Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Марка Циолковский 1986 г
Марка Циолковский 1986 г


Марка Циолковский 1951 г
Марка Циолковский 1951 г


Конверт К. Э. Циолковский 1965
Конверт К. Э. Циолковский 1965


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Марка Циолковский 1964 г
Марка Циолковский 1964 г


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Удивительная лаборатория PDF Печать E-mail

Благодарю тебя за предложение

дружеских услуг, хотя уверен, что, несмотря на все старания,

тебе не удастся сделать ничего,

что послужило бы мне на пользу.

 М. Сервантес де Сааведра

Дружба на расстоянии, причем дружба искренняя, бывает редко между людьми, которые были представлены и обрисованы во всех деталях каким-либо третьим лицом. Состоя членом Ученого совета Лаборатории зоопсихологии, я подробно и часто рассказывал моим коллегам о жизни и деятельности замечательного человека и ученого Константина Эдуардовича Циолковского и вызвал своими рассказами искреннюю симпатию к нему всех членов этой небольшой научной организации. Ученый совет Практической лаборатории зоопсихологии, бывшей в ведении Главного управления научными учреждениями (Глав-науки) Народного комиссариата по просвещению, состоял из следующих лиц: председатель — Владимир Леонидович Дуров1, заместитель председателя — академик Академии наук Украинской ССР, профессор физиологии Сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева Александр Васильевич Леонтович, профессор зоологии Московского государственного университета, известный ученый Григорий Александрович Кожевников, инженер Бернард Бернардович Кажинский, ученый секретарь Исаак Аронович Лев и я. На собраниях Ученого совета часто присутствовали супруга Владимира Леонидовича —Анна Игнатьевна и их дочь — Анна Владимировна, с 1923 года — жена народного артиста СССР Прова Михайловича Садовского2. Ученый совет собирался раз или два в неделю в Уголке Дурова на старой Божедомке, ныне улице Дурова, в доме № 4. В бывшем особняке Дуровых лестница на второй этаж по обеим сторонам была украшена скульптурами. Тут вы могли увидеть доисторических животных: бронтозавров, ихтиозавров, динозавров и т. д. Полвестибюля было выложено плитками с приветливым словом «Vale!»3 посередине. Собирались обычно наверху, слева, в большой светлой комнате о пяти окнах, где на стенах висели пейзажи кисти Владимира Леонидовича, большая картина кисти художника Пукирева4 «Неравный брак», где в двух клетках жили африканские попугаи и стоял концертный рояль, на котором можно было поиграть. Эта комната была жилой комнатой Дуровых, но она же служила местом научных заседаний Лаборатории зоопсихологии. За большим столом свободно помещалось до 25 человек, что и случалось нередко по торжественным дням, при интересных сообщениях или «пленарных» заседаниях. К своим обязанностям научные работники и члены Ученого совета относились весьма серьезно. В случае каких-либо ошибок или недоразумений каждый мог рассчитывать на строгий, но дружеский разнос. На Ученом совете его члены делали доклады по различным вопросам естествознания, в основном по зоопсихологии и о влиянии внешней среды на животных. Эти доклады обсуждали все члены совета, подвергали критике или одобряли. Обычно основным докладчиком был Владимир Леонидович Дуров, человек необычайных способностей, талантливый зоопсихолог, друг животных, изумительный фокусник, жонглер, сатирик, музыкант и живописец. Этот человек был с детства щедро одарен многочисленными способностями, широ¬той взглядов и терпимостью. Психологию животных он знал как свои пять пальцев, животные любили его, слушались, были к нему привязаны и держались с ним «запросто». Они лезли к нему в карманы, зная, что там припасено что-либо вкусное для них, крысы по пять — восемь штук набивались за пазуху. Когда он появлялся в своем зверинце, звери входили в раж: слониха махала хоботом, медведь плясал, рычал или выл от удовольствия, тысячи звуков неслись со всех сторон. Небольшого роста, подвижный, общительный, в черной бархатной толстовке, обыденной его одежде, он производил самое лучшее впечатление. Между мною и Владимиром Леонидовичем с первых же дней установилась большая человеческая дружба, которая не прекращалась до последних дней его жизни. Он с изумительным вниманием относился к моим словам и работам, и я глубоко ценил его расположение и внимание. Можно сказать, что мы поистине были большими и искренними друзьями. Достаточно мне было рассказать о К. Э. Циолковском как о редчайшем явлении великой душевной самоотверженности во имя науки, и Владимир Леонидович начал проявлять исключительное внимание и желание быть полезным этому великому человеку, загнанному в тупик. Доклады на Ученом совете Лаборатории по зоопсихологии благодаря своему своеобразию и оригинальности привлекали внимание многих ученых и любителей естествознания, которые приезжали их послушать или делать смелые и оригинальные сообщения. Это было учреждение во французском академическом духе, где не воз¬бранялось говорить о самых удивительных или неизученных вещах и задавать самые озорные вопросы почтенным докладчикам. В Лаборатории поощрялись необычные эксперименты, где главенство¬вали вольность и в то же время строгость мысли и мнений и где в полной мере пренебрегали научной рутиной и старомодными фасонами научного мышления. Ведь многие ученые занимаются не наукой, продвигая ее вперед, а голой фразеологией, полученной от своих учителей, ибо предшествующее движение науки с точки зрения сегодняшнего дня уже не наука, а евангелие, остерегающееся доказательств, и... сводка избитых фраз, заученных с детства. Наука — это прежде всего борьба мнений и упорство мысли, на которые большинство не способно. Уже само существование такой Лаборатории вызывало гнев и презрительные усмешки у чиновников и бюрократически настроенных ученых. Они негодовали и распространяли о Лаборатории нелепые слухи, держась от нее на почтительном расстоянии, чтобы не испачкать свою ложную и дутую репутацию. На заседания Ученого совета уже при мне приезжали A.В. Луначарский, Н. А. Семашко, Ф. Н. Петров, М. П. Кристи, B.М.Бехтерев, Л. Л. Васильев5 со своим учеником В. П. Подерни, Г. И. Россолимо6, Б. К. Гиндце, В. В. Бунак7, А. Г. Иванов-Смоленский8, А. Н. Бернштейн, Г. П. Зеленый, Н. К. Кольцов, М. Н. Садовникова, П. П. Подъямпольский, П. К. Карпов, Г. Ф. Жаке9 с женой Евгенией Николаевной, А. И. Юматов, То- Рамо, Орнальдо. На заседаниях иногда присутствовали Н. Н. Коц- Лодыгина, С. А. Саркисов10 — доктор наук Сорбонны, Е. К. Сепп, народные артисты СССР Александра Александровна Яблочкина, Пров Михайлович Садовский, Вера Николаевна Пашенная11, Евдокия Дмитриевна Турчанинова12, Варвара Осиповна Массалитинова13 и другие знаменитые артисты Малого театра.

