Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


Конверт К. Э. Циолковский
Конверт К. Э. Циолковский


Медаль К. Э. Циолковский
Медаль К. Э. Циолковский


1 рубль 1987 г Циолковский
1 рубль 1987 г Циолковский


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Звездные бездны PDF Печать E-mail

Открылась бездна, звезд полна,

Звездам числа нет, безднам — дна.

М. В. Ломоносов

Может быть, нет вас под теми огнями-— Дальняя вас поглотила эпоха. Так и по смерти лететь к вам стихами — К призракам звезд буду призраком вздоха. А. Фет — Меня страшит вечное молчание этих бесконечных пространств,— сказал знаменитый французский геометр, алгебраист и физик Блез Паскаль1, глядя на открывающийся перед его взором ночной звездный мир. Он стоял в недоумении перед огромным безмолвным Космосом и поистине ничего не понимал. Во всяком случае он понимал не более, чем понимаем мы, вооруженные астрономией, астрофизикой, радиоастрономией и физикой атомного ядра. Увы, наши знания не приблизили нас к пониманию Вселенной. Она остается загадкой, как и во времена Паскаля, как и во все прочие времена. Но Паскаль долго всматривался в сияющую картину звездного мира, и у него от пристального созерцания бесконечности начинала кружиться голова. Что это за мир? Как далеки эти звезды... Арктур, Сириус... «По-видимому,— думал он,— эти звезды очень далеки, и расстояние до них несоизмеримо с земными расстояниями... Это очаги огня, но не очаги жизни». И чем дольше всматривался в них Паскаль, тем страшнее становилось ему. Головокружение прошло, возникло чувство страха... Но он был экспериментатор, физик и ма¬тематик. Он лег навзничь на душистую траву и еще раз возвел глаза к небу для дальнейшего наблюдения... Земля как бы исчезла, и он лицом к лицу остался со звездами. Бесконечность и безмолвие — вот что сразу пришло ему на ум! Ни одного сигнала, ни одного намека на жизнь! Только огненная материя, пугающая душу и ум человека. «Но материя и во мне, в моем теле, и вокруг. Земля — материя и так же глубока, как и бесконечность космического мира». И Паскаль сделал попытку сформулировать положение человека в этом безмерном мире. Он сказал: — Словом, что такое человек в природе? Ничто в сравнении с бесконечностью и все в сравнении с ничем; это середина между ничем и всем. Он бесконечно удален от крайних пунктов: конец и начало вещей для него бесспорно скрыты в непроницаемом мраке: он одинаково не способен видеть то ничто, из которого он извлечен, и то бесконечное, которым он поглощен. Так было триста лет назад. Бесконечные пропасти Вселенной испугали воображение Паскаля, и в своих мыслях о человеке и его значении он готов был идти на уступки, на компромиссы... Но прошли в жизни человечества эти триста лет как одно мгновение. Июль 1925 года. Звездная ночь объяла Калугу. На небе ни облачка. Мы с Константином Эдуардовичем сошли из светелки вниз, чтобы посидеть на завалинке, побеседовать на открытом воздухе и полюбоваться звездным небом. Какое совершенство! Какое великолепие в этом блеске и сия¬нии, в этой игре и лучезарности звезд! Сверхземное и даже сверхчеловеческое! Невообразимое слепцу, но и непостижимое уму! Смотри хоть тысячами глаз, земное чудо — человек, в это величественное великолепие, но ни причины, ни следствия нигде не увидишь. Бесконечные времена проходят мимо него — этого «вечного теперь». Звезды сияют как бы перед великим торжеством — сосредоточенно и молчаливо. И так всегда! Звездное небо! Оба мы хорошо читали небесные иероглифы. Оба мы восторгались строгой геометрией созвездия Ориона, красивейшим блеском Лиры и Беги, лучистыми алмазами Арктура и Сириуса... Но я еще испытывал трепет боязни, смотря на эти величественные светила. — Ух ты, какая красота,— громко, набирая воздух в легкие, произнес Константин Эдуардович,— Вселенная перед нами! Мил лионы световых лет отделяют нас от них, но мы их видим и познаем. Чудо!.. И все-таки мы, люди, должны готовиться к полету в эту звездную Вселенную — готовиться не покладая рук. Мы должны завоевать