж. Томсона и его учеников видоизменяют эти данные и затем совершенно преобразовывают их. Задолго до этих опытов Траллес, а затем Маклин и Гото, а позже немецкий ученый Ленард нашли, что дробление воды вызывает электризацию воздуха, причем Ленард нашел, что капли раздробленной воды заряжаются положительным электричеством, а молекулы газов воздуха — электричеством отрицательным, следовательно, они ионизируются. По закону сохранения электрического заряда число отрицательных зарядов должно равняться числу положительных. Я не сомневался в верности опытов Ленарда, но начал сомневаться в верности их толкования. Происходит ли ионизация молекул воздуха при дроблении воды? Не электризуются ли только частицы воды в той или другой полярности, причем в зависимости от размера частицы находится полярность заряда, а молекулы воздуха не ионизируются? Следовательно, эффект Ленарда вызывает не ионизацию, а только электризацию частиц воды. В показаниях же счетчика ионов Эберта мы имеем артефакт. Одна сильно наэлектризованная при трении капелька, несущая на своей поверхности сотни элементарных электрических зарядов, могла быть принята за сотни легких аэроионов. Мои дальнейшие опыты подтвердили возможность таких грубых-прегрубых ошибок. Но спрашивается, чем же измерять истинные газовые аэроионы? В то время, так же как и теперь, существовал только прибор Эберта, но на него полагаться было нельзя. Значит, надо было принимать в расчет или брать на учет какие-либо параметры высоковольтной установки. Бывая в Москве, я неоднократно заводил разговор на эту тему, но никто из физиков не разделял моей точки зрения, а биологи настаивали на том, что без точного измерения ионов в воздухе мои эксперименты будут неубедительны, недоказательны. И в то же время никто из физиков не умел измерять число истинных газовых ионов. Константин Эдуардович, наоборот, считал, что самое важное в моих работах — их принципиальная сторона: действуют или не действуют аэроионы на животных или человека и как они действуют в зависимости от электрической полярности, а подсчет ионов — дело второстепенное, если аспирационный счетчик аэроионов не является точным прибором. Мы с ним целыми часами возились с электроскопами, электрометрами и гальванометрами. Делали опыты с различными комбинациями электроизмерительных приборов, продували ионы по трубам из картона в шесть метров длиной и ловили их на выходе. — Поддерживайте в ваших опытах постоянное напряжение тока и сохраняйте одно и то же расстояние от сетки с остриями, и этого будет достаточно, а на претензии ваших советчиков не обращайте внимания. Не бросать же ваши опыты из-за невыполнимых требований! Впрочем, для удовлетворения их пожеланий предоставляйте им данные счетчика Эберта. Ведь мы же могли не знать, что учет заряженных частиц в воздухе и ионов — дело довольно темное и совсем неразработанное! Я соглашался с этим мнением Константина Эдуардовича, тем более что никто ничего более вразумительного придумать не мог. Моя точка зрения была впоследствии косвенно подтверждена в дискуссии между профессором А. П. Соколовым и профессором В. И. Барановым, также специалистом по измерению ионов на разных курортах и в горных местностях. Об этой распре красноречиво повествуется на страницах (443) сборника «Трудов Пятого всесоюзного съезда по курортному делу» (1925). Неожиданно восстал В. И. Баранов с рядом заявлений, опрокидывающих некоторые утверждения А. П. Соколова. Он говорил о значительных его промахах в объяснении простых физических явлений. Действительно, В. И. Баранов, хорошо изучивший аспирационный счетчик Эберта, пришел к ряду важных выводов о том, что счетчик этот измеряет. В своем докладе «Состав атмосферной ионизации» он говорит (с. 441), «Результаты применения прибора Эберта обычным способом дают ошибку в числе легких ионов до 80%. Полученные числа по старому методу (которым и пользовался всегда А. П. Соколов.— А. Ч.) ничего не говорят о числе всех ионов, включая и медленные, ибо улавливается не более 1% всех ионов». Обвиняя профессора А. П. Соколова, В. И. Баранов во время прений заявил: «Профессор А. П. Соколов указывает на то, что действие на поверхность кожи быстрых и медленных ионов одинаково в присутствии ветра. Я подтверждаю свое мнение (о счете ионов.— А.