Старейший большевик Федор Николаевич Петров был замечательно милым и отзывчивым человеком. Небольшого роста, полный, с темной бородкой, украшенной редкими серебряными нитями, с умными и очень добрыми глазами, он всегда всем помогал чем только мог, всегда внимательно выслушивал собеседника или просителя и давал ему мудрые советы. Как и всякий человек, многого он сделать не мог, но и то, что делал, уже было существенным, ибо делал он это от чистого сердца. Его появление на заседаниях всегда приветствовалось самыми теплыми словами дружбы. Я хорошо помню, как знаменитый физиолог Иван Петрович Павлов в резкой форме сказал мне о своем несогласии с А. В. Леонтовичем, касающемся работы Александра Васильевича в Лаборатории зоопсихологии. Отрицательное отношение академика И. П. Павлова к работе академика А. В. Леонтовича и В. Л. Дурова объясняется очень просто: Иван Петрович в еще большей мере не признавал зоопсихологию, чем психологию, и считал ее чистейшей выдумкой опасных ретроградов. Отрицая зоопсихологию, он, конечно, не мог признать работу А. В. Леонтовича научной, достойной внимания и уважения. И. П. Павлов действовал прямолинейно и вполне добросовестно, хотя и сильно заблуждался. С каждым годом эти его заблуждения становились все яснее и отчет¬ливее. В таком замечательном виде, абсолютно лишенном какой-либо бюрократичности, надменности, начальственности и фразеологии, а также других подобных отвратительных черт, именно в таком неизменно добропорядочном и доброжелательном виде Лаборатория зоопсихологии благополучно просуществовала с 1920 по 1940 год, т. е. пятую часть века. Это редчайшее явление должно быть с необходимой почтительностью отмечено в летописях наших научных учреждений. Вообще говоря, работами К. Э. Циолковского интересовались члены Ученого совета — А. В. Леонтович, Г. А. Кожевников и Б. Б. Кажинский, который состоял с ним в переписке. На фоне игнорирования К. Э. Циолковского и его работ в Зоопсихологической лаборатории к Константину Эдуардовичу относились с большим интересом и искренней дружбой. Все знали о его жизни, нелегкой борьбе за ракету «из первых рук», и поэтому между членами совета и калужским «мечтателем» установилась крепкая заочная дружба, и К. Э. Циолковский в свою очередь интересовался работами научного коллектива, собравшегося вокруг. В. Л. Дурова. Интересовали Константина Эдуардовича и мои опыты по влиянию аэроионов отрицательной полярности на экзотических животных и больных, приходивших подышать аэроионами в аэроионоаспира-торий Зоопсихологической лаборатории. Он все больше и больше убеждался в том, что в долголетающих космических кораблях воздух должен быть ионизирован в отрицательной полярности, и настаивал, чтобы я продолжал и углублял свои опыты и занимался только этим вопросом. И действительно, проблема аэроионизации мало-помалу заняла одно из основных мест среди моих исследований, которые я не мог выбросить за борт моей деятельности, так как они периодически все же одолевали меня с исключительной настойчивостью. Это были исследования, также не уклонявшиеся от моей «доминанты» — исследования о «влиянии», как об этом сказали бы в средние века. Идея о некоторых мощных влияниях внешней среды на организм стала излюбленной темой моих размышлений. Иногда эти идеи — идеи космической биологии — приходилось вынашивать годами. Только самым близким людям я мог открывать их и ждать одобрения или осуждения. Такими людьми были всего два человека— мой отец, Леонид Васильевич, и Константин Эдуардович. Владимиру Леонидовичу, которого я очень любил, я не мог, однако, все рассказывать, так как он немедленно оповестил бы «всю Москву» о моих идеях. Все, что захватывало его, он немедленно рассказывал всем, ибо считал, что иначе быть не может, что все должны знать об этом. Конечно, эта его самая искренняя откровенность могла в те трудные годы принести отрицательные результаты, и это мне, увы, приходилось учитывать... Однако мои дерзкие доклады вызывали не протест моих коллег по Лаборатории, а, наоборот, глубокую заинте¬ресованность. Федору Николаевичу Петрову имя К. Э. Циолковского было хорошо известно, да он и сам встречался с ним. Еще в начале 20-х годов Константин Эдуардович вместе со мной был на приеме у Фе¬дора Николаевича в Главнауке и просил создать ему в Калуге творческие условия для работы над цельнометаллическим дирижаб¬лем и ракетой. Ему нужны были 3—4 инженера-механика, расчетчики, владеющие математическим аппаратом. Федор Николаевич, будучи человеком образованным — он был врач по профессии,— отзывчивым, добрым, понимал законность просьбы К. Э. Циолковского, но многого сделать не мог, ибо авиационные круги, к которым он обращался за консультацией, нацело отвергали научное и практическое значение работ К. Э. Циолковского. Это обстоятельство создавало неловкость: общественный авторитет К. Э. Циолковского был вне сомнения, но отрицательные отзывы унижали как его самого, так и его работы. И Анатолий Васильевич Луначарский, и Федор Николаевич Петров были бессильны пробить брешь в тол¬стой стене академического пренебрежения, которым был окружен К. Э. Циолковский в те годы. Спустя почти сорок лет, в мае 1961 года, мне довелось встретиться с Федором Николаевичем и подробно поговорить о К. Э. Циолковском, которого он хорошо помнил, так же как помнил и меня. Он заговорил о моей борьбе за аэроионы, которую я вел в двадцатых годах, когда обращался к нему за помощью. Но в то время как с моей проблемой дело было значительно проще (я просил у Главнауки только субсидий для опытов), Константину Эдуардовичу нужны были люди, лаборатория и более крупные капиталовложения. Если в ряде случаев мне мог помочь просто телефонный звонок из Главнауки, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки и предоставить мне небольшое помещение для лабораторных животных, К. Э. Циолковскому требовались новая организация, верфь для постройки большой модели дирижабля или утверждение новой лаборатории по ракетной технике. Это была его мечта. Однако вопрос о помощи был сложным и требовал особого рассмот¬рения на президиуме Главнауки. И тут вмешивались мощные силы противодействия, на арену выступали лихие противоборцы. Решение приходилось откладывать, ожидая лучших времен. А жизнь шла вперед, и целые годы уходили, годы ожиданий и надежд. Я опять шел к Федору Николаевичу и напоминал о К. Э. Циолковском... Он, спокойный и сдержанный, сердился на столь медленный темп разрешения этого вопроса и снова пытался принимать меры, которые опять терпели поражение в результате неистовых поклепов, идущих из авиационных кругов. — Вся беда в том, что Циолковский не хочет работать в коллек¬тиве. Пока он одиночка! — говорил Федор Николаевич. Эти слова я, конечно, передавал Константину Эдуардовичу. Они никаким секретом не являлись. — Неверно, - возражал он.