его, этот мир, раскрытый перед нами и тем самым данный нам природой во владение. Настала новая эра — эра начала овладе¬ ния Космосом на гигантских ракетах, которые полетят во все концы Вселенной в поисках новых земель и новых ресурсов энергии. Человечеству открыты пути усовершенствования своего бытия. А вы представьте себе, что если бы весь мир заключался только в Солнце и Земле. Абсолютно черное небо над атмосферой! И это было бы все! Какой ужас охватил бы человечество, когда Солнце стало бы остывать. Вся изумительная история человечества и закончилась бы на Земле... как труп. Но перед людьми — колоссальное богатство, невероятные возможности, только надо уметь ими воспользоваться. Богатство Вселенной с бесконечным количеством миров, звезд и планет, с неисчерпаемыми источниками энергии, которой человек должен будет овладеть, и во что бы то ни стало. В этом назначение человечества, смысл его существования. И оно пойдет по этому пути, пойдет. Я верю в мощь человеческого разума и не боюсь этих несоизмеримых пространств. Так говорил К. Э. Циолковский, как всегда, тихим, уверенным, спокойным голосом, без какого-либо пафоса, без каких-либо внешних аффектаций, но с глубочайшим убеждением ученого, который знает заранее, что так будет и что иначе быть не может. Я с интересом вслушивался в его речь и смотрел в его лицо: на самом ли деле человек, говорящий о таких вещах, здоров и крепок разумом, или, может быть, это — умственно больной человек, маньяк, проповедующий свою idee fixe, психопат... Сотни, буквально сотни раз в течение многих, многих лет я проверял свою мысль о болезни Константина Эдуардовича и каждый раз приходил в истинное смущение от этой нелепой мысли и тогда пытался увидеть, в чем же корни этих его величавых, торжественных и ни с чем не соизмеримых убеждений космизма. И, став на такую точку зрения, я видел то, что искал. Я видел глубочайшее понимание событий, происходящих в этом мире, видел, где начинаются и чем кончаются эти события, приводящие гений Константина Эдуардовича к совершенно ясным умозаключениям, повелительно требующим обоснования космиче¬ской эры в жизни человечества. Мне становилось понятным то, что для других было погружено в туманную дымку незнания, я чувствовал то, что другим было недоступно, лежало как бы вне возможности коснуться их чувств, и я с достаточной полнотой предвидел то, что было совсем непостижимо другим: неизбежное наступление космической эры со всеми вытекающими из этого последствиями — новой наукой, новой техникой и новым философским воззрением. К. Э. Циолковский гранитными глыбами вкладывал в мое сознание потрясающие факты звездного мира и неотступную необходимость для человека приблизиться к этому миру и затем войти в него. — Уже настало время думать об этом,— говорил он и показывал мне те или иные звездные скопления и системы. Я не замечал страха в его глазах, но еще боялся этих космических бездн, подобно Паскалю, философский томик которого в белом кожаном переплете лежал у меня на столе как евангелие. И чем дальше и больше говорил Константин Эдуардович о необходимости человечеству войти в космическую эру, тем меньше я испытывал страха и тем ближе становились мне эти звезды, мигающие светло-голубыми и розовыми огоньками. О, если б все звезды померкли, А нам — умереть не дано: О, мертвое, черное небо, Могилы ужасней оно! — Какое счастье для разума человека, что существуют эти звезды,— сказал Константин Эдуардович. Он был прав.., Я перестал бояться звезд... 