Баннер

ЭКСПОНАТЫ МУЗЕЯ

2 рубля 2007 г Циолковский
2 рубля 2007 г Циолковский


Конверт 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт 100 лет со дня рождения Чижевского


Марка Циолковский 1982 г
Марка Циолковский 1982 г


Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского
Конверт с надпечаткой маркой 100 лет со дня рождения Чижевского


Медаль К. Э. Циолковский 1857-1935
Медаль К. Э. Циолковский 1857-1935


Музей сформирован при помощи портала RuCollect
Глава IV Гипотеза о природе влияния и заключение PDF Печать E-mail

Наиболее важным вопросом, который ставится исследованиями о соотношении циклической пятнообразовательной деятельности Солнца и стихийных движений человеческих коллективов, является вопрос о том, каким путем осуществляется влияние солнечного фактора на психофизику человеческого организма, вызывая в нем по временам повышенную возбудимость периферической нервной системы и обострение рефлекторной деятельности, что в свою очередь, при обязательном, конечно, участии способствующих тому социальных раздражителей, и предрасполагает человеческие массы приходить в движение. Вопрос о том, какую роль играют указанные мною социальные раздражители — та социально-экономическая почва, на которой развертываются массовые движения, я оставляю в стороне. Здесь я лишь могу повторить еще раз ту аксиому, что социально-экономические причины обусловливают собою всю социальную жизнь чело¬веческих сообществ и роль космических и геофизических деятелей сводится лишь к возбуждению предрасположения к тем или иным социальным явлениям путем одновременного влияния этих деятелей на все населяющее Землю человечество. Вопрос о том, каким образом может осуществляться это предрасполагающее влияние деятелей внешней среды, представляет пока еще не разрешенную проблему огромной сложности и трудности. Быть может, лучше было бы ограничиться констатированными ранее фактами и не затрагивать данной проблемы, и не только потому, что она слишком трудна, но и потому, что современная наука не указывает еще достаточно правильных и прямых путей, ведущих к ее разрешению. Но я позволю себе сказать вместе с Ферворном, что было бы грубой ошибкой оставлять научную проблему в стороне лишь потому, что она слишком сложна. Ибо если проблема важна, она должна быть решена во что бы то ни стало. И когда-нибудь этому должно быть положено начало. Начало может оказаться неправильным, если мы обладаем очень скудными опытными материалами. Тогда проблема понуждает к тому, чтобы собирать новый материал и ис¬правлять допущенные ошибки. Но начало может оказаться верным, тогда нужно строить дальше. Сложные проблемы могут быть разрешены лишь постепенно. На этом основании я сделаю первую попытку подойти к рассмотрению данной проблемы с нескольких точек зрения, какие представляются, согласно моему мнению, наиболее отвечающими сущности поставленной задачи. Первые шаги, предпринятые в направлении к разгадке нашей проблемы, приводят нас к темному и мало изученному до сих пор феномену — человеческой массе, суммарный результат динамики которой мы изучали выше. Пока мы смотрели на человеческую массу как на нечто цельное и пока исторически и статистически изучали ее жизнедеятельность, все обстояло довольно благополучно и механизм ее поведения представлялся более или менее ясным. Но как только мы приблизились вплотную к изучению данного механизма, сразу картина изменилась. Вместо того чтобы увидеть рычаги и колесики этого механизма, мы предстали пред непроницаемой стеной, отделяющей механизмы поведения массы от той завоеванной наукой области, где мы привыкли себя чувствовать как дома. Но, стоя перед этою непроницаемою стеною, мы все же можем быть уверенными в том, что поведение человеческой массы, подобно поведению отдельного животного или человеческого организма, совершается по законам рефлекторной механики. Эта уверенность представляет для нас крепкую опору, значение которой мы пока что не можем и учесть. Слово «поведение» следует понимать в том строго научном смысле, какой ему придается современною объективною физиологией, начало которой было положено И. М. Сеченовым и укреплено И. П. Павловым и его школою. Сеченов, исходя из того убеждения, что «мысль о машинности мозга при каких бы то ни было условиях для всякого натуралиста — клад», положил основное начало учения о механизме высшей нервной деятельности. «Все бесконечное разнообразие высших проявлений мозговой деятельности,— писал он,— сводится окончательно К одному лишь явлению — к мышечному движению. Смеется ли ребенок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге — всегда окончательным фактом является мышечное движение». Приведение бесконечной сложности психических явлений к одному знаменателю — это гениальное упрощение предмета — истинная заслуга Сеченова. Итак, под поведением мы разумеем ответную реакцию организ¬ма на раздражения внешнего мира, возникающую чисто механически, рефлекторным путем. Известно, что, когда какое-нибудь тело попадает в глаз или в горло животного, наступают независимо от воли животного защитные движения века или кашель. Современное направление в физиологии стремится все явления в психической жизни животного свести без остатка к механике рефлексов, возникающих в нервной системе животного под влиянием внешних раздражителей. Чем бы ни кончилась эта отважная попытка, важно лишь одно, что в руках у физиолога имеется мощное орудие, с помощью которого он может проникать в самые далекие дебри психической деятельности и открывать законы, управляющие ею. Если поведение животного и человека может быть сведено на рефлексы и объяснено их механикою, нет сомнения в том, что поведение коллектива, массовая деятельность людей совершаются по законам рефлекторной механики. Правда, механизм коллектив¬ной деятельности, по-видимому, весьма сложен. Его следует рассматривать как равнодействующую всех действующих рефлекторных механизмов, как сумму сил. Вопросы массовой психологии занимали умы исследователей уже издавна, и можно сказать, что в области изучения действий коллективов было собрано немало интересного материала чисто наблюдательного, описательного характера, освещенного субъек¬тивными суждениями. Тард (Tard), Сигеле (Sighele), Ле Бон (Le Bon), Жоли (Joli), Льюис, Ломброзо, Серджи, Росси (Rossi), Михайловский, Кандинский, Крживицкий, Макс Дугалл (Dougall), Зиммель (Simmel), Гиддингс (Giddings), Вундт (Wundt), Ерузалем (Jerusalem), Киршман (Kirschmann), Фрейд (Freud) и многие другие делали попытки проникнуть в тайны коллективов и объяснить их действия. Однако, несмотря на все эти попытки, мы до сих пор не имели ни одной теории массового действия, которая могла бы быть принята наукой. Зато мы имеем много гипотез, высказываний и терминов, не представляющихся нам убедительными. И вопрос о том, какие силы движут коллективом и какие законы управляют им,— все это еще magnum ignotum*. В области изучения коллективной психологии все еще главенствуют методы старой психологической школы. Лишь в недавнее время мы имеем несколько попыток экспериментирования над коллективом, осуществленных Рейнхольдом (Reinhold), Петерсом (Peters) и Немечеком (Nemecek), Бреннером (Bronner), Меде (Moede) и Бехтеревым. Попытки эти еще далеко нельзя признать достаточными, но работа в намеченном направлении обещает все же открыть много интересного. Действия коллектива привлекли внимание не только социологов и психологов, но и психиатров и стали предметом обсуждения той области медицины, которая занимается изучением патологических уклонений в деятельности высшего нервного механизма. В сфере изучения некоторых коллективных действий психиатрии предстояло решить немало вопросов. Особенно это касается природы так назы¬ваемых психических и психопатических эпидемий, которыми богата коллективная жизнь всех народов. В этой области мы имеем специальные труды Кальмеля (Calmer!), Реньяра (Regnard), Викке, Геккера (Hecker), Штолля (Stoll), Ломброзо (Lombroso), Сикорского, Вейгандта (Weygandt), Гельпаха (Hellpack), Якобия и многих других. Однако следует признать, что вплоть до настоящего времени