Ч.), но нахожу неудобным вступать в прения о чисто физических вопросах. Если же ионы всех сортов действуют одинаково, умаляются результаты А.П. Соколова, который подчеркивает значение наблюдаемых им сравнительно малых колебаний в числе быстрых ионов по сравнению с громадным числом ионов медленных, которые он не измерял вовсе». Далее В. И. Баранов бросает профессору А.П. Соколову второе обвинение. Он заявляет: «Прежде чем говорить о повышенной ионизации района, необходимо измерить непосредственную интенсивность ионообразования, так как одного числа ионов недостаточно для суждения об интенсивности ионообразования». И далее профессор В. И. Баранов уже безжалостно развенчивает А.П. Соколова как физика: «Электризация воздуха при трении о твердые тела никем не наблюдалась. Опыты профессора А.П. Соколова (в которых он измерял число ионов в жбане после встряхивания в нем песка.— А. Ч.) можно объяснить наличием мельчайшей наэлектризованной пыли без всякой ионизации. Поэтому говорить об электризации молекул воздуха при трении о растения не приходится» (А.П. Соколов считал, что степная трава может ионизировать воздух.— А. Ч.). Видя, что резкая оппозиция В. И. Баранова принимает угрожающий характер авторитету А. П. Соколова среди медиков, профессор П.Г. Мезерницкий выступил примирителем и выразил А.П. Соколову благодарность за столь интересный доклад. Инцидент был улажен, но А.П. Соколов негодовал: « ...как смели ему так нагло возражать?! И кто же? Кто? О времена! О нравы!» Он вспомнил вдруг, как во времена оны перед ним трепетал даже такой человек, как князь Борис Борисович Голицын. А тут, видите ли, какой-то Баранов ему тычет в нос: «Это не так, то не так». В самом деле, профессор А. П. Соколов производил электрометрические измерения крайне небрежно, плохо отдавая себе отчет в том, что он делает. Теперь всем известно, что счетчик Эберта является крайне неточным прибором, что эту неточность никогда нельзя заранее определить. А. П. Соколов слепо верил в авторитет Эберта и не мог допустить, что немецкий прибор неточен и что для уточнения работы счетчика необходимо было приложить более тонкую методику. И кроме всего прочего история жбана с песком. Это было уж совсем плохо. На одном из заседаний Лебедевского физического общества он прочел доклад «Электризация воздуха и песка при встряхивании». Доклад вызвал улыбки со стороны слушателей, ибо еще никто, в том числе и А. П. Соколов, не доказал, что воздух может ионизироваться при трении о твердую поверхность. Если бы это было так, то приземные ветры несли бы огромное число ионов от трения. Но этого не бывает. Известно также, что ветры в пустынях весьма наэлектризованы, но эта электризация прямо пропорциональна числу мелких песчинок, несомых ветром. Словом, профессор А. П. Соколов оказался в неловком положении, желая второпях воскресить приоритет своих высказываний 1904 года, которые, как мы знаем, никаким приоритетом не обладают. Одна наэлектризованная микропылинка с десятью электрическими зарядами может проникнуть в счетчик Эберта, и наблюдатель должен будет принять ее за десятки ионов воздуха. Так легко, оказывается, спутать электризацию с ионизацией, хотя по природе своей это разные вещи. Дискуссия А. П. Соколова и В. И. Баранова укрепила мою точку зрения об отсутствии легких аэроионов при эффекте Ленарда. Однако для этого требовалось еще проведение многочисленных опытов. К сожалению, исследование я не мог завершить в течение ряда лет, ибо под эту тему средства не отпускались. Только в 1958—1961 годах прямые опыты уже в энный раз показали, что при дроблении, или пульверизации, воды легкие ионы не образуются... В те же годы было показано, что аспирационные счетчики ионов (Эберт, Израэль, Тверской и др.) в равной мере реагируют: 1) на истинные газовые ионы, 2) на раздробленную и электризованную жидкость, 3) на твердую пыль и 4) на постоянное электрическое поле. После трех лет экспериментальных исследований у меня была полная и непоколебимая уверенность в действии на организм ионов воздуха и твердо установлено противоположное действие их в зависимости от полярности, можно было во весь голос говорить об этом. Однако попытки опубликовать два своих доклада потерпели фиаско в трех редакциях медицинских журналов. После просмотра