— Наоборот, я бы охотно работал с небольшой группой помощников, ведь идей у меня целый ворох, но есть причины, заставляющие меня воздерживаться от любого коллектива, не приглашенного лично мною. А мне предлагают коллектив по... по выбору одного из московских профессоров, знаете ли, того самого, с которым у меня давние счеты... Представьте себе, что из этого получилось бы... Во-первых, все мои идеи, еще не опубликованные, поступили бы к этому профессору и были бы расклеваны на корню. Во-вторых, он постарался бы в этом коллективе развести такие склоки, зависть, недовольство, что в результате мне пришлось бы не работать, а улаживать всякие недоразумения и следить за своими «помощниками». Нет, покорнейше благодарю. В такой, с позволения сказать, «помощи» я не нуждаюсь. Когда мне несколько лет назад предлагали создать коллектив из московских инженеров, я наотрез отказался. Это многих возмутило: они думали, что я наивный старичок, ничего не понимающий в закулисных махинациях. К счастью, жизнь меня многому научила, и я мог вынести определенное решение: да, я рад буду создать около себя коллектив, но только из таких людей, которым доверяю. После этого дело заглохло. Посудите сами, что было бы, если бы я, паче чаяния, принял такое предложение. Они давно свели бы меня в могилу. Бойтесь данайцев, дары приносящих... Предложение создать около меня коллектив из московских специалистов потерпело фиаско. Теперь там думают, чем бы насолить Циолковскому, раз с коллективом дело провалилось, и я жду каждый день какой-нибудь крупной неприятности... И все от того же «единственного». Избави меня боже от подобных «индивидуумов», способных на любые подвохи и умеющих выходить сухими из воды. Подчинить К. Э. Циолковского чужой воле было не так-то легко, несмотря на присущую ему простоту. Жизненный путь, школа жизни сделали в конце концов свое дело — он стал более осмотрительным и в некоторых случаях даже подозрительным. Все, что исходило от «единственного», он тщательно анализировал, дабы не попасть впросак. Прежде чем на что-либо решиться, он долго раздумывал. Таким образом, путем окружения К. Э. Циолковского своими людьми, «единственный» хотел прибрать к рукам дело жизни Константина Эдуардовича, затем распылить это дело на мелкие части и тем самым монолитный труд гения раздробить, разбить, уничтожить. Интуиция К. Э. Циолковского вовремя предупредила это посягательство, и он отказался от навязываемого ему враждебного окружения... «Единственному» пришлось оставить эту удобную для него идею и переключиться на другой способ «уничтожения» Циолковского. Борьба вступила в новую фазу. Идея «единственного» и его собственности провалилась. Мнение Константина Эдуардовича я сообщил Ф. Н. Петрову. Тот только руками развел... — Подумайте сами,— сказал он,— что я.при таких обстоятельствах могу сделать? Ведь мы тоже ограничены в средствах. Но выход из положения в конце концов придумать надо! При следующей встрече с Константином Эдуардовичем мы вновь вернулись к этой теме. — Мой недоброжелатель (он не любил упоминать его имя) вводит Главнауку в заблуждение. Он говорит обо мне то, чего нет и не было. Делает он это не ради науки, а во имя собственного благополучия и собственного успеха. Эти махинации мне известны— друзья пишут мне. Цандер тоже должен это понимать, но я не знаю, понимает ли? Грустно, что приходится целыми годами вести борьбу с ветряными мельницами. Но я не Дон-Кихот! А молодец был хитроумный Мигель де Сервантес! Еще в семнадцатом веке предвидел то, что сбывается в двадцатом. Молодец! Хорошо зная в течение многих лет К. Э. Циолковского, я был удивлен, когда впоследствии прочел вводную статью профессора Н. Д. Моисеева14 «К. Э. Циолковский. Опыт биографической ха¬рактеристики» (изд. ОНТИ НКТП СССР, т. 1, Москва, 1934): «...И ни в одной книге Циолковский не жалеет об упущенной им возможности сделаться членом великой семьи ученых. Виноваты в этом не только неопытность или застенчивость Циолковского, но и то, что он был чужд всякой мысли работать в общей семье на правах равного сочлена. Он по самой своей сущности — одиночка, индивидуалист, он не хочет ничьих советов, в них не нуждается. Так мы нащупываем еще одну черту в облике Циолковского как мысли¬теля: он не только самоучка, но и одиночка принципиальный — он хочет быть один, и никаких товарищей по работе, а впоследствии окажется, что и учеников ему не нужно». Не могу сказать, что «опыт» Н. Д. Моисеева был хоть сколь¬ко-нибудь удачным. К. Э. Циолковский не был «принципиальным одиночкой», который отмахивался от содружества с другими учеными и не хотел иметь учеников. Наоборот, вся его жизнь говорит о противоположном. Он шел к ученым, но они его не принимали в свой круг и глумились над ним. В двадцатых годах я лично передал А. В. Луначарскому и Ф. Н. Петрову просьбу К. Э. Циолковского о создании для него маленькой лаборатории с несколькими сотрудниками. Но и в этом ему было отказано за «явной» ненадобностью, ибо те же кастовые ученые дали убийственный отзыв о его работах. Когда же в тридцатых годах ему предложили «руководить», он был уже очень стар, не имел физических сил и должен был по этой причине отказаться. Истинное признание пришло к Константину Эдуардовичу слишком поздно... Неверно освещает Н. Д. Моисеев значение членства Циолковского в Русском физико-химическом обществе. Н. Д. Моисеев пишет: «Ведь это же значит, что он (Циолковский.