все вопросы о природе этих явлений остаются открытыми. Мы до сих пор неточно знаем сумму факторов, обусловливающих возникновение массового безумия, массовых нарушений нервно-психической деятельности. Единственно, что сделано психиатрией ценного в этой области,— это тщательное собирание клинического материала об участниках и организаторах этих массовых безумств. И это, несомненно, великое и важное дело, которому предстоит сыграть свою роль в будущем развитии науки. Впервые Геккер в 1845 г. счел необходимым сравнить и поставить рядом такие явления массовых психических болезней, как неистовые пляски средневековья и детские крестовые походы XIII столетия. Затем Вирхов наступившие после революции 1848 г. реакции сравнивал с психической эпидемией, охватившей правящие классы всех государств Европы. Возникли даже термины rhorbus reactionarius и morbus democraficus*, которыми пытались определить политические направления эпохи. Аналогичные определения были сделаны и по отношению к Парижской коммуне 1871 г., а также и в недавние годы. В то время как для историка такое сопоставление могло бы показаться более чем странным, для медика оно уже в то время являлось вполне возможным. Историк в этих явлениях видит совершенно отличные одно от другого внешние стороны явлений, внешнее проявление — движения; психиатр, рассматривая их с точ¬ки зрения науки о душевных болезнях, видит в неистовых плясках и в крестовых походах явления одного и того же порядка: массовую психическую заболеваемость. Расчленяя далее эти, а равно и другие психические эпидемии на части, составляющие ил, или отыскивая более глубокие их причины, лежащие в самой природе человека, нетрудно прийти к заключению, что возбудителями этих движений являются некоторые, еще до сих пор темные области психики, управляющие механизмом нашего поведения. Одною из смелых концепций в этом направлении необходимо признать гипотезу о психических факторах массовых движений, предложенную русским социологом Н. К. Михайловским. Несмотря на то, что сам автор указывает на неправомерность своего труда, гипотеза эта обладает всеми данными, чтобы побудить ум исследо¬вателя к ее дальнейшей разработке. Это отлично понимал Михайловский, разославший отдельное издание своей статьи «Герои и толпа» многим лицам, интересовавшимся затронутыми там вопросами. Михайловский чрезвычайно широко понял свою задачу и привлек к решению вопроса о взаимоотношениях толпы и вожака целый ряд явлений, объяснение которых только что намечалось в современной ему науке,— словом, тех явлений, наличность которых он видел во всяком массовом движении, в толпе, во влиянии личности на толпу и т. д. Но особенной заслугой Михайловского является то, что он, анализируя все высказанные факторы взаимодействия героя и толпы, признавал их недостаточность и неоднократно высказывал мысль о том, что есть еще какие-то факторы, доселе неизвестные, не обнаруженные, которые в совокупности с факторами, им расматриваемыми, и дают толчок к возникновению социальных движений, к появлению на исторической арене народных масс и  вождей. «В любом массовом движении,— писал Михайловский,— мы должны различать такие общие условия*, которые непосредственно воздействуют на всех и каждого из участников, и такие, которые толкают их к бессознательному подражанию … В этих общих условиях есть, очевидно, какая-то единообразная струя, определяющая подражательный характер всех массовых движений, всех, без различия их происхождения и причин. Эта струя, временами необыкновенно усиливающаяся, временами ослабевающая в истории, действительно может быть схематически выражена словами наивных историков доброго старого времени: ненасытный честолюбец увлек, вдохновенная дева воодушевила. Только выражения эти неправильно устанавливают центр тяжести явления, ибо ненасытный честолюбец и вдохновенная дева сплошь и рядом оказываются людьми крайне малого калибра, иногда просто piper'aми**, посвистывающими в дудочку, а следовательно, дело прежде всего не в них, а в особенностях настроения или положения тех масс, которые идут за piper'oм и пляшут под его дудочку, иногда даже в буквальном смысле слова». Признавая, что «подражательность даже в наивысших своих болезненных формах есть лишь специальный случай помрачения сознания и слабости воли, обусловленной какими-то специальными обстоятельствами», Михайловский полагает, что в последних должен находиться ключ к уразумению всех разнообразных форм массовых движений. «Найдя этот ключ, мы откроем себе далекие перспективы в глубь истории и в область практической жизни, ибо узнаем, как, когда и почему толпа шла и идет за героями». Но как же найти этот драгоценный ключ? Весьма мало надежды" разыскать его при помощи прямого анализа условий, среди которых совершилось то или другое массовое движение. «Можно, правда, найти этим путем некоторые весьма ценные указания, что отчасти и сделано историками, психологами и психиатрами. Но все подобные указания имеют отрывочный характер, прилагаются только к одной какой-нибудь группе фактов и не дают формулы настолько общей и многообъемлющей, чтобы под нее могла быть подведена вся громадная совокупностъ явлений бессознательного подражания». Михайловский, учитывая важное значение такого фактора, как гипноз, полагал, что «здесь-то, быть может, и лежит ключ к уразумению всей тайны героев и толпы». Однако свои заключения Михайловский делал очень осторожно, ибо видел, что влияние внушения еще отнюдь не объясняет всего и что еще должны быть причины, располагающие к восприятию внушения.. Найдя, что для образования массовых движений необходимы «или впечатление, столь сильное, чтобы оно временно задавило все дру¬гие впечатления, или постоянная, хроническая скудость впечатлений». Михайловский все же не остановился на этом, ибо знал, что, несмотря на всю значительность указанных факторов, их недостаточно для создания почвы, на которой бы могли развернуться психические эпидемии разного рода. Все же тут чего-то недоставало... И, ощущая этот недостающий неведомый фактор, Михайловский принимался за разработку этой проблемы еще неоднократно, в 1884 и 1887 гг. Так, например, в «Научных письмах» Михайловский категорически заявляет: «Специфическая тайна «героев и толпы» остается все-таки тайною и оста¬нется таковою вплоть до того времени, пока не будут выяснены условия, при которых создаются герои и создается толпа». Под этими условиями Михайловский разумеет процесс передачи движений от одного индивида к другому, который «происходит с различною степенью интенсивности, то поднимаясь до совершенного помрачения разума в «толпе», то опускаясь до нуля, до полного бездействия». Говоря о теории массовых движений Ломброзо, Михайловский делает некоторые замечания, которые еще в большей степени обнаруживают его проницательность. «Консерватизм есть общий закон истории,— пишет он,— революционные же массовые движения составляют исключения, нечто не соответствующее нормальной природе человека, а потому и для возникновения их нужны особые, ненормальные условия». «Всякий раз,— говорит в другом месте Михайловский,— когда обстоятельства места и времени, т. е. условия исторические, географические и прочие, настраивают общественные отношения в этом на¬правлении, можно ожидать обильного урожая людей с опустошенным сознанием и обессиленной волей». Ту же мысль повторяет французский ученый Ле Бон: «В известные моменты даже шести человек достаточно для того, чтобы образовать одухотворенную толпу, между тем как в другое время сотня человек, случайно собравшихся вместе, при отсутствии необходимых условий, не образует подобной толпы». В самом деле, мы знаем, что среди самого кроткого народа и в самый гуманный век внезапно начинают процветать кровавые преступления, общие возмущения и становится шире «дорога убийств, которая в июле, августе и сентябре 1792 г. была проложена через всю территорию Франции», и невольно приходит на ум мысль о том, что не все еще нам ясно из сферы возникновения и развития массовых движений и известных науке факторов отнюдь недостает для полного уразумения механики действия масс...