докладов в одних редакциях любезно сообщали, что тема эта не подходит к профилю журнала; другие менее любезно, зато более откровенно говорили, что такой авторитет, как профессор А. П. Соколов, считает, что положительные ионы воздуха оказывают на организм положительное влияние, а отрицательные — вредное или что-то в этом роде. Словом, профессор Соколов не одобряет этих работ, его рецензия неблагоприятна. — Профессор Соколов не согласен с вашими тульскими опытами,— заключил свой отказ секретарь очередной редакции. — Не тульскими, а калужскими,— возразил я. — Ну, это не меняет дела,— презрительно заторопился излить недовольство секретарь.— Ваши статьи не подходят к нашему журналу. Это были первые явные признаки проявления подрывной деятельности профессора А. П. Соколова и его радивого и бдительного родственника Михаила Сергеевича. Мои статьи блуждали из одной редакции в другую без всякого успеха, встречая всюду отказ, и всегда «авторитет профессора Соколова», как гранитная скала, преграждал им естественный путь. Мои отчетные статьи за два года, следуя стихам Эмпедокла, побывали в руках у ряда профессоров медицинского факультета Московского университета. Профессор гигиены С. С. Орлов счел необходимым передать эти статьи в пропедевтическую клинику профессору Е. Е. Фромгольду, последний месяца через три-четыре в свою очередь передал их другому клиницисту — профессору Д. А. Бурмину. Д. А. Бурмин нашел, что мои статьи могут заинтересовать физиотерапевтов, и еще через месяца три-четыре передал их профессору А. Б. Вериго, но последний, переговорив с А. П. Соколовым, сказал мне: «Профессор Соколов не разделяет вашей точки зрения о благотворном действии ионов отрицательной полярности». Круг блужданий не закончился. Совсем как у Эмпедокла... Однако мои статьи были прочитаны многими медиками, и особенно физиотерапевтами, и я увидел гримасы. Даже профессор Полиен Григорьевич Мезерницкий, до того внимательно относившийся к моим опытам, был недоволен выводами. Приехав как-то из Баку и встретившись со мной, он сказал: — Полярность воздушных ионов не имеет никакого значения. Это ваша выдумка-с, батенька мой. — Извините — экспериментальный факт. — Никто этому не поверит, этого быть не может. Полярность воздушных ионов не имеет никакого физиологического значения, так как воздушные ионы краткоживучи. Не путайте их с ионами в электролитах. Там совсем другое дело. А в воздухе! Это ваша глубокая ошибка-с. Я был крайне удивлен высказыванием профессора П.Г. Мезерницкого. Он знал немного физику и, казалось, должен был разбираться в этом вопросе. Но он ничего не хотел слушать. Его упрямство меня потрясло. Но, как я узнал позже, он был разагитирован профессором А.П. Соколовым. Он даже возненавидел меня, и, когда представилась возможность мне мстить, он мстил. Почему? За что? Впоследствии он написал дикое предисловие к насквозь фальшивой книге С.В. Кайфмана (1935), упомянув в ней только иностранных ученых, занимавшихся изучением биодействия ионов воздуха, ни звуком не обмолвившись о фундаментальных работах Центральной лаборатории ионификации, ибо эта лаборатория возглавлялась мною. Комариный укус профессора П.Г. Мезерницкого был даже не замечен мною, но доставил много удовольствия моим врагам. И теперь, вспоминая об этих фактах, я глу¬боко удивляюсь мелочности и мстительности людей подобного сорта, которые попирают науку, вместо того чтобы (вследствие отсутствия таланта) заниматься бухгалтерией. Но это были только первые цветочки борьбы за науку, до ягодок было еще далеко. Тут стали твориться удивительные вещи. Лица, которым я послал оба доклада, как бы по сговору ответили одновременно благодарностью за их присылку, но и сомнением в том, что «положительные ионы могут действовать отрицательно». Один ученый даже договорился до того, что «в провинции трудно рассчитывать на точность исследований вследствие отсутствия необходимой консультации и электрических измерительных аппаратов». Этого было достаточно, чтобы привести наше трио в серьезное негодование. — Ах, люди, люди,— твердил мой отец,— знали бы они, как мы работаем в провинции, позавидовали бы. Надо немедленно же поставить проверочные исследования только с действием положительных ионов. — Ура, папа!—воскликнул я.