— А. Ч.), имея штамп, так сказать, официально признанного ученого, - штамп, весьма важный в царской России, может завязать научные отношения, переписку, обмен мнениями с крупнейшими столичными уче¬ными». Ну уж это мнение Н. Д. Моисеева совсем неверно. Быть членом Русского физико-химического общества было почетно, но ровно ничего не значило и никаких привилегий не давало. Нужно было вдобавок еще платить членские взносы. Это членство не давало никаких выгод, не открывало никаких возможностей. Оно было не более чем мыльным пузырем, из которого нельзя извлечь ничего путного. И уж во всяком случае нельзя упрекать человека в том, что он не сумел извлечь из этого «штампа» звания и могущества, которые сделали бы его более умным, чем он был, и более гением, которым он был. Наконец, я не уверен, был ли К. Э. Циолковский членом этого общества. Н. Д. Моисеев укоряет К. Э. Циолковского в том, что последний не сумел «воспринять их (ученых., А. Ч.) опыт, подучиться около них». Прямо можно сказать — неудачная рекомендация! К. Э. Циолковскому учиться у посредственностей, воспринимать опыт «ученых», которые отстали от него на десятилетия! Не слишком ли преувеличивает профессор Н. Д. Моисеев значение такой «учебы» в своих поистине кастовых рекомендациях? Ведь именно потому К. Э. Циолковский и не был принят в ученых кругах, что обогнал их, и они либо не понимали его и считали его работы блажью, либо если понимали, то завидовали и готовы были утопить в ложке воды. Все это были угнетающие внутренние разлады, конфликты, которым еще до сих пор, увы, не даны психологически верные характеристики. Эта сторона жизни К. Э. Циолковского требует изучения, а не сокрытия. Рано или поздно она все равно выявится. И тогда будет стыдно! Кстати сказать, К. Э. Циолковского жестоко и часто упрекали в том, что он много времени и сил потратил на описание, ракет и различные расчеты и никогда не экспериментировал с ракетами, не ставил опытов, не стремился к этому. Такие упреки были совершенно необоснованными. В молодые годы К. Э. Циолковский много экспериментировал с пороховыми ракетами и уже тогда понял, что создание больших ракетных двигателей и тем более космических ракет не под силу технике того времени, так как физикохимикам предстояло еще решить проблему горючего. Убедившись в том, что на решение только одной этой наиболее важной проблемы может уйти много лет или даже десятилетий, он совершенно разумно принялся за ма¬тематическое обоснование ракеты со всех возможных точек зрения. И он первым создал теорию космической ракеты, существующую до сих пор. Из Калуги я привозил В. Л. Дурову всегда два привета — от моего отца и от Константина Эдуардовича. И не без досады выслушивал он мои рассказы о том, какие трудности материального характера приходилось переносить К. Э. Циолковскому и как из-за этих трудностей вяло продвигалось большое научное дело, которому в основном была посвящена жизнь Константина Эдуардовича,— теория дирижабля, ракетодинамика и космонавтика. Немало разговоров в Лаборатории зоопсихологии было посвящено тому, как помочь замечательному ученому, жившему в малень¬ком домике на окраине Калуги, в его неустанных и непрерывных работах, как облегчить тяжкие материальные условия быта исследователя, которому перевалило за семьдесят... Как все это сделать? Кому написать? С кем переговорить? Ф. Н. Петров был неизменным шефом моих работ в области аэроионификации. Через соответствующие организации он оказывал возможную материальную помощь моим исследованиям. Когда 20 февраля 1930 года медицинский факультет Лионского университета при посредстве нашего посла Г. Довгалевского обратился через ВОКС ко мне как к специалисту в области космической медицины и аэроионификации с просьбой составить несколько статей для Международного сборника трактатов по медицинской климатологии, проектируемого факультетом, Федор Николаевич принял меры к тому, чтобы рисунки и схемы моих статей были отлично оформлены, и следил за тем, чтобы я вовремя направил свои работы в Лион. Аэроионификация, развиваемая мною в конце десятых годов, была в последующие годы поддержана Н. А. Семашко и Ф. Н. Петровым, что и привело в 1931 году к специальному постановлению Совета Народных Комиссаров СССР о моих рабо¬тах и затем об организации Центральной научно-исследовательской лаборатории ионификации в Москве с рядом филиалов в различных местах СССР. За подписями В. Л. Дурова, академика А. В. Леонтовича, профессора Г. А. Кожевникова, инженера Б. Б. Кажинского, ученого секретаря И. А. Лева и моей было составлено письмо в Совет Народных Комиссаров СССР о необходимости оказания материальной поддержки К. Э. Циолковскому, чьи труды должны открыть новую эру в науке. Это письмо было вручено Федору Николаевичу Петрову, который обещал дать письму должное движение. Одно время я следил за ходом этого письма и изрядно надоедал Ф. Н. Петрову, прося его звонить по телефону в правительственные инстанции. Но вскоре Ф. Н. Петров узнал, что о значении работ Циолковского были запрошены высшие авиационные инстанции, где, к сожалению, ход нашего письма был приостановлен, и были приняты меры к тому, чтобы освободить высшие инстанции от ответа. В этих кругах ни единый человек не поинтересовался, почему, собственно говоря, ряд деятелей советской науки просят об улучшении материальных условий человека, труды которого заслуживают, по их мнению, большого внимания. Великое научное дело, которое осуществлял Константин Эдуардович, сидя в своей светелке, в домике, стоявшем на окраине Калуги, казалось в те годы малоперспективным. Никакого предвидения, никакой интуиции о будущем— вот как проявили себя высшие авиационные инстанции... Только себялюбие, только полная самоуспокоенность и самоуверенность. Эти авиационные деятели еще и не представляли себе реактивных самолетов, в то время как К. Э. Циолковский, выражаясь фигурально, уже держал их в своих руках. Для меня это было не новостью, а даже фатальной неизбежностью, ибо я-то уже хорошо знал, как относятся некоторые научные деятели ко всей вообще деятельности К. Э. Циолковского. Учение о ракете, созданное им, было неугодно многим ученым и администраторам авиации, и они всеми мерами старались затормозить это учение, с пренебрежением относясь как к трудам Константина Эдуардовича, так и к нему самому как к беспочвенному фантазеру. Но в общенародном прогрессивном движении эта маленькая деталь отрицания и непонимания, тогда еще мало кем усвоенная, вызывала возмущение горячих умов и негодование честных сердец, воистину стоящих на страже передовой линии великой российской науки. Знакомство со скульптором Сергеем Дмитриевичем Меркуровым15, имевшее место в Лаборатории зоопсихологии в 1937 году, сыграло в моей жизни огромную роль. Сергей Дмитриевич, один из авторов проекта Дворца Советов, заинтересовал моими работами начальника инженерной части строительства Германа Борисовича Красина, и это дало мне возможность осуществить свои исследования о действии на животных профильтрованного, а следовательно, дезионизированного воздуха. Мысль о превращении любого помещения в электрокурорт с достаточным числом отрицательных аэроионов весьма заинтересовала В.