2

 Поскольку в анализе вопроса о природе массовых движений мы апеллируем к деятельности рассудка и сознания, постольку увеличивается трудность этого анализа, и в результате мы отказываемся понимать весь тот сложный комплекс реакций, который представ¬ляют собою массовые движения. По-видимому, мы должны обратиться к рассмотрению других механизмов, заложенных в человеческом организме, а именно механизмов инстинктивных действий — тех «темных сил», которые властно проявляются во всей жизнедеятельности организма и о роли которых в жизни общества физиолог И. П. Павлов сказал следующее: «Пусть ум празднует победу за победой над окружающей природой, пусть он завоевывает для человеческой жизни и деятельности не только всю твердую поверхность Земли, но и водные пучины ее, как и окружающее земной шар воздушное пространство, пусть он с легкостью переносит для своих многообразных целей грандиозную энергию с одного пункта Земли на другой, пусть он уничтожает пространство для передачи его мыслей, слов и т. д.— и, однако же, тот же человек с этим же его умом, направляемый какими-то темными силами, действующими в нем самом, подчиняет сам себе неисчислимые материальные потери и невыразимые страдания войнами и революциями с их ужасами, воспроизводящими межживотные отношения». Из слов нашего физиолога следует, что жизнь человеческого общества не есть только сумма деятельности отдельных лиц, поступки которых освещены лучом сознания, рассудка, смысла, из которых проистекают все великие завоевания человеческого рода, но и сумма деятельности других, совершенно отличных от первых сил, которые следует искать в инстинктах и первичных тенденциях, присущих всем людям и уходящих своими корнями в глубокую древность — к зоологическим предкам человека. Павлов определяет инстинкт следующим образом: «Прирожденные основные нервные деятельности представляют собою постоянные, закономерные реакции организма на определенные внешние или внутренние раздражения. Реакции эти называются рефлексами или инстинктами. Большинство физиологов, не видя существенной разницы между тем, что называется рефлексом и что — инстинктом, предпочитают общее название «рефлекса», так как в нем отчетливее идея детерминизма, бесспорнее связь раздражителя с эффектом, причины со следствием». Несмотря на эту кажущуюся ясность и простоту рефлекторного или инстинктивного механизма, Павлов приходит к заключению, что инстинкт в то же время «есть темное, первичное, неодолимое влечение». «Вся жизнь,— пишет он далее,— есть осуществление одной "цели, именно охранения самой жизни, неустанная работа того, что называемся общим инстинктом жизни. Этот общий "инстинкт или рефлекс жизни состоит из массы отдельных рефлексов. Большую часть этих рефлексов представляют собою положительно-двигательные рефлексы, т. е. в направлении к условиям, благоприятным для жизни, рефлексы, имеющие целью захватить, усвоить эти условия для данного организма, захватывающие, хвата¬тельные рефлексы». В наиболее общей форме с точки зрения гормонорефлексологии инстинкт определяется как «сложный комплекс безусловных, врожденных координированных рефлексов, имеющих ярко выраженный цепной (в смысле последовательности) характер, роковым образом вызываемых при действии строго определенных раздражителей» (Савич). Инстинкт или рефлекс жизни может быть подразделен на несколько частей: пищевой, половой, исследовательский или ориен¬тировочный, рефлекс цели и пр. Рефлекс цели тесно связан с рефлексом пищевым и составляет часть общего, основного рефлекса или инстинкта жизни — самосохранения. Так, Павлов полагает, что рефлекс цели имеет огромное жизненное значение, он есть основная форма жизненной энергии каждого из нас. Этот рефлекс сказывается в постоянном, неотступном стремлении человека овладеть условиями, способствующими жизни. Он может сказываться в стремлении добыть пищу (пищевой рефлекс), в стремлении обеспечить род или себе старость путем воспроизведения потомства (половой рефлекс), в стремлении коллекционирования в широком смысле слова, т. е. собирания таких вещей и предметов, которые так или иначе воздействуют на повышение нервно-психического тонуса жизни, будь это филателист, ученый, гурман или тряпичник! Это есть рефлекс цели. Он служит источником той энергии, которая заставляет человека жить... С его исчезновением исчезает смысл жизни, и человек легко кончает с собою. Наконец, есть еще одна форма рефлекса. Однажды в лабораторию Павлова в целях изучения слюноотделения поступила собака с таким длительным периодом возбуждения, который не давал возможности вести опытные работы. Это общее возбуждение у собаки начиналось тотчас же, как только собаку ставили на экспериментальный стол и заключали в станок. Помимо обильного истечения слюны животное обнаруживало резкий гиперкинез: боролось на всевозможные лады со станком, царапая его пол, кусало стойку и т. д. Все эти бурные движения сопровождались одышкой, нараставшей к концу опыта. Тщательно исследуя причины столь возбужденного поведения собаки при помощи своего объективного метода, Павлов пришел к выводу, что собака не выносила привязи, ограничения свободы передвижения. Это была «резко подчеркнутая, хорошо изолированная, физиологическая реакция собаки — рефлекс свободы». Этот рефлекс представляет собою общее свойство, общую реакцию животных, один из важнейших прирожденных рефлексов. «Не будь его,— говорит Павлов,— всякое малейшее препятствие, которое встречало бы животное на своем пути, совершенно прерывало бы течение его жизни». В самом деле, кто не знает, с какою настойчивостью, силою и рвением животные стремятся выйти из обстановки, которая так или иначе, по их восприятию, может угрожать их жизни! Павлову понадобилось около трех месяцев, чтобы рефлекс свободы во время опытов с условными рефлексами перестал отчетливо давать себя знать. Но после некоторой передышки этот рефлекс обнаружился снова, дойдя до степени своей первоначальной силы. Это доказало, что рефлекс свободы имеет чрезвычайно прочный, прирожденный механизм, который может быть разрушен очень нескоро. Изучение индивидуальных инстинктивных реакций помогает нам приблизиться к пониманию коллективных реакций, возникающих в массах под влиянием условий, препятствующих полному выявлению жизнедеятельности общественного организма. Несмотря на то что разница между индивидуальными и коллективными реакциями очень велика вследствие большой сложности механизма последних, между этими реакциями можно установить нечто общее, безусловно им присущее и большее, чем одна только аналогия. Мостом, позволяющим сделать переход от индивидуальных инстинктивных реакций к коллективным инстинктивным реакциям, является то, что может быть названо «нервно-психической конституцией масс». Изучение этой конституции должно помочь нам в понимании того факта, каким образом в некоторые эпохи возможны те огромные обострения инстинктивных реакций у массы индивидов, которые в первую голову служат выражением массовых движений. Здесь