13 А. Л. Чижевский Это был мой самый страшный и самый строгий экзамен. Я его сдал К. Э. Циолковскому и получил оценку «отлично». Звезд я больше никогда не боялся. В марте следующего года я познакомился со знаменитым шлиссельбуржцем и «звездочетом» Николаем Александровичем Морозовым2. Он в свое время выдвинул гипотезу о том, что существую¬щая и общепринятая в исторических науках хронология неверна и историческое летосчисление, принятое повсеместно от Рождества Христова, должно быть сокращено на 333 года. Доводы Николая Александровича я мог бы считать убедительными, если бы они некоторым образом не противоречили моим собственным многолетним исследованиям о синхронизме основных исторических событий. Почетный академик Николай Александрович Морозов Это исследование, предпринятое мною в 1915 году, было закончено и как докторская диссертация к 1918 году, а затем продолжено и углублено в период 1918—1922 годов. Примененный мною, так сказать, «статистический» подход к вопросу не оставлял каких-либо сомнений в достоверности принятой повсеместно хронологии основных исторических событий, ибо он позволял анализировать год за годом ход всемирно-исторического процесса, и никаких аномалий или отклонений при этом анализе мною обнаружено не было. С величайшим упорством я работал над изучением синхронности массовых исторических событий и составил синхронистические таблицы всеобщей истории, в которую вошли истории около семидесяти стран. История каждой страны изучалась по всем доступным мне источникам, доходившим иногда до двадцати. Синхронистические таблицы не были новостью. Ряд авторов в прошлом и текущем веке занимались составлением такого рода таблиц но отдельным странам, но ни один из них не имел «общей» точки зрения, которая помогла бы среди огромного числа дат открыть некоторые универсальные закономерности. Не был достаточно понят и расшифрован термин «всемирно-исторический процесс». Познакомившись с работой Н. А. Морозова «Откровения в грозе и буре», я заново проверил свои таблицы и не смог найти ничего, что поколебало бы их достоверность. Исследования Н. А. Морозова показали, насколько хорошее знакомство с физико-математическими науками необходимо даже для понимания средневековой теологии. Только астрономия и мате¬матический вычислительный аппарат помогли ему критически рассмотреть ряд важнейших исторических вопросов, когда исторические события сопровождались затмениями Солнца, Луны или появле¬нием комет. Эти астрономические явления, отличающиеся периодичностью, позволили внести коррективы в древние и средневековые писания. Апокалипсис Иоанна, книги Иезекииля и Даниила были подвергнуты тщательному исследованию. Вообще говоря, хронология событий отдаленных эпох — дело достаточно темное. В 7 веке римский монах Дионисий Малый предложил считать годы не от основания Рима, а от Рождества Христова, приняв условную дату 25 декабря 753 года от основания Рима за начальную дату — дату первого года от Рождества Христова, или новой эры. Почетный академик Н. А. Морозов подверг жестокой критике принятое исторической наукой летосчисление, исходя из собственных астрономических соображений и вычислений. Это обстоятельство внушило мне мысль при случае познакомиться с Н. А. Морозовым и поговорить с ним на эту тему. Такой случай представился, когда я неожиданно увидел Н. А. Морозова в Мраморном дворце, где происходило совещание директоров учреждений Главнауки Наркомпроса под председательством профессора Ф. Н. Петрова. Но Н. А. Морозова в перерывах заседаний сразу же окружали ученые, с которыми я не был знаком, а при таких условиях подойти к нему я не решался, тем более что предмет разговора в известной степени касался работ самого Николая Александровича. На съезде директоров учреждений Главнауки, происходившем 15—20 апреля 1926 года в Ленинграде, присутствовали: академик И. А. Каблуков3, проф. М. И. Неменов4, акад. В. А. Обручев5, акад. А. Ф. Иоффе6, проф. Ю. М. Шокальский7, акад. Г. М. Кржижановский8, проф. К. И. Скрябин9, проф. П. А. Сакулин и другие. Когда по окончании вечернего заседания я вышел на улицу из Мраморного дворца, уже было темно и после дневной оттепели подмораживало. Надо было идти с осторожностью, калоши сколь¬зили по тонкому ледку, и можно было легко поскользнуться и упасть. У самых дверей стояла в нерешительности темная сгорбленная фигура пожилого человека в теплом пальто с меховым воротником. — Как скользко,— сказал он и внимательно посмотрел на меня. Я приостановился, узнав Н. А. Морозова, знаменитого ученого, просидевшего в крепости