Л. Дурова и А.В. Леонтовича. Было решено принять меры к приобретению электрической аппаратуры для устройства аэроионоаспиратория, подобного тому, какой уже работал в Арбатской электролечебнице доктора В.А. Михина. В этом аэроионоаспиратории должны были находиться экзотические животные, в основном обезьяны — шимпанзе и макаки, которые, как известно, плохо переносят наш московский климат и часто погибают от туберкулеза легких. В 1927 году большая зала в здании Зоопсихологической лаборатории была отремонтирована, к потолку симметрично подвешены на изоляторах две большие электроэффлювиальные люстры с остриями, питавшиеся с помощью металлических шин током высокого напряжения от сильной электростатической машины. На стене крупными буквами было написано: «Аэроионоаспираторий» - написано впервые в мире, и Зоопсихологическая лаборатория может без преувеличения гордиться тем, что именно она пришла мне на помощь, в то время как более влиятельные и крупные организации открещивались всеми силами от новшества. Еженедельно я производил измерения числа аэроионов в воздухе аэроионоаспиратория и всегда находил, что концентрация отрицательных аэроионов рав¬нялась нескольким десяткам тысяч ионов отрицательной полярности в одном кубическом сантиметре на уровне клеток, где помещались обезьяны. Измерения в клетках показали, что концентрация аэроионов снижалась не более чем на 5% от абсолютного их числа. Конечно, эти измерения производились с помощью аспирационного счетчика и носили весьма приближенный характер. Аппаратура приводилась в действие 2 раза в день по 20 минут при строгом учете полярности аэроионов. Сам Владимир Леонидович Дуров под электроэффлювиальными люстрами во время их действия делал разные опыты с животными и уверял, что животные «умнеют» при наличии аэроионов, что условные рефлексы устанавливаются значительно быстрее, чем без аэроионов, что животные здоровеют прямо на глазах, что случаи половой охоты учащаются и т. д. Он считал, что его аэроионоаспираторий — одно из чудес современной ветеринарной медицины. Я также внимательно следил за экзотическими животными, систематически подвергавшимися влиянию аэроионов отрицательной полярности. И каждый раз видел подтверждение своей основной мысли — аэроионы отрицательного знака чрезвычайно благоприятно действуют на животных. Ветеринарный врач Тоболкин не раз мог убедиться в благотворном воздействии аэроионов на больных животных. Его записи историй болезни долгое время хранились в моем архиве. Целая эпоха моей жизни была связана с Лабораторией зоопсихологии. В самом деле, с 1924 по 1931 год, то есть почти семь лет, я состоял старшим научным сотрудником и членом Ученого совета Лаборатории, представлял ей доклады и производил немало опытов и наблюдений над животными совместно с А. В. Леонтовичем и Г. А. Кожевниковым — вдумчивыми и умными биологами. Одно время я замещал директора и выступал от имени Лаборатории на съезде директоров научно-исследовательских учреждений Главнауки Наркомпроса в Ленинграде (март 1926 года). Близкое знакомство и дружба с А. В. Леонтовичем и Г.А. Кожевниковым, их исключительное внимание к моим исследованиям и собственные многочисленные наблюдения в Лаборатории привели к энергичной защите моих работ, уже в те годы подвергавшихся незаслуженным нападкам со стороны моих противников. Академик А. В. Леонтович после долгих размышлений ре¬шил поставить вопрос о моих работах перед научным мнением мировой общественности, ибо, как это ни странно, внутри нашей страны рассчитывать на понимание моих работ было невозможно, несмотря на непосредственное соприкосновение с миром советских ученых того времени. Этот вынужденный шаг был продиктован необходимостью, ибо некоторые ограниченные и крикливые посредственности, борясь за свое благополучие, уничтожали всех тех, кто шел впереди них. Они проникали с черного хода во многие дома и входили в дружбу с домочадцами. Это были очень опасные люди. Страшно было попасть под их обстрел... И тем не менее молчать было нельзя! Наука стояла на пороге ряда больших открытий и требовала к себе внимания. Мнение мировых авторитетов играло немалую роль. Александр Васильевич Леонтович написал несколько писем о моих работах заграничным ученым, в частности Фритьофу Нансену, знаменитому физиологу Шарлю Рише, не менее знаменитому Арсену д'Арсонвалю и многим другим крупнейшим ученым, указывая на необходимость рассмотрения моих работ в области аэроионизации и космической биологии. Это было в 1926 и 1927 годах, когда я уже постепенно терял всякую надежду на получение возможности более продуктивной и глубокой научно-исследовательской работы, ибо, конечно, исследования, проводимые мною в Зоопсихологической лаборатории и в лечебнице В. А. Михина, перестали меня удовлетворять. Перед моими глазами уже ясно вырисовывались контуры обширных исследовательских работ в области биофизики, электрофизиологии и космической биологии. Далее ждать было безрассудно и даже преступно. Не менее активно меня поддерживал Григорий Александрович Кожевников. Он несколько раз ездил в Наркомпрос РСФСР, лично выступал в комиссии по заграничным командировкам, настаивая на том, чтобы я мог получить командировку в Париж и Нью-Йорк, где меня ждали прочесть там курс лекций и провести научно-исследовательскую работу. Уже несколько парижских академиков и видных профессоров Франции были моими заочными научными друзьями. Они выдвигали мою кандидатуру в почетные академики Парижской академии наук в качестве почетного профессора. В Соединенных Штатах неожиданно для меня нашлись среди ученых даже восторженные сторонники моих работ, и немало приглашений поступило от них в мой адрес. Работа в Практической лаборатории зоопсихологии оставляла много времени для теоретических и экспериментальных работ в других местах и по близким проблемам электробиологии, что имело большое значение в ходе эволюции моих научных идей. Это было необычайное преимущество для исследователя! Не нужно безотлучно, в урочные часы, находиться в Лаборатории, но, когда это было нужно, мы работали с животными и вели наблюдения до поздней ночи. От такого рода свободы научная работа только выигрывала, ибо для ученого самым важным является свободное время, когда он может думать над тем, что волнует его исследовательскую мысль. Повторяю: размышлять над волнующей задачей — это самое важ¬ное, самое главное в