нам на помощь приходит современное учение об истории как инстинктивной реакции и как массовом явлении. Одно время в специальной литературе было очень распространено то мнение, что истерия является исключительным продуктом нашего цивилизованного века. Такого мнения придерживались Краффт-Эбинг (Krafft-Ebing), Кюллер (Cullere), Корниг (Kornig), Дешамп (Deschamp), Нордау (Nordau) и др. Однако это мнение оказалось в корне неверным: истерия, по всему вероятию, была присуща всем народам и во все времена. И наш век ничуть не должен считаться более изобилующим нервными болезнями, чем все предыдущие века. Нервные страдания так стары, как стара наша цивилизация. Хотя неврастения была точно описана сравнительно недавно, она существовала всегда. У Гиппократа мы находим описание этой болезни. Если даже неврастения встречается в настоящее время чаще прежнего, то истерия, быть может, даже стала значительно слабее. Уже Гиппократ описывает разные душевные и нервные болезни (эпилепсию, истерию); между прочим, он довольно верно описывает неврастению, хотя не называет ее по имени. Нельс проводит дифференциальный диагноз между истерией и эпилепсией. Гален доказывает, что истерия бывает и у мужчин. Аретей верно описывает манию к меланхолии. Из этого следует, что в древние времена нервные болезни далеко не составляли редкости. О частоте нервных и истерических болезней в средние века говорят нам исторические, церковные и юридические сочинения тех времен, описывающие разные нервные эпидемии, а также произведения изящных искусств, рисующие те же эпидемии. Эпидемии пляски св. Витта, тарантизма, демонолятрии, теомании, конвульсионизма, вампиризма - все это было не что иное, как эпидемии истерии, истероэпилепсии, помешательства. Эпидемии эти в настоящее время почти совсем исчезли. Борьба за существование, бедность, болезни не только в настоящее время, но и всегда давали повод к разного рода нервным болезням. Но постоянные, требовавшие много тысяч жертв войны и эпидемии заразных болезней, бессилие человека против стихий природы, религиозные пресле¬дования, борьба разных классов и народностей, дикость нравов, умственный мрак и масса предрассудков — все это должно было раньше, как и теперь, губительно действовать на нервы человека. В настоящее время истерия встречается среди всех народов, населяющих Землю. Ранее полагали, что истерия имеет свои корни в женской половой сфере, но со времени работ Шарко этот взгляд несколько изменился: истерия была обнаружена у детей (Генох — Henoch, Брунс — Bruns) и у мужчин (Шарко — Charcot). Труды учеников Шарко — Мари (Marie), Сукэ (Souques), Жилль де ля Туретт (Gille de la Tourotte) показали, что истерия среди рабочего класса встречается значительно чаще у мужчин, чем у женщин. Старая статистика Мари дает такие цифры: среди 525 мужчин 253 истеричных; среди 179 женщин — только б. Сукэ: среди 442 мужчины 26 истеричных, среди 240 женщин — 6. То же отмечают и другие врачи-исследователи. Мало того, теперь считают, что истерия — одно из самых частых заболеваний вообще среди мужчин рабочего класса (Бари и др.). Хольст (Hoist), полагая истерию чаще всего проявляющейся у мужчин рабочего класса, считает, что при истерии людей физического труда преобладают главным образом телесные расстройства. Рабочие, больные истерией, по своему внешнему виду могут быть богатырского сложения: это, однако, не мешает при специальном освидетельствовании дать им полный симптомокомплекс данного нервного заболевания: анестезия, сужение поля зрения, боли, сыпи и пр. Среди крестьян встречаются истерические заболе¬вания, выражающиеся в галлюцинациях, иллюзиях, чудесных видениях и т. д. Кроме того, следует указать, что различные травмы, которым так подвержен рабочий класс, служат зачастую благоприятной почвой для развития истерического заболевания. Мёбиус (Mobius) показал, что психический шок (например, испуг) играет громадную роль в развитии истерии. К этому можно еще добавить, что физический труд рабочего, хроническое переутомление нервной системы, антигигиенические условия работы, недоедание и т. д. ведут к социальному вырождению представителей рабочего класса и наследуются детьми в виде невропатической конституции и психических заболеваний. Само собою разумеется, что такой ослабленный человек способен поддаться с чрезвычайной легкостью всякому событию, не имея ни достаточного, критерия для оценки какой-либо идеи, ни достаточно сил для преодоления внушения. Алкоголизм, столь развитый в рабочей среде, играет в том же отношении далеко не последнюю роль (Гьюнон — Guinon). Развитию истерии у рабочих помогает хроническое отравление на заводах свинцом, ртутью, хлороформом, морфием, светильным газом и др. На вопрос, почему класс рабочих-пролетариев, а также ремесленники и т. д. наиболее подвержены истерическим заболеваниям, еще в конце прошлого века пытался ответить Нёке (Nocke), основываясь на целом ряде веских данных. «Истерия в громадных размерах, как массовое явление,— говорит Кречмер (Kretschmer),— вызвана не чем иным, как несчастными случаями в производстве и психическими военными травмами». Крепелин доказал тот факт, что боль¬шая часть истеричек — это деревенские девушки. Если мы зададим себе вопрос о том, представители какого класса являлись и являются основною силою массовых движений, то на этот вопрос можно ответить так: элементарными единицами всех массовых движений, как мы видели выше, являются в подавляющем большинстве представители беднейших классов. В древности это были рабы, воины и мелкие ремесленники, в средние века — феодальные крестьяне и в новые — прежде всего рабочие, затем солдаты и, наконец, крестьяне. Как известно, этому-то именно классу свойственна истерия как массовое явление. Грандиозные эпидемии истерического характе¬ра вспыхивали главным образом в среде указанного класса. Начиная с древних оргий или судорожных эпидемий средних веков и кончая рабочими движениями последних времен, мы видим повсюду проявления истерического характера, со всем симптомокомплексом соответствующего порядка, всегда выраженным с достаточною ясностью. Психические эпидемии и массовые нервно-психические заболевания имеют большую возможность развиться среди такого населения, которое обладает элементами с наследственною или приобретенною нестойкостью нервно-психического аппарата. Психиатрам известно, что число таких нестойких, предрасположенных к психическим заболеваниям, очень велико. В обычное время, когда жизнь страны или общества протекает мирно, без резких толчков и резких колебаний, эти предрасположенные люди могут пройти свой жизненный путь так же спокойно и безмятежно, как вполне нормальные люди, при условий, что в их индивидуальной жизни не произойдет какого-либо потрясения, нарушающего их психическое равновесие. Но достаточно бывает разразиться какой-либо военной или политической катастрофе, как эти нестойкие индивиды заболевают нервными и психическими недугами. Массовые возбуждения и периоды общеизвестных волнений не