четверть века. Его лицо с белой бородкой мне было хорошо известно не только по портретам, но и как члена президиума нашего совещания. Он невольно протянул руку и схватился за меня, балансируя, чтобы не упасть. — Простите меня, молодой человек, за бесцеремонность, но без вас я, наверно, растянулся бы, прежде чем найти извозчика,— ска¬зал он. — Я — Морозов. — Знаю, знаю,— ответил я,— опирайтесь как следует. И недолго думая взял его крепко под руку и представился. Морозов еще раз взглянул на меня. — Позвольте, вы—автор книги «Физические факторы»? — Я самый! — Да, кто же не знает вашего имени и... скандала... Несчастный вы человек! Разве можно книги двадцать первого века писать в двадцатом? Ай-яй-яй!.. Вы тоже с совещания? — Да. Скучновато, хотя народ все интересный,— ответил я. — Я ждал большего от того сонма ученых, которые наполняли зал заседания. Впрочем, это ведь заседание не научное, а отчетное. Этим все объясняется. Я хотел рассказать кое о чем интересном, да потом воздержался. Разговор не клеился. Мы вышли на набережную Невы и при тусклом свете фонарей продвигались вперед. Нас обогнали профессора Е. И. Тихомиров, Ф. Н. Петров, М. П. Кристи и другие ученые... Извозчик нигде не попадался. Семидесятидвухлетний Н. А. Морозов и двадцатидевятилетний автор этих строк благополучно скользили по тротуару. Я рассказал Н. А. Морозову кое-что о моих опытах и невольно перевел разговор на тему о его исторических исследованиях о «смещении» хронологии. — Ах вот вас что интересует,— живо сказал он.— Я могу дать исчерпывающее доказательство того, что от первой даты Anno Domini прошло не 1926 лет, а на триста тридцать три года меньше. — Но это, Николай Александрович, не согласуется, увы, с моей статистикой, хотя в то же время я не могу оспаривать ваших исследований. — Ну, знаете, еще никто не противопоставлял моим работам статистические данные, а только общие разговоры, неубедительные и весьма слабые. — А Сергей Федорович Платонов10 или Николай Иванович Кареев11? — спросил я. — Да, вспоминаю: именно Сергей Федорович и говорил о ваших исследованиях, но я с удовольствием познакомился бы с ними более подробно. Сама судьба способствует нашей встрече. Он был вашим оппонентом? — Да, Сергей Федорович дал моей диссертации положитель¬ную оценку и рекомендовал меня кафедре общей истории Станфордского университета, когда там был объявлен конкурс на передовые идеи о методах изучения всеобщей истории. Профессор Станфордского университета Гольдер и профессор Колумбийского университе¬та Смитт организовали мое приглашение в Соединенные Штаты. — Ну и что же? — спросил Н. А. Морозов. — Я не получил разрешения от наших. — Ах вот оно что. Может быть, это и к лучшему. — Не думаю... Я бы прочел курс лекций и вернулся домой. Ведь у меня есть родина и семья в Калуге! — В Калуге?..— переспросил Морозов. — Да, в Калуге. — В Калуге живет Циолковский. Вы знакомы с ним? — Не только знаком. Это мой старший друг,— не без гордости ответил я. — Он замечательный человек, мыслитель, ученый. Я в пере¬писке с ним. — Да, замечательный человек, человек с большой буквы. Тут мы наткнулись на извозчика. — Теперь вы мой пленник,— сказал Николай Александрович.— Если вы сегодня свободны, поехали ко мне пить чай. Я познакомлю вас с моей женой Ксенией Алексеевной, с моей библиотекой, с картинами Рылова. Вы интересуетесь живописью? Вас же буду просить рассказать о ваших исследованиях, о Циолковском. Ксения Алексеевна будет рада познакомиться с вами. — Торговая улица, 25 а,— сказал он извозчику, и мы тронулись. Сидя в кабинете Николая Александровича в окружении книжных шкафов, картин и рукописей, я мог хорошо рассмотреть давно известное мне по печатным портретам, и особенно по портрету Репина, лицо неукротимого революционера, отважного мыслителя и ученого. Несмотря на свой возраст, он выглядел достаточно бодро. Поджарый, с живыми, быстрыми добрыми глазами и белой бородкой, Николай Александрович производил впечатление человека, которому еще предстояло долго жить... По пути домой он говорил о своих работах, о новой теории космических магнитных полей, которая не признается учеными, но он не сдается и уверен в своей правоте. — Космические магнитные силовые линии подобно гигантской паутине беспорядочно заполняют все мировое пространство,— говорил мне Николай Александрович.