— Замечательно! Это будет наш ответ на организованный профессором Соколовым заговор. — Ну, насчет организации — это не доказало еще и вообще надо остерегаться недостаточно обоснованных заключений. Соколов мог просто высказать свое мнение, когда его спросили. Так я получил выговор от отца, а это было очень много! В жаркий июльский день было положено начало третьему циклу опытов. На другой день отбирались животные, взвешивались корма, подготавливалась аппаратура. Этот цикл был недолгим, не в пример двум предыдущим. Он длился с конца июля до середины сентября 1922 года. Мой отчет об этих опытах был лапидарен и убедителен. Как я тогда думал, так думаю и сейчас, несмотря на то, что были люди, которые пытались переубедить меня в этом и вынудить признать мои исследования лишь «пробой пера». Нет, это было не только неверно, но и несправедливо. Слишком много эти опыты стоили мне и моим близким, нервов, крови и времени. Третий цикл опытов по изучению влияния только положительных ионов на животных показал, что влияние это губительно: 1) смертность в опытных группах была катастрофически велика и составляла по отношению к первоначальному числу животных 58,3%. За то же время в контроле из 60 животных пало только 6, т. е. 10%; 2) средний вес животных в опытных группах неизменно падал и достиг в среднем к 30-му дню опыта 92% от первоначального веса животных. Контрольные животные прибавили в весе за 6о дней опыта в среднем 5,7%; 3) средний вес съеденного опытными группами корма обнаружил ту же картину: он непрерывно падал и в результате составил 75,2% по сравнению со средним весом кормов, съеденных контрольными животными. Из общих наблюдений можно отметить, что в опытных группах падеж животных начался с пятого дня опыта, в контроле первый случай падежа относится к двенадцатому дню. Явление общей депрессии в поведении опытных животных началось уже на второй-третий день после начала опыта. Белые крысы выглядели плохо, играли вяло, ели мало. Подстилки у опытной группы были мокрые. Животные с каждым днем становились все неряшливее, у большинства из них обнаруживался понос. В контрольных группах ничего подобного не наблюдалось. 12 сентября 1922 года этот отчет был направлен профессору Григорию Александровичу Кожевникову и некоторым моим оппонентам, в том числе профессорам А.П. Соколову и М.Н. Шатерникову11. Профессор Г.А. Кожевников заинтересовался вопросом о влиянии атмосферного электричества на живые существа еще в 1898 году. Он был очень рад, что я так далеко продвинулся в этом вопросе. Три цикла исследований о биологическом действии ионов воздуха исчерпали вопрос до дна. Им вторили медицинские наблюдения над больными, производимые совместно с С.А. Лебединским и А.А. Соколовым. Теперь оставалось лишь одно: в хорошо оснащенной физиологической лаборатории ответить на тысячи вопросов, которые, как ракушки, облипают дно корабля, отягощая основной вопрос, впервые поставленный мною на разрешение в конце 1918 года. Профессор А. П. Соколов понял, что после столь долгого молчания, тянувшегося почти два десятилетия, надо выступить в авторитетной прессе. И вот в шикарно оформленном по тому времени журнале «Вестник радиологии и рентгенологии», издаваемом в Петрограде, том I, выпуск 5-6, в 1922 году вышла его статья «Новые задачи русской бальнео- и климатотерапии». На странице 495 этого журнала он писал: «С этой точки зрения, которую я развивал еще 18 лет тому назад, становится понятным, с одной стороны, влияние погоды на самочувствие и настроение духа у всех людей вообще, в особенности же у ревматиков, подагриков и нервнобольных, и, с другой стороны, важное значение климата горных стран в качестве «терапевтического фактора»». На странице 496 он в первый и последний раз рискнул заговорить о благотворном влиянии именно отрицательных ионов. Он писал: «В сырую и туманную погоду, при температуре, близкой к нулю градусов, когда свинцовые тучи тяжело нависли над нашими головами и спустились на поверхность земли, содержание ионов и эманация радия понизились до минимума, причем особенно сильно упало число отрицательных ионов, в соответствии с этим мы испытали в себе подавленное и угнетенное состояние, а у ревматиков их обычные боли вплоть до припадков включительно». Но не слишком ли последняя фраза подтверждает