могут не влиять на увеличение числа психоневрозов и душевных заболеваний вообще. В обществе всегда встречаются субъекты, которые не могут справиться с посто¬янным нарастанием возбужденности в эпохи бурных массовых движений вследствие отсутствия компенсаторного увеличения торможения, результатом чего является нарушение высшей нервной деятельности, и наступает душевная болезнь. В этом смысле психические эпидемии представляют собою лучшие реакции, определяющие степень нервно-психической ранимости как отдельного лица, так и целого класса или даже целого народа. Если бы в период той или иной военно-политической катастрофы можно было производить поголовное исследование нервно-психической системы массы и вести статистический подсчет лиц, пассивно или активно участвующих в среде данного общественного движения, то легко было бы констатировать значительные уклонения. Тут можно было бы обнаружить всю гамму настроений, отсут¬ствие, способности вести правильную оценку явлений, страх, панику, озлобление, выявление инстинктивной животной природы человека у и целый ряд других нервно-психических элементов, служащих фундаментом для развития массовых умственных заболеваний. Другие авторы значительно расширили представление об истерии. Хохе (Hoche) в 1902 г., подтверждая известную формулу Мёбиуса: «всякий немного истеричен», высказал убеждение, что к истерии склонен всякий человек при достаточной силе переживания, а Гаупп (Gaupp) утверждал: «Истерия есть нормальный вид реакции на жизненные требования». Словом, ныне признают, что истерия есть психическая форма реакции, а истерические симптомы представляют собой виды реакций, заложенных в первоначальных основах психики. Подобное направление встречаем в школе Фрейда, Крепелина, Кречмера, в учении Моршена и др. То обстоятельство, что большая часть истерических картин биологически целесообразна, принуждает заключить, что сама истерия есть форма ракции организма, который использует в целях самозащиты инстинктивные, рефлекторные или иные биологически предуготованные механизмы. В известные моменты жизни психика возвращается к древнейшим путям и использует их в исключительных целях самозащиты. Развитию истерии особенно благоприятствуют два рода причин: влечение к самосохранению в форме испуга и страх по отношению к опасным для жизни ситуациям, а равно различного рода аффекты и конфликты, сопутствующие продлению рода respondo* половой жизни. Неврозы военного и революционного времени, а также неврозы после несчастных случаев, с одной стороны, и, с другой — любовная борьба и разочарования — вот что главным образом составляет причины истерических заболеваний. Таким образом, всякий человек, каким бы прочным нервно-психическим аппаратом он ни обладал, при значительной силе переживаний в периоды войны, революций, во время землетрясений, эпидемий и пр. обнаруживает ряд реакций, превосходящих порог нормальной нервно-психической выносливости и приводящих к истерии. На этом основании вместе с Хохе можно сказать, что «каждый человек способен на истерию» оттого, что в каждом заложены древние формы инстинктов, скрытые рядом молодых наслоений. Но коль скоро эти наслоения спадают, человек оказывается во власти тех первоначальных механизмов, которые он унаследовал от своих зоологических предков. Последнее часто и случается в массовом масштабе в известные периоды социальных брожений. И нашим доисторическим предкам и нам с не меньшею тягостью приходится выдерживать упорную борьбу за существование. В этой великой борьбе мы с неоспоримою ясностью можем различить два основных орудия: нервно-психическую деятельность и движение. Организм уже рождается с наследственною способностью воспринимать раздражения и реагировать на них путем двигательных актов. В основе элементарных двигательных реакций инстинктивного порядка лежит стремление к самообороне против врага, к защите своей жизни, к приспособлению к изменяющимся внешним влияниям. Эти реакции в эволюционном ходе развития организма претерпевали многообразные усовершенствования, принципиально оставаясь тем же — приспособлениями к самозащите. «Только путем объективных исследований,— пишет Павлов,— мы постепенно дойдем до полного анализа того беспредельного приспособления во всем его объеме, которое составляет жизнь на Земле. Движение растений к свету и отыскивание истины путем математического анализа — не есть ли это в сущности явления одного и того же ряда? Не есть ли это последние звенья почти бесконеч¬ной цепи приспособлений, осуществляемых во всем животном мире?» Тропизмы элементарных живых существ и высшая психическая деятельность человека в свете исследования живого вещества пред¬ставляются явлениями идентичными по механизму, лишь различными по сложности. * Ответные реакции, отклики. Таким образом, и с точки зрения учения об условных рефлексах массовые движения представляются нам как двигательные акты человеческих масс, как реакции на раздражения, как путь приспособления к изменившимся в неблагоприятную для жизни сторону внешних обстоятельств. Ранее я говорил о павловском рефлексе свободы, аналогичные явления были отмечены и другими учеными. Дженнингс дает следующие любопытные примеры: когда плавающая инфузория приближается к месту с более теплою водою (подогретою), она начинает на изменение температуры реагировать массою оживленных движений, которые не прекращаются до тех пор, пока одно из этих движений не выведет ее из опасной для жизни области. Если пчелу или птицу запереть в комнате или клетке, она сразу же начинает проявлять целый ряд беспорядочных движений, направленных в сторону света. Начинается так называемая двигательная буря (Кречмер): животное бьется о стекла или пруты клетки, трепещет, бросается во все стороны, ища выхода, но никогда не обследует спокойно всех пунктов, дверей или щелей, которые могли бы освободить его из засады. Таким образом, двигательная буря является типической реакцией животного на положение опасное или связанное с боязнью за жизнь и представляет собою оборонительную реакцию, инстинктивную самопомощь с относительной биологической целесообразностью. Здесь животное пускает в ход весь имеющийся у него арсенал движений, беспрерывно повторяя их до тех пор, пока не наступит полное мышечное утомление или пока одно из них не выведет его на свободу. Только после этого следует успокоение и движения упорядочиваются. Как видим, в данном случае всякие мыслительные акты отсутствуют и движения происходят без размышлений, механически, сопровождаемые лишь общим смутным аффектом. Следовательно, двигательная буря представляет собою ясно выраженную динамическую фазу борьбы за существование. С ходом эволюционного развития у животных наслаиваются более целесообразные образования. Так, например, собаки и особенно обезьяны (Келлер — Kohler) обладают зачатками способности относительно спокойного размышления. Человек стоит, конечно, на высшей точке. Однако как только условия времени и места заставляют его признать положение угрожающим