— Природа настолько значительнее, чем ее рисует себе мозг человека, что она безусловно владеет такими поразительными возможностями, каких человек не может производить в своих земных лабораториях... Возьмем хотя бы космические магнитные поля, простирающиеся на миллионы километров. Ну как бы это лучше выразить...— И он делал руками различные криволинейные движения.— Вот так магнитные силовые линии обволакивают мировое пространство, межзвездные магнитные поля сопровождают межзвездную материю, блуждающие скопления протонов и электронов, которые должны обязательно находиться в космическом пространстве. Многие думают, что Космос — вакуум. Это верно, но не вполне. Я подсчитал и нашел, что в каждом кубическом сантиметре этого вакуума находится несколько атомов. Гипотезу о космическом, или межзвездном, магнитном поле слабой напряженности выдвинул позже, лет через двадцать пять, Ферми. Затем его теория была рассмотрена Г. А. Шайном, Хилтнером, Холлом, В. А. Домбровским и другими и получила общее признание, но в те годы о космических, или межзвездных, полях думал только Н. А. Морозов. И не только думал, но и вычислял их. И не только вычислял, но и писал. Но все считали, что старик рехнулся, и не допускали его сочинений до типографии. Он жаловался, но бороться уже не мог. Я даже не ждал, когда Николай Александрович вернется к интересующей меня теме,— настолько все то, о чем он говорил, было ново и интересно... — Ну а теперь поговорим о моей хронологии и вашей синхронологии. Я считаю себя правым, по-видимому, и вы считаете также правым себя. Это вполне законно. Давайте-ка подумаем... Я вам прочту основные выводы из первого тома «Христа», хотя вы эту книгу наверно уже читали. — Конечно, читал. Н. А. Морозов встал, подошел к шкафу и вынул первый том «Христа», изданный в 1924 году и вызвавший глухие, но жестокие нарекания среди историков. «С ума он сошел, что ли? — говорили они.— Какая чушь...» И тем не менее исторические факты говорили за точку зрения Н. А. Морозова, и он, привыкший к противоречиям, молчал и только усмехался в свои белые усы. — Итак,— сказал он,— прочтем основные выводы. Я вычислил время Апокалипсиса по гороскопу для него, данному в шестой главе этой же самой книги, и оказалось, что он написан по поводу «вещего сочетания планет», имевшего место на небе только в ночь с 30 сентября на 1 октября 395 юлианского года. Сомнений здесь не могло быть, так как основное вычисление подтвердилось, по данным той же книги, тремя независимыми друг от друга астрономическими способами, и оказалось, что автор этой книги Иоанн Богослов отождествляется с великим сирийским учителем того времени Иоанном Златоустом12, умершим в 408 году. Существование этого последнего Иоанна и вычисленное мною время для Апокалипсиса подтвердили справедливость моего вычисления и исторически. Я вычислил время столбования Евангелистского Христа (что в переводе с греческого значит «священник»), и оказалось, что лунное затмение, описанное при неудачной попытке опозорить его на столбе, имело место на нашем полушарии Земли лишь один раз на протяжении нескольких веков до и после начала нашей эры (так называемого Рождества Христова): оно было 21 марта 368 года. Я начал искать около этого времени в Сирии «Великого Святого», соответствующего «Царю Иудейскому», и тотчас нашел Василия Великого (333—378), имя которого в переводе значит «Великий Царь». Я исследовал его. жизнь по «Житиям святых» и увидел, что он был сыном тоже царя (Василия — по-гречески) и все в них, до попытки столбования, оказалось однородным с Евангельским сказанием об Иисусе. Николай Александрович прочитал мне все пункты резюме своего исторического и археологического исследования и акцентировал внимание на следующем месте из пункта шестого: «...