мои опыты и не слишком ли она потрафляет мне? Но ведь и до меня кое-кто говорил именно о хорошем действии отрицательных ионов. Да, да, был такой немецкий врач Стеффенс. Выход найден. И Соколов тут же пишет: «По мнению Стеффенса, ослабление или усиление ревматических болей находится в прямой зависимости от числа свободных ионов в воздухе, причем отрицательным ионам он приписывает особенно благотворное действие». В этой же статье А. П. Соколов говорит о путях действия ионов на организм: «В последнее время лечение солнечными ваннами в соединении с морскими купаниями сделалось в Крыму, на берегу моря, повсеместным явлением, и такое начинание следует не только приветствовать; однако на горах от него можно ожидать еще более значительных эффектов ввиду более сильной радиоактивности и ионизации воздуха. Так как действие двух последних факторов на нас производится главным образом через обнаженную поверхность тела, то и т. д. и т. д.». Итак, в 1922 году А.П. Соколов полагал, что основное действие аэроионов происходит через кожный покров. Еще в 1780 году Пьер Бертолон считал, что основным приемником воздушного электрического флюида является широко развитая поверхность легочных альвеол. — Статья хорошая,— сказал я,— толковая, и важно, что она опубликована в таком великолепном журнале на плотной добротной бумаге. Пусть вместо моих опытов Алексей Петрович ссылается на Стеффенса. Это не может иметь для развития науки никакого значения. Важно другое — это то, что «большой» журнал поместил статью об аэроионах. Теперь для меня статья А.П. Соколова так же важна, как и моя собственная. Мне, вообще говоря, было присуще рассматривать данный вопрос с общей, а не с индивидуальной точки зрения. Так легче переживались обиды, и жизнь казалась лучше, и страстно хотелось жить именно такой жизнью, где кипела борьба, где каждое наблюдение давалось не даром, а бралось приступом и где войну за свои идеи надо было считать делом почти героическим. Летом того же года М. С. Архангельский снова встретил меня и сразу же приступил к делу. — Читали-с статью профессора Соколова? Как она вам понравилась? Вы, конечно, недовольны-с? — Недоволен? Чем? — удивленно спросил я.— Наоборот, статья хорошая, и я очень рад ее появлению. Теперь и мне легче будет экспериментировать. — Ишь вы какой! А! Легче экспериментировать! Значит, по- вашему, получается так: профессор Соколов прокладывает вам дорогу в науку? Да-с? Так я вас понял? — Если хотите, да, всякое следствие имеет свою причину, профессор Соколов и до него, и задолго до него целая плеяда ученых предлагали мысль, а я подтвердил ее опытом. От мысли до факта — дистанция огромного размера. Согласитесь же со мной! — Какая там дистанция!—воскликнул М. С. Архангельский.— Вы мне говорили о «тайне знака», а профессор Соколов прямо говорит о том, что Стеффенс установил впервые. — Это потому,— перебил я,— что профессор Соколов не знает предшествующей литературы вопроса. О благотворном действии отрицательных ионов воздуха писал еще Бертолон в 1780 году, да еще как убедительно писал! Я же впервые подтвердил это экспериментально на животных. А Стеффенс в истории вопроса занимает далеко не первое место. Его наблюдения над подагриками и ревматиками не доказательны. Так по крайней мере думают ученые - врачи. — Ну, так вы, Александр Леонидович, можете и меня поблагодарить. Статья-то написана профессором Соколовым под моим влиянием. Ха-ха! Восемнадцать лет он ничего не писал по этому поводу, а я ему сообщил, что в Калуге ему копают яму. Вот он и разразился. — Понимаю весь сложный механизм. Ну, что же, спасибо и вам. Все к лучшему. Статья-то очень подходящая, и получается, что вода льется на мою мельницу. Все это хорошо. Спасибо и вам за ваше участие. Вы, Михаил Сергеевич, бдительны сверх меры, но уверяю вас, что теперь мне легче будет добиваться своего — хорошей лаборатории, опираясь на новое выступление в печати профессора Соколова с его умозрительными высказываниями, подтверждающими мои опыты и даже «тайну знака», хотя бы и через посредство Стеффенса. — Да, вас-то, по-видимому, ничем не проберешь. Вы — оптимист и упрямы, как хохол. Ну, до свидания! Статский советник, по-видимому, был недоволен моим добродушным отношением к статье Соколова, и, судя по тому, как