жизни, двигательные реакции вступают в свои права. Если опасность угрожает тотчас, мы имеем бурные двигательные явления, паники, во время которых высшие душевные функции мгновенно парализуются огромным внешним раздражителем, и вместо них вступают в свои нрава автоматические инстинктивные аппараты, филогенетически более ранние механизмы самозащиты. Пожары во время многолюдных собраний, неожиданная атака врага во время войны, паника во время землетрясений заставляют человека выдвигать на первый план не мыслительные способности, а бурю гиперкинезов. В настоящее время полагают, что истерический припадок может служить примером такой атавистической бури. Если опасность угрожает не сейчас же, но вообще оказывается неминуемой и человек имеет еще много времени для размышлений, то и в этом случае мы все же замечаем проявление многих беспоря¬дочных движений. Человек взволнован, он ходит из угла в угол своей комнаты, «не находя нигде места». Взволновано человечество, его отдельные группы или сообщества — развиваются массовые движения. Целые страны приходят в состояние гиперкинеза. Здесь мы видим те же проявления, что и у отдельных лиц, но только в грандиозных масштабах. В самом деле, что такое «массовое движение» народов, как не грандиозная «двигательная буря» — гиперкинез, вызванный каким-либо угрожающим человеческой жизни фактором: голодом, войною, кризисами. Во время массовых движений человечество переживает обязательно какой-либо острый общественный пароксизм. Попытка Карла Маркса и его школы объяснить все стадии исторического развития действием физических потребностей человека— голодом и влечением полов друг к другу, в частности экономической необходимостью, оказала огромное влияние на философию истории и на объяснение хода исторических событий, выдвинув на первое место такие факторы, какими долгое время пренебрегали. Если мы станем на точку зрения исторического материализма и допустим, что все массовые движения, в том числе религиозные, правовые и т. д., появлялись в эпохи общественных кризисов как результат новых общественных потребностей, то этим самым мы только уясним вышесказанное. Действительно, если стране угро¬жает голод вследствие неурожая, народ приходит в движение, если страна истекает кровью от войны и жизнь каждого человека становится необеспеченной, происходит то же, если социальные условия давят на человека всею своею тяжестью и человек не имеет ни заработка, ни хлеба, вспыхивает революция. Народные массы приходят в брожение, выражающееся в виде сходок, демонстраций, манифестаций, собраний, которые переходят в определенный мо¬мент в восстания, вооруженные мятежи и бунты. И все это совершается не сидя дома, не лежа на печи, а путем двигательных актов. Таким образом, двигательный акт и в данном случае тесно связан с самозащитою организма. Правда, вышеизложенное — пока что только аналогия. Но рассмотрим вопрос глубже. Может быть, более подробный анализ поможет нам прийти к заключению, что в данном случае мы имеем не просто аналогию, не внешнее тождество явлений, а внутреннюю идентичность этих индивидуальных и коллективных проявлений человека. По этому поводу Кречмер пишет: «Показательно для подтверждения родства истерических реакций и инстинктов то обстоятельство, что прекрасные массовые «народные истерии» с богато выраженной симптоматикой, с рефлекторными механизмами, двигательными бурями, ступорами, параличами и сумеречными состояниями появляются преимущественно в ситуациях, где особенно сильно затронуты влечения: именно при эротических комплексах и смертельной опасности. По наблюдениям, сделанным во время войны, массовые истерии развивались не только при острых драматических сценах, связанных с испугом, но еще чаще под влиянием медленно действующего страха за жизнь». Воспользуемся в качестве материала для сравнения данными, которые приводит Кречмер в качестве характеристик истерического симптомокомплекса. Из нижеприведенного сравнительного текста видно, насколько элементы и индивидуальные проявления истерии могут быть сопоставлены и сравнимы с массовыми движениями. Какой же вывод следует сделать из этого сопоставления? Мы полагаем, что правильнее всего было бы считать, что массовые дпижения развиваются на той же самой почве, что и истерии, т. е. на почве ущемления инстинктивных потребностей. С этой точки зрения массовые движения и истерические припадки следует рассматривать как самопомощь общественного организма в целом и человеческой особи в отдельности, как одну из целесообразных биологиче¬ских реакций на внешние, опасные для жизни препятствия, стоящие пи пути к осуществлению биологических потребностей, на пути к более свободному течению жизненного процесса. Дорого обходятся человечеству эти периодические массовые реакции. Миллионы жизней гибнут в этой борьбе обнаженных инстинктов. История человечества насыщена примерами психических эпидемий и пандемий, перед которыми меркнет самое пылкое Воображение. Гениальнейший фантаст не мог бы придумать ничего более жуткого, дикого, смешного, жалкого, чем то, п чем нам повествует каждая страница истории. Это непрерывная свистопляска обнаженных инстинктивных актов, которая может привести в отчаяние 21 А. Л .11. Чижевский самого позитивного ревнителя прогресса! Где же пределы необузданности человеческой страсти, кро¬вожадности или неподражаемого, лишенного всякого содержания безумия? В этом направлении природа гениально изобретательна и предельно виртуозна! Временами, теряя свой облик и возвращаясь вспять, человечество побеждает стихийные силы и продолжает далее свое победоносное шествие по Земле. Если бы мы могли охватить одним взглядом историю челове¬чества и представить ее себе всю сразу «здесь и теперь», мы были бы поражены возникшею перед нами картиной. Это была бы не «условная сказка», не «история заблуждений», а «история желтого дома» Ницше — самого страшного, добавлю я, сумасшедшего дома, который мог только пригрезиться дьяволу. В текущий момент развития исторического знания следует признать тот неоспоримый факт, что история человечества есть совсем нечто другое, чем история историков. Последние не много понимали и понимают в жизнедеятельности того огромного биологического вихря, который метет человечество вокруг некоторого постоянного физиологического центра и проекционную схему которого дает нам история, гладящая на этот вихрь из платоновой пещеры. Я хочу сказать, что историей надлежит заниматься психиатрам и невропатологам, а историкам изучать психиатрию. В результате такого обмена знаниями с лица истории должна быть сорвана та маска, которая до неузнаваемости искажает ее зоологические черты, вводя человека в заблуждение уже столько столетий! Когда это совершится, перед нами, по-видимому, должна будет предстать не спокойная греческая богиня, взирающая на человечество с олим¬пийских высот, а нечто значительно менее прекрасное. Бог истории - это инстинкт, физиологическая реакция человечества на непрерывные воздействия внешнего мира.