Теперь отмечу только, что сдвиг Рождества Христова на 333 года вперед, к году рождения Василия Великого, передвигает и Александра Македонского и всех его преемников тоже на 333 года вперед». Исследование Н. А. Морозова было колоссально. Он указал на десятки толстых папок с рукописями, долженствующими показать только основной факт о сдвиге истории на 333 года вперед, подтверждения которого он искал много лет и неизменно находил в истории всех царств и народов древнего мира. — Остается согласовать это обстоятельство с вашими, Александр Леонидович, синхронистическими исследованиями, в которых я также не вижу ошибки, если не считать этих 333 лет. — Досадная цифра! — размышляя, сказал я.— Вижу, что ваши исследования так же объективны, как и мои. Никаких предвзятых точек зрения. Ничего навязанного, лишнего. Голые факты, а тем не менее... Как же согласовать ваши работы с моими? Эти 333 года... И вдруг... Плодотворная мысль как молния озарила мое сознание. — Позвольте, Николай Александрович, но ведь ваше число «333» делится без остатка на значение одного солнечного цикла — 11,1, давая в частном ровно 30*. Хуже, если бы период был равен 11 годам или 11,2. Тогда получили бы остаток, и наши работы не могли бы примириться одна с другой. Надо было бы искать ошибку либо у вас, либо у меня. Эта изумительная делимость без остатка говорит о том, что сдвиг хронологии на 333 года ничуть не задевает мирового ритма — синхронистических таблиц всеобщей истории. Естественный, обусловленный внешним мощным фактором ритм остается незыблемым. Мои работы не могут опровергнуть ваших, а ваши — моих. Вопрос о признании как ваших, так и моих исследований приходится отнести к будущим временам. Только будущие историки и глубокие специалисты в области космической биологии решат эти два острых вопроса. — Поистине признание наших работ — дело будущего. Немало еще сломают копий в борьбе за эти точки зрения, но мы-то с вами уверены в верности наших выводов, а это самое главное. Вот посмотрим, что скажут наши историки, когда я опубликую все семь томов моего исследования. Придется скинуть с весов истории 333 года. Впрочем, для признания моей точки зрения понадобится не менее ста лет жизни человеческого общества. Резкие крены в науке требуют большого времени — иногда не десятилетий, а столетий. То же должно произойти и с идеями Циолковского. Ваши идеи поймут также не скоро, и вы будете биты многократно. Теперь, к счастью, не сжигают и не столбуют, но есть еще много, много «но». В этих словах Николая Александровича было много правды. Он горько улыбнулся: — Вот видите, Александр Леонидович, а вы тайну хотите превратить в таблицу умножения. Вашему учению это удастся не ранее как в будущем столетии, когда от ваших теперешних критиков не останется не только детей, но и внуков. Злые критики, навязавшие свою ложную точку зрения обществу, должны будут его покинуть. Для такого преображения общественной точки зрения нужен почти целый век. Николай Александрович знал мои работы и сам был готов привести некоторые потрясающие примеры, но он не без удивления посмотрел на оглавление книги профессора Парижского университета Шарля Сеньобаса, которую я вынул из портфеля. Показав ему составленную мною колонку цифр (годов) и закрыв словесную часть оглавления, я попросил его внимательно всмотреться в цифры и сказать, к какой области знаний принадлежит эта книга. Н. А. Морозов очень внимательно изучил цифры и через минуту сказал: — Это астрофизический труд, посвященный вопросам периодической деятельности Солнца в прошлом веке. Никаких сомнений быть не может. — Неужели? — переспросил я.— А если это не так? — Это невозможно, ибо книга имеет давность более четверти века, судя по бумаге. Ваша теория была тогда неизвестна. — Увы,— произнес я, открывая книгу.