в дальнейшем развивались дела, он сообщил об этом Соколову. Действительно, во всех последующих статьях профессор Соколов уже утверждал, что только положительные ионы воздуха действуют положительно. Он колебался, как маятник. Мало того, даже в своей заявке на ионизационную аппаратуру он предлагал отрицательный полюс установки заземлять, а положительный подводить к остриям, т. е. создавать в воздухе положительные ионы. С каким упрямством он хотел преодолеть истину! Под влиянием многочисленных споров и разговоров в течение ряда лет как в Москве, так и в Калуге я периодически терял веру в собственные наблюдения и опыты, веру в то, что для меня было совершенно очевидным при производстве опытов и что покрывалось вуалью сомнений сразу же после их окончания. У меня были десятки критиков, которые настаивали на неубедительности моих первых опытов, отрицали полярное действие ионов воздуха и в основном пытались внушить мне, что с помощью таких простых тестов, как вес и отход, ничего путного в науке сделать нельзя, так как современные лаборатории уже обладают более точными приборами и приемами научного исследования. Я буквально сотни раз возвращался к анализу моих исследований и пытался дать им справедливую, объективную оценку. Я вместе с отцом размышлял о всех деталях опытов, и мы приходили к заключению, что никакой ошибки в наших многочисленных и безукоризненно точных исследованиях не было и полярное действие разноименных ионов служило лучшим доказательством того, что полученные результаты обладают абсолютной достоверностью. Того же мнения придерживались и работающие со мной врачи, которые видели в ионах отрицательной полярности могущественный фактор терапии. Зато другие люди были того мнения, что с окончательным решением вопроса надо подождать, пока я или кто-либо другой не получит возможности осуществить исследования при участии «настоящих» физиологов, в «настоящей» лабораторной обстановке. Это мнение о моих работах рьяно поддерживалось профессорами А. П. Соколовым и М. Н. Шатерниковым. Вообще говоря, я был доволен полученными мною результатами, но боялся говорить о них во избежание неприятных и дерзких возражений, которые угнета¬юще действовали на меня и сводили на нет всю работу, по крайней мере за эти трудные, напряженные годы. Систематическое «осквернение» моих, по сути дела основных работ, открывших путь для дальнейших исследований и установивших впервые два факта — факт биологического действия ионов воздуха и факт благотворного действия отрицательных ионов, удручающим образом действовало на мою психику, вынуждая меня остерегаться высказываний и замкнуться в себе. С другой стороны, это «осквернение» стимулировало мои духовные и физические силы для борьбы за истину и за продолжение исследований во что бы то ни стало, вопреки всем и вся. — Вы противоречите сами себе,— успокаивающе говорил Константин Эдуардович, знакомый с муками, сопровождающими эти работы,— вы поддаетесь внушению злых и недобросовестных людей. Они не верят даже самим себе, они изолгались, и не стоит обращать внимания. Я уверен, что никто бы не мог осуществить так добросовестно эти исследования, как это сделали вы с Леонидом Васильевичем и Ольгой Васильевной... Вот вы увидите: ваши опыты потом повторят во многих лабораториях и придут к тем же выводам, к которым пришли и вы. Приоритет навсегда останется за вами, хотя, как вы видите, будут многочисленные попытки вырвать его из ваших рук и теперь, и позже, и через десятилетия. Это я знаю по собственному опыту. Поэтому вам не следует поддаваться силе гипноза и опускать руки: в вашей области вы самый крупный специалист, и свое значение вы не должны уступать кому-либо из этих... Я вижу, что вас хотят разочаровать, чтобы уронить в собственных глазах и унизить, чтобы вы потеряли веру в свои исследования. Это обычный прием. А московские профессора преследуют уже явно уголовные цели — убить в вас веру в ваши работы, которые опровергают их неудачные гипотезы. Это тоже маленькие человечки, но они цепляются за свое место в мире и готовы утопить вас в ложке воды. Только вера в собственные силы и идеи может спасти вас и вашу науку. Никаких разочарований. Константин Эдуардович вселял в меня уверенность и духовно снаряжал для борьбы за науку.

 

Вход

Баннер