3

 Итак, мы можем в качестве рабочей гипотезы принять, что массовые движения чаще всего развиваются на базе ущемления инстинктивных или развития истерических реакций. Сделав такое предварительное и обобщающее допущение, обладающее известной степенью вероятности, мы можем следовать далее по пути к разоблачению нашей основной проблемы. Следующим звеном разрешения в цепи наших рассуждений является вопрос о физико-химической природе инстинктивных реакций. Наукой в данном направлении сделано немало замечательных открытий. Исследования американского биолога Лёба показали, что «инстинкт без остатка сводится к физико-химическим процессам», подобно тому как к тем же процессам сводятся и все прочие реакции организма. «Наши желания и надежды, наши страдания и разочарования имеют в своей основе инстинкты,— пишет Лёб,— химический характер этих инстинктов.обрисовывается так ясно, что физико-химический анализ всего механизма наших действий является только вопросом времени». С точки зрения современной физиологии инстинкт представляет собою комплекс безусловных рефлексов, соответствующих определенному химическому составу крови, каковой может изменяться гуморальным и рефлекторным путем, и эти изменения обусловливают появление нового соответственного комплекса безу¬словных реакций. В данном случае инстинкт рассматривается как проявление влияния определенного состава крови на нервно-психическую деятельность. Состав же этот изменяется в зависимости от той или иной деятельности желез внутренней секреции. Последние связаны с известными мозговыми центрами рефлекторным путем. Таким образом, целый ряд заложенных в человеке и животных инстинктов, из которых каждый представляет собою определенный комплекс рефлексов на железы внутренней секреции, представляет собою не что иное, как воздействие определенного химического состава крови на нервно-психическую сферу, а в связи с деятельно¬стью последней стоит и наше поведение. Следовательно, наши поступки в значительной мере зависят от химизма крови, который определяет доминирующую роль данного инстинкта в определенное время. Ярким примером соотношения инстинкта и химизма крови может служить явление весеннего обхватывания у лягушек. Дело в том, что у самцов весною наблюдается стремление к обхватыванию, стоящее в связи с половыми функциями. Сила этого явления исключительна. Если отрезать лапку у самца, тем не менее порыв страстного обхватывания не прекратится. Наоборот, может даже усилиться. Кастрация это явление уничтожает в корне, самец не сжимает судорожно своих лапок. Но стоит только ввести ему под кожу яички, как явление возобновляется. Отсюда следует, что химические продукты половых желез стимулируют определенные реакции, иначе говоря, определенные центры мозга возбуждаются, что и вызывает явление обхватывания. Разнообразие ответных, рефлекторных реакций на одинаковые раздражения заставляло предположить существование помимо рефлексов какого-то другого фактора, значение которого огромно. Этот фактор и есть гуморальное влияние, химический состав крови! В зависимости от состава крови, омывающей клетки центральной нервной системы, находится большая или меньшая их возбудимость. И зависимости от степени возбудимости данных клеток находятся те импульсы, которые эти клетки посылают к периферии. Отсюда вытекает один основной факт: определенная возбудимость мозга обусловливается известным, определенным химическим составом крови. Является вполне очевидным то, что нервные связи возникли и дополнение к более примитивным химическим для большей чувствительности и точности приспособления к внешнему миру. В самом деле, работа химических раздражителей более  примитивна, чем механика рефлексов, ибо в одноклеточных организмах, не имеющих нервной системы, химизм уже дает себя знать. Таким образом, можно считать, что степень возбудимости центральной нервной системы есть функция химизма тела. Этот факт обусловливает собою правильность рефлекторного механизма. Следовательно, химизм тела есть основной фактор работы всего мозга, всей нервно-психической системы в целом. Между органами существует удивительная «физиологическая солидарность», consensus partium — «сочувствие частей», и эта-то солидарность и обязана главным образом взаимоотношению химических лабораторий организма — желез внутренней секреции. Один из основоположников учения о внутренней секреции, Старлинг (Starling), принял греческий глагол ориасо — возбуждаю, двигаю — для названия химических веществ, поступающих в кровь из желез без выводных протоков в целях воздействия на целый ряд органов, на выработку психики и пр. Правда, еще в 1775 г. Бордо (Bordeaux) указывал на существование внутренней секреции, а Клод Бернар дал внутренней секреции название «secretion interne» в противоположность «secretion externe». Py (Roux) и Абдергальден ввели названия «инкреты»—вещества, выделяющиеся из желез внутрь, в кровь, и «экскреты» — выделяющиеся наружу. В современной физиологии и медицине учение о внутренней секреции играет такую огромную роль и так широко развито многочисленными авторами, что на изложении этого вопроса мы здесь более останавливаться не будем. Но заметим следующее: поскольку химизм крови вместе с рефлекторным механизмом обусловливает собою поведение человека вообще и возникновение инстинктивных реакций в частности, постольку очень важно было бы организовать совместное изучение химизма крови и деятельности желез внутренней секреции, с одной стороны, и, с другой — влияния внешних физико-химических факто¬ров природы на данные явления в организме. И тем важней была бы организация этих исследований, что настоящая область до сих пор остается совершенно незатронутой. И кто знает, может бьть, в настоящей-то области и лежит ключ к уразумению всех тех явлений, которые составляют собою нашу основную проблему. Если мы допустим, что физико-химические факторы внешней среды могут тем или иным путем вызвать хотя бы самое ничтожное увеличение (или уменьшение) продукции тех или иных желез внутренней секреции, то это ничтожное увеличение (или уменьшение) продукции желез могло бы нам объяснить уже очень, очень многое из суммы наблюденных явлений. Мы знаем, что когда животное сильно возбуждается (страх, боль, ярость), то по чревным нервам проходят импульсы. Влияние чревных нервов на надпочечники доказано анатомически и физиологически. Надпочечники, таким образом, при возбуждении выделяют секрецию — адреналин. Далее известно, что адреналин, будучи введен в кровь в самых ничтожных размерах, вызывает сам по себе нервные влияния, обусловливающие те же изменения во внутренних органах, какие наступают при сильных эмоциональных переживаниях. Можно сказать, что внешние влияния возбуждают организм потому, что главным образом содействуют секреции адреналина. Наконец, можно предположить: если вследствие каких-либо неизвестных нам причин, допустим колебаний физико-химических факторов внешней среды, надпочечники выделяют большее количество адреналина, то наступает возбуждение, определяя собою инстинктивные реакции. Если допус¬тить влияние физико-химических факторов на нервные волокна или нервные центры, то станет понятней явление возбуждения, если как раз будут затронуты нервы, заведующие секрецией адреналина. Влияние это