— Это сочинение французского историка. Об астрофизике и о циклической деятельности Солнца он ничего не знал и, по-видимому, не хотел знать, но все главы распределил по Солнцу — от максимума до минимума или до следующего максимума с очень малыми ошибками. Вдоволь насмеявшись над «солнечными» периодами у историков, мы перешли к работам Константина Эдуардовича. Оказалось, что его работы уже давно интересуют Н. А. Морозова, однако он с безнадежностью и грустью смотрит на отдаленные космические тела, считая их фантомами. Николай Александрович, как это всем известно, сам был астрономом и занимался, как он говорил, экспериментальной астрофизикой. — То, что мы видим сейчас на небе,— сказал он,— давно исчезло, и к нам летят лучи мириадов светил, погасших миллионы лет назад. На эти лучи нельзя ориентировать космические корабли, ибо они в конце концов наткнутся на пустоту. Небо уже перестроилось по-новому. Знаки зодиака сменились другими. Грандиозные туманности и скопления темной материи за громадный промежуток времени приобрели другие формы или иначе разместились в пространстве. Погасли знакомые нам звезды, возникли новые светила, а мы все еще видим уже давно погибший мир, старую карту Вселенной, мало что общего имеющую С теперешней. Мы видим в большинстве случаев «призраки звезд», как удачно выразился Фет. Конечно, не все звезды являются фантомами! Например, свет от яркой звезды идет более четырех лет, следовательно, расстояние от нее равно 3,8 • 1013 километра. Чтобы вообразить себе это колоссальное расстояние, допустим, что реактивный корабль Циолковского летит со скоростью 1000 километров в час. Этот корабль достигнет звезды только через четыре с половиной миллиона лет. Другие звезды отстоят от нас еще дальше, несравненно дальше в сотни, тысячи и миллионы раз. Соответственно и свет от них доходит до нас за грандиозные промежутки времени. Луч света от одного края нашей Галактики, опоясанной Млечным Путем, идет до другого ее края сто тысяч лет. Самая пылкая фантазия не может представить себе этого расстояния. А ведь за пределами нашей Галактики насчитывается около миллиарда других галактик, свет от которых идет уже сотни миллионов и миллиардов лет. Это — уже явные призраки. Может ли когда-нибудь человек достичь этих уголков Космоса? Очевидно, нет. Это может случиться только тогда, когда физика откроет новые, неизвестные нам законы пространства и когда мож¬но будет управлять расстояниями или пространствами по желанию. А время — тоже пока загадка! Человек живет крайне ограниченное число лет. Как же быть? Движению же вперед со скоростью света я не придаю особого значения. Это нереально. При такой скорости, как известно из теории относительности, масса тела возрастает до бесконечности, а само тело превращается в блин. Я уверен, что живые существа не способны к таким умопомрачительным метаморфозам. Даже околосветовые скорости, например 290 000 метров в секунду, маловероятны для человеческого организма, ибо при таких скоростях все химические и биохимические процессы будут страшно замедленны, и, следовательно, преодолеть их человеку не удастся. Два удара пульса в сутки — этого далеко не достаточно для жизнедеятельности человека. В наше время мы даже не можем представить себе таких возможностей. Они — достояние научной фантастики. Не исключено и то, что этого никогда не случится и человек будет навсегда обречен передвигаться только между телами Солнечной системы по законам классической механики. В такую возможность я верю и думаю, что она не за горами. В этом Циолковский прав, и его инициативу я приветствую, несмотря на глубокий скептицизм к его работам подавляющего большинства ученых. Они ни во что не ставят Циолковского и с презрением и пренебрежением отзываются о его работах. И Николай Александрович безнадежно махнул рукой. — К сожалению,— продолжал он,— все новое не угодно им, они боятся нового. Перед новым они чувствуют себя мышью, которую новое — кот — может съесть без остатка. Отсюда их ненависть к новому, их открытая борьба с новыми идеями. Они признают только прописные истины. Это — факт, весьма плачевный факт. Наши университеты и академии должны быть перестроены на новых началах. Но при всех условиях