научной работе. Затем уже идет выработка методики исследования и обрисовываются контуры самого исследования. Но в начале всякого научного открытия идет упорная работа мысли. После того как молниеносно (именно подобно молнии) мелькнула та или иная идея, ученый приступает к ее «материализации». Он рассматривает ее и так и сяк, направляет на нее оружие своего научного арсенала, эрудиции и приходит к тем или иным выводам. Часто случается так, что он осознает отсутствие новизны в своей идее и обращается с лихорадочной поспешностью к справочникам, книгам, журналам, оттискам. Но бывает и так, что он поражается глубиной идеи, стоит как вкопанный, будучи не в состоянии производить какое-либо движение, и только постепенно приходит в себя. Тогда как одержимый он бросается к бумаге и набрасывает корявыми буквами свою мысль. В голове у него шумит, он ничего не различает вокруг себя, гонит всех прочь, ходит взад и вперед по комнате, иногда свистит и кричит: «Эврика!» (Я нашел), бежит под кран, чтобы остудить свою горячую голову, не замечая никого и отталкивая всех на своем пути. Теперь ему мешать нельзя — он должен побыть в одиночестве, в полном одиночестве, чтобы взвесить все шансы. Вот тут ему и необходимо время для размышлений и для того, чтобы перерыть сотни книг и справочников. Если все это говорит «за» его идеи, то он раскраснеется, выбежит из дома, будет бродить по улицам и даже может попасть под машину, или водитель обругает его крепким словом. Вспомните Пьера Кюри. Если он уйдет за несколько километров от дома, то ему придется так же пешком идти обратно, ибо денег у него может не оказаться: он просто забыл их взять с собой, находясь в творческом экстазе. Усталый, он вернется домой, и тут уж ему можно предложить тарелку супа или котлетку, и он их съест мрлча, ни на кого не глядя, с еле заметной улыбкой на губах. И опять долгое погружение в справочники и книги. Но если в его рассуждения закрадется небольшое «против», поведение ученого будет другим. Он немного помечется в своем кабинете или около письменного стола и спокойно, по зову домашних, пойдет и съест то, что ему полагается. Он будет бледен, молчалив и несколько угрюм. Может быть, иногда он будет выни¬мать из кармана пиджака блокнот, карандаш и записывать, но спокойно, не торопясь, без экзальтации. Убедиться, что имеются доводы «против» его идеи, очень важно своевременно. Но и при таких острых обстоятельствах могут быть ошибки. Иногда «против» переходит в свою противоположность, и замечается «за». Тогда ученый превращается в одержимого, к которому лучше не подступаться. Но если в сознании ученого удерживается мысль «против», тогда дело значительно осложняется. Верная и смелая идея встречает непреодолимые препятствия, с которыми трудно совладать. Начинается борьба. Эти «против» подвергаются жесточайшей критике, обсуждаются со всех сторон, и только после этого им выносится окончательный приговор. Оказывается, что доводы «против» устарели и наука сделала шаг вперед. Но это бывает не всегда. Случается так, что ученому приходится идти на компромисс с самим собой. Сочетание «за» и «против» может дать нечто новое, до сих пор неизвестное, а это тоже открытие, тоже шаг вперед. Имея много свободного времени, зарабатывая не только в Лаборатории зоопсихологии, но и научно-популярными статьями, я мог посвятить себя изучению некоторых биофизических вопросов, которые считал весьма важными для будущей науки. Я также имел возможность заниматься исследованиями в области медицинской статистики и на этой почве подружился с нашими видными статистиками Е. Е. Слудским и С. П. Бобровым. Я изучил математическую статистику, которая впоследствии весьма пригодилась при обработке цифровых данных, полученных в опытах с аэроионами. А в те годы (1927—!929) я опубликовал ряд работ по космической медицине, вышедших под редакцией народ¬ного комиссара здравоохранения профессора Н. А. Семашко. Эти обширные работы дали мне возможность вскрыть ряд чрезвычайно важных закономерностей, которые только в настоящее время, т. е. спустя тридцать пять лет, начинают получать подтверждение в ряде работ других исследователей как у нас, так и за рубежом. Мой доклад «Влияние ионизированного воздуха на моторную и половую деятельность животных», впервые установивший факт влияния аэроионов на функциональное состояние нервной системы и прочитанный 19 и 26 марта 1926 года на заседании Ученого совета Лаборатории зоопсихологии, был помимо моей воли и без моего ведома распространен иностранными корреспондентами во многих странах Европы и Америки. Немало постарались в деле распространения моих работ американские корреспонденты: директор Московского бюро Ассошиэйтед Пресс Джемс А. Миллс и Джуниус Б. Вуд, которые буквально осаждали двери Лаборатории. В Италии в 1927 году уже появились первые печатные отклики на мои исследования в области аэроионизации. Один из медицин¬ских журналов в городе Тренто обратился к советскому фтизиатру доктору А. П. Орлову с просьбой рассказать о моих работах. Доктор А. П. Орлов посетил электролечебницу В. А. Михина и аэроио-ноаспираторий в Зоопсихологической лаборатории и составил статью, которая была опубликована в 1927 году. В следующем году эти исследования привлекли внимание двух итальянских фтизиатров: профессора де Бониса (Рим) и профессора Маринучи (Неаполь), которые в известном итальянском журнале в 1932 году опубликовали мою работу об ионизированном воздухе. Французская медицина одной из первых заинтересовалась моими исследованиями. В 1928 году была опубликована моя работа по тому же вопросу, и затем она вышла отдельным изданием в научном издательстве Франции. В том же году мои ученые друзья профессор Рафаэль Дюбуа, основоположник теории биолюминесценции, и про¬фессор-медик Жюль Реньо способствовали избранию меня в число членов Тулонской академии наук. Об этом событии я узнал из писем обоих ученых, полученных мною в 1929 году. Звание академика значило признание моих заслуг за рубежом, в то время как эти работы еще не вызывали у многих отечественных ученых положительной оценки. У меня завязалась дружеская многолетняя переписка с тулонским профессором Жюлем Реньо, иногда мы обменивались письмами и с профессором Р. Дюбуа, который живо интересовался биоэлектрическими явлениями в поисках механизма явлений биолюминесценции, природу которых он интуитивно считал электрической. По тому времени эта точка зрения была безусловно передовой, хотя у