я нахожу работы Циолковского исключительно интересными. Они буквально открывают двери в новый мир. Допуская даже то, что будущий человек никогда не достигнет других галактик или даже дальних звезд нашей Галактики, все равно полеты на другие планеты Солнечной системы будут осуществлены в недалеком будущем, и в этом заключается основная заслуга Циолковского. Многие думают, что завоевание или овладение планетами Солнечной системы — дело далекого будущего. Это неверно. Я много занимался теоретической химией и, мне кажется, нечто предвидел и предвижу. Скоро будет добыто такое радиоактивное горючее для ракет, что ракеты с пассажирами можно будет направлять к Луне, Венере и Марсу и, естественно, возвращать их обратно на Землю. К концу этого века такие путешествия будут считаться заурядными. С легкой руки Циолковского русские космонавты будут, очевидно, первыми путешественниками в межпланетное пространство. Что их ждет на Луне или других соседних планетах? Ничего живого, но зато богатства металлов и минералов. На этой почве будут разгораться споры между народами, однако к тем временам кровопролитие должно быть исключено. Для решения таких споров люди будут собираться где-нибудь в тени олив и акаций в Греции или Италии, где раньше звучали речи Платона или Сенеки, Эпикура или Цицерона. Благодаря Циолковскому мы, русские, стоим на грани достижения планет и их освоения,— продолжал он.— Но мы хотим свершить это вкупе со всем прочим миром, со всеми странами, а не отдельно от них, и только в целях прогресса всего человечества. Мы не представляем себе войны из-за Луны, Венеры или Марса. Человечество едино, и эти планеты должны быть присоединены ко всей Земле, ко всем людям, ко всему человечеству. Ксения Алексеевна пригласила нас в столовую, и разговор о Циолковском сменился другим — о картинах Рылова, украшавших стены уютной столовой квартиры Н. А. Морозова. Николай Александрович и Ксения Алексеевна восхищались полотнами Рылова и любили их творца. В последующие пятнадцать лет (1926-1941), бывая в Ленинграде, я всегда навещал Николая Александровича и Ксению Алексеевну Морозовых и всегда испытывал от собеседования с ними чувство глубокого удовольствия и уважения к ним. Они постоянно приглашали меня на летние месяцы в Борки, но, вечно занятый, вечно спешивший и торопившийся в своих опытах, я так и не побывал в этом имении, с тихим домом и зеленым садом. Со многими выдающимися людьми я познакомился в гостиной Морозовых. Совместными усилиями мы со всех сторон обсуждали мои работы. Я привез Николаю Александровичу и продемонстрировал толстый том неопубликованных синхронистических таблиц всемирной истории — плод моих многолетних трудов. Я ни разу — ни раньше, ни позже — не встречал более основательного и часто придирчивого критика. Куда там мои оппоненты! Н. А. Морозов, что называется, въедался в мои таблицы, сверял со своими данными и... отступал. Теперь это — дело давно минувших дней. И об этом можно говорить серьезно. Но и против его доводов я не имел возражений. Это было мне особенно приятно: Николай Александрович был без всяких ограничений предан небу, вся его кипучая научная деятельность была связана с небом: он был астроном, астрофизик, специалист по небесной механике, великий вычислитель солнечных и лунных затмений и времени появления комет. Истекшее с тех пор время не изгладило и не изменило моих добрых чувств. И теперь, вспоминая о наших встречах, я проникаюсь как бы весенним теплом и светом большого неувядающего человеческого благоволения, исходившего от четы Морозовых, и чувством истинной дружбы и благоговейной к ним памяти в самом высоком значении этого слова.

* Вольф13 считал один цикл равным 11,111 года, Ньюкомб14 принимал его за 11,13, Шустер — за 11,125 года. К той же средней величине цикла приходят Бауэр, Перфильев, Дэглас и многие другие. В самое последнее время Шоу15 вычислил заново этот цикл за целое тысячелетие, показав, что в среднем он равен 11,094 года (колеблясь от 11,17 до 11,02 года). 

 

 

Вход

Баннер