него не было никаких экспериментальных доказательств ее верности. Только через четверть века она была подтверждена теорией возбужденных молекул и экспериментально — с помощью чувствительных фотоэлектронных умножителей, работающих в режиме счетчиков квантов света. В ближайшие годы мне были присуждены дипломы члена большинства наиболее крупных медицинских обществ Франции, а именно: Общества сравнительной патологии и общей гигиены Парижского, Рейнского и других медицинских обществ, Общества электротерапии и радиологии, Общества радиологии Франции, Медико-биологического общества в Монпелье и других. Ученые США уже давно интересовались моими работами по изучению биологического действия аэроионов отрицательной полярности. Колумбийский университет в Нью-Йорке еще в 1929 году одним из первых откликнулся на эти работы и пригласил меня прочесть курс биофизики. Профессор В. П. де Смитт сделал в Нью-Йоркской академии наук и других американских научных обществах ряд докладов об этих работах. 20 февраля 1928 года нью-йоркская газета «Геральд трибюн» опубликовала неоправданное сообщение: «Приезд русского ученого для консультации американских специалистов». Газета писала: «Ожидается приезд из Москвы профессора А. Л. Чижевского, который познакомит американских ученых со своим методом лечения туберкулеза ионизированным воздухом... Над этой проблемой он работает с 1921 года». Никаких обещаний о приезде в США я никому не давал. Примерно тогда же мною были получены приглашения для чтения курса лекций по биологической физике и космической биологии от Принстонского, Иельского, Гарвардского, Станфордского и других университетов Соединенных Штатов. В июне 1930 года крупнейшая медицинская ассоциация США командировала в СССР своего представителя Катрин Андерсен-Арчер для подробного ознакомления с моими работами. Как официальное лицо, снабженное полномочиями «всех, кого касается», прекрасная американка явилась однажды в летний день ко мне и попросила показать ей «мои лаборатории». Мы отправились в лечебницу доктора В. А. Михина, где ей была продемонстрирована действующая установка для получения отрицательных аэроионов и лечения больных, и затем в Лабораторию зоопсихологии, где ей был продемонстрирован первый в мире аэроионоаспираторий для экзотических животных. Семья Дуровых очень любезно приветствовала К. Андерсен-Арчер и пригласила ее на обед. Материалы опытов и истории болезни, представленные ветеринарным врачом Тоболкиным, произвели на нее большое впечатление, тем более что наблюдения за больными людьми и животными производились независимо одно от другого целым рядом медицинских и ветеринарных врачей. С этих материалов были сняты копии, которые взяла с собой представительница американской медицины для доклада в медицинском департаменте Соединенных Штатов. Вернувшись в Нью-Йорк, К. Андерсен-Арчер сделала доклад также и в Институте по изучению туберкулеза им. Трюдо, в результате чего два виднейших в США специалиста 3 октября того же года направили Председателю Совета Народных Комиссаров СССР и Председателю Всесоюзного общества культурных связей с заграницей, которым был в то время Ф. Н. Петров, письма с любезным приглашением меня в Соединенные Штаты Америки на 8 месяцев. Из этих писем следует, что американские ученые верно оценили работы в области аэроионотерапии. Широкая пресса Америки, особенно Ассошиэйтед Пресс, в необычайных масштабах разнесла вести об этих работах по всему миру, и вскоре я был букваль¬но завален сотнями писем из многих стран. Это было письменное «наводнение», и мой почтовый ящик иногда не вмещал всей корреспонденции, которая приходила из отдаленных уголков мира. Когда К. Э. Циолковский узнал об этих приглашениях, то воскликнул: — Браво, Александр Леонидович, теперь весь мир знает о ва¬ших работах, и доморощенные перестраховщики не смогут заглушить ваш голос, как бы они того ни хотели! Конечно, они будут еще стараться это сделать, но «что написано пером, того не вырубишь топором». Печатные строки сохранят и донесут до нелицеприятных людей ваши работы, отклик на них и мнение современников об их значении. Воображаю, какая злоба кипит в груди у ваших врагов! Ваши работы получили не только общее признание, но также и признание вашего бесспорного приоритета в области аэроионифи-кации. Вы были первым, кто поставил эту проблему на рассмотрение, кто доказал своими экспериментами ее значение, и теперь остается ввести ее в широкую практику нашей Родины. Я думаю, что это так и случится в самое ближайшее время. Однако еще приходилось бороться. Английские врачи долго не могли примириться с тем фактом, что столь плодотворное направление в науке, как проблема аэроио-нификации, получило свое начало в Союзе ССР. Моя статья о лечении туберкулеза легких отрицательно ионизированным воздухом в 1928 году была отвергнута редакцией «Британского журнала актинотерапии и физиотерапии». Значительно позже в любезном письме мне было сообщено о том, что авторитетные ученые, консультанты журнала, считают, что влияние на организм ионов воздуха невозможно вследствие краткости жизни иона, равной долям секунды. К письму была приложена рецензия, данная двумя физиками, как потом выяснилось, учениками знаменитого физика Эрнеста Резерфорда. «Проф. А. Л. Чижевскому. Тверской бульвар, д. 8, кв. 4. Москва. СССР. «Британский журнал актинотерапии и физиотерапии», 3 апреля 1930 г., Лондон. М. Г.! * Очень сожалею, что приложенная при этом критика Вашей статьи «Роль ионизированного воздуха при легочных заболеваниях» по недосмотру не была послана Вам несколько месяцев назад. До получения Вашего второго письма я был под впечатлением, что ответ Вам был тогда же отправлен. Вашу статью очень тщательно прочитали некоторые из наших коллег, наиболее заинтересованные наукой, и приложенная крити¬ка является результатом их обсуждений. Критика эта имеет, по-видимому, основное значение, так как она подвергает сомне¬нию все объяснения выдвинутых Вами опытов и клинических наблюдений. Вследствие этого мне хотелось бы получить Ваш ответ на наше мнение, прежде чем приступить к делу в дальнейшем. Сердечно благодарю Вас также за присланную книгу и с извинениями в том, что не ответил Вам раньше, остаюсь искренне Ваш редактор» Р. Фортеск-Фокс. Приложение: «Критика». «При образовании ионов в воздухе скорость, с которой они снова рекомбинируются, очень велика. При удалении какого-либо фактора, как, например, Х-лучей или радия, оказывается, что ионы исчезают почти мгновенно (см.: Ланжевен. Анналы химии и физики. № 28. 1903. С. 433).Требуется значительное время, чтобы воздух, ионизированный посредством разряда, с острий на электродах достиг легких больного.  Трудно себе представить, каким образом какие-либо ионы могут остаться свободными после такого периода времени. Когда какой-либо ион достигает тела, он отдает свой заряд и перестает быть ионом... По-видимому, нет ни малейшей возможности для таких ионов достигнуть кровяного русла. Неясно, почему автор считает, что при передаче ионами своего заряда живой клетке результат должен неизбежно быть благотворным. Совершенно так же возможно, что действие его окажется вредным. Точное устройство прибора, и особенно прибора для измерений, не приведено в статье, хотя имеет большое значение». Этот точный перевод письма и критики меня не удивили. Значит, ученики Резерфорда не продумали очень простой вещи, о чем я сообщил в своем ответном письме в редакцию. «М. Г.! Я с удовольствием прочел Ваше любезное письмо и рецензию о моей статье. Эта рецензия говорит о том, что легкие аэроионы не могут действовать на организм вследствие кратковременности их жизни. Должен Вам заявить, что все же аэроионы, как это ни странно, действуют, о чем говорят мои многочисленные опыты начиная с 1918 года. Я буду Вам очень благодарен, если Вы доведете до сведения Ваших почтенных рецензентов, что они упустили из виду один важный факт. Дело в том, что человек, особенно его голова, окружен «рубашкой» мельчайших частиц влаги, продукта легочного и кожного дыхания. Частицы паров воды имеются в носоглоточном пространстве. Как только легкий, краткоживущий ион попадает в эту область и оседает на микрочастице влаги, он становится долгоживущим и уже в таком виде совершает путешествие по дыхательным каналам и в конце концов попадает в альвеолы. Это — только наиболее вероятная гипотеза». Ответа на это письмо из редакции не последовало, но из письма доктора медицинских наук, члена Королевского медицинского об¬щества К. Морелла я узнал, что рецензенты — физики из Лаборатории Э. Резерфорда — согласились с моими доводами и признали возможность действия аэроионов на организм. Совершенно неожиданно на страницах этого же «Британского журнала актинотерапии и физиотерапии», том 5, № 5 за август 1930 года, появилась необычайно благоприятная статья доктора К. Морелла «Лечение легочных заболеваний ионизированным воздухом». Статья эта имеет для истории вопроса о приоритете советской науки в области аэроионификации решающее значение. Доктор К. Морелл оказался знатоком вопроса и сведущим биографом, знающим большинство из моих печатных работ по вопросам аэроионизации и космической медицины, опубликованных на английском, французском, немецком и итальянском языках. Он применил к моему имени ряд любезнейших прилагательных и высоко оценил значение моих исследований. Лед недоверия к аэроионам на берегах Темзы был сломан. Дальнейшие письма доктора медицинских наук физиотерапевта Альберта Эйдинова и его коллег красноречиво говорят об этом, равно как и приглашение меня в качестве почетного члена Организационного комитета шестого Международного конгресса по физической медицине, вице-президентом которого был Эрнест Резерфорд. По его личному поручению я был утвержден в столь почетном положении. Кстати сказать, на происходившем в Лондоне Международном конгрессе но физической медицине доклад на тему «Искусственная ионизация воздуха как терапевтический фактор» был единственным докладом в этой области, хотя там были многочисленные представители медицины как СССР, так и двадцати одной страны Европы и Америки. Не говорит ли этот бесспорный факт о той поразительной медлительности, с какой научные труды иногда прокладывают себе дорогу в медицинской практике? Уже в августе того же 1930 года из Англии ко мне поступили десятки писем от врачей — фтизиатров и физиотерапевтов — с раз¬ного рода вопросами, а Великобританская ассоциация по изготовлению медицинской аппаратуры (Лондон) сделала мне предложение о продаже патента. Настойчивые требования английской фирмы принудили Комитет по изобретениям 16 сентября 1930 года выдать мне авторскую заявку на изобретение аппаратуры для аэроионизации, и 31 декабря 1931 года мне было вручено авторское свидетельство за № 24387, но, конечно, не для того, чтобы продавать его англичанам. Автору этой книги хотелось бы сказать, что его работы, их повторения и отзывы о них появились в печати как раз вовремя, а именно в период 1927-19З0 годов, когда еще никто не мог представить убедительных экспериментальных доказательств физиологического и целебного действия аэроионов отрицательной полярности, а у меня за истекшее десятилетие уже был готов ряд законченных экспериментальных исследований, ясно показывающих удивительное биологическое и целебное значение аэроионов. Теперь, через 30 с лишним лет, это все уже забыто... Многие современные авторы, не знающие литературы вопроса, приписывают приоритет моих работ моим позднейшим ученикам, последователям и продолжателям. Это не только обидно или досадно, но и недопустимо с исторической точки зрения. Небольшое учреждение — Практическая лаборатория зоопсихологии Главнауки Наркомпроса — благодаря исключительному вниманию к моим работам, дружеской поддержке и отсутствию в Лаборатории каких-либо склок, интриг, подсиживаний и т. п. дала возможность, в дополнение к моим предыдущим опытам, по-настоящему всесторонне, теоретически и экспериментально, исследовать биологическое и физиологическое действие аэроионов на организм животных и таким образом принести в дар Советскому государству одно из весьма значительных открытий гуманного характера - открытие метода борьбы за здоровье человека, способа защиты его жизни. Искренняя дружба и внимание со стороны В. Л. Дурова, его семьи, профессоров А. В. Леонтовича, Г. А. Кожевникова, А. В. Луначарского, Н. А. Семашко, Ф. Н. Петрова и М. П. Кристи начиная с 1920—1924 годов помогли мне преодолеть большие трудности в работе, заниматься своими любимыми изысканиями и достичь ожидаемых результатов. К большому огорчению сотрудников этой Лаборатории, попытка оказать настоящую материальную помощь К. Э. Циолковскому потерпела фиаско, но я — автор проекта письма в Правительство о К. Э. Циолковском — не считал, однако, что этим заканчивается моя миссия дружбы. Я принялся за поиски других путей.

* Милостивый государь (примеч. ред.).

 

Вход

Баннер