может быть совершенно ничтожно. Раствор адреналина 1:200000000 и еще более тонкий, слабый вызывает значительный эффект в мускулах и мышцах. Другой пример. Известно, какую огромную роль играют выде¬ления половых желез — половые гормоны во всей жизни животного организма, во всех его физических и нервно-психических отправлениях. Теперь с несомненностью установлено, что между внутренней секрецией половых желез и напряженностью жизненных процессов у данной особи — всем ее тонусом жизни имеется определенная и прямая связь. Вся высшая нервная деятельность обусловлена в большой степени влиянием половых гормонов. Вся интеллектуальная сфера стоит в прямом соотношении с работою половых желез. Теперь принято считать, что, воздействуя на нервные центры, половые гормоны придают всей нервно-психической деятельности «половой» уклон, возбуждая ее к повышению моторной и сексуаль¬ной деятельности и располагая человека к тем поступкам, которые стоят в зависимости от повышенной моторной и половой деятельности. Саввич пишет: «Такие мощные народные движения, как движение арабов под влиянием Магомета, крестовые походы, гуситские движения, реформация, пуританская республика Кромвеля, якобинцы, — все это стимулировалось верой, а значит, и происходило под доминирующим влиянием половых гормонов в большей или меньшей степени. Вот чем объясняется проявленная тогда энергия». Если мы теперь допустим, что количество продукции половых желез хотя бы в самой ничтожной степени стоит в зависимости от изучаемого нами влияния внешней среды, то опять-таки мы приобретаем физиологический ключ для раскрытия основной тайны на¬шей проблемы. И быть может, именно роль половых желез здесь будет особенно заметной. В том, что некоторые физические или химические факторы внешней среды оказывают свое воздействие на половые железы, ныне нет сомнения. Именно повышенной деятельностью этих желез объясняются так называемые весенние кризы - повышенная половая и общемоторная возбудимость, наблюдаемая у представителей всего животного царства в определенный весенний период. Но было бы узко ограничивать основной вопрос нашей проблемы— о механизме влияния внешней среды на массовые движения — только сферою воздействия желез внутренней секреции. Эта сфера должна считаться одним из этапов на пути к разгадке самого явления. Вопрос о механизме влияния физико-химической среды нам представляется значительно щире. Правда, одновременно с рас¬ширением его границ он становится менее конкретен и напоминает собою одно уравнение с несколькими неизвестными, которое может дать любое количество решений — рабочих гипотез. Все же попытаемся подойти к постановке проблемы так, как это нам представляется возможным при современном положении данной области знания. В своей общей форме настоящая проблема может быть выражена так: допустим, я установил факт, что повышение солнцедеятельности обусловливает собою повышение нервной деятельности человека (и высших животных). Это значит, что некоторый геофизиче¬ский (или метеорологический) агент X, имеющий своим источником пертурбации солнечной материи, действует на какие-то органы Y, влияя на протекание в них некоторых процессов Z в смысле стимулирования или торможения их. Следовательно, физиологический анализ явления был бы выполнен, если бы .нам удалось точно определить эти X, Y и Z. Итак, прежде всего предстоит решить, какова природа X-агента. Как известно, пятнообраэовательная деятельность Солнца продуцирует целый ряд физических факторов, которые в свою очередь изменяют ход геофизических элементов. Пятно, находясь в центральном меридиане Солнца, выбрасывает по прямому направлению к Земле ряд электромагнитных и корпускулярных радиаций. Эти радиации, достигая Земли через точно установленные сроки, вызывают ряд крупных физико-химических перемен в атмосфере и земной коре, которые я перечислил выше. Имеем ли мы в данном случае влияние на организмы одного из этих факторов, или же влияет их комплекс — неизвестно. Какой фактор играет здесь основную роль: повышение ли напряженности атмосферного электричества и связанные с нею химические реакции в воздухе, или ионизация воздуха, вызываемая ультрафиолетовым излучением Солнца, повышающимся с появлением пятен, или изменение электростатического заряда Земли и самого организма, или определенная частота электрических колебаний, или же, наконец, магнитные бури, теллурические токи и т. д.? Для выяснения агента X необходимо произвести серии экспериментов, которые могли бы показать, какой из этих искусственно провоцированных факторов оказывает на организм влияние, наиболее соответствующее влиянию солнцедеятельности. Несколько лет назад я приступил к изучению вопроса о влиянии ионизированного воздуха на поведение животных. В результате многочисленных опытов пришел к заключению, что животные и насекомые не остаются безразличными к повышенной ионизации воздуха и реагируют на нее увеличением моторной и половой возбудимости, причем все явления, связанные с влиянием ионизации, протекают весьма закономерно. Этот вопрос был мною разработан по отношению влияния ионизации атмосферного воздуха на половую и двигательную сферу крыс, на поведение пчелиного роя и на течение некоторых заболеваний у животных и человека. Исходя из многочисленных наблюдений, следует предположить, что степень ионизации воздуха значительно повышается при усилении пятнообразовательного процесса на Солнце. Но конечно, моих опытов с ионизацией еще далеко не достаточно для окончательного решения всей грандиозной проблемы. Их следует рассматривать только как первый шаг, сделанный в данном направлении. Затем предстоит решить вопрос о том, как определить У. Как известно, регулирующим органом поведения является нервная система, на которую и должен действовать агент X, или прямо и непосредственно, или же косвенно, через другие органы. Но на какую же именно часть нервной системы должен действовать агент X? Повышение рефлекторной деятельности может быть обусловлено функциональными изменениями различных отделов нервной системы, из коих для нашей проблемы важны: 1 —центральная нервная система, и в частности кора полушарий; 2—вегетативная, и в част¬ности подкорковые узлы, где заложены главные центры симпатической системы; 3 — специально те области мозга, которые имеют тесное отношение к работе некоторых желез внутренней секреции, в частности щитовидной, надпочечников и половых. В настоящий момент представляется очень трудным разрешить, какая из этих трех возможностей больше соответствует действительности. Что именно является наиболее восприимчивым к влиянию агента X? Если влияние больше сказывается на приобретенных актах поведения — условных рефлексах, к которым, между прочим, относятся и акты социального поведения, тогда в образовании нашего феномена играет роль кора мозга; если же на прирожденных инстинктах и эмоциональных реакциях, следует предположить участие симпатической системы и желез внутренней секреции. Наконец, быть может, действие Х-агента не избирательно, а диффузно, и он влияет на всю нервную систему целиком. Все это — вопросы, на которые еще нельзя дать маломальски удовлетворительного ответа. Затем следует вопрос о том, как влияет Х-агент: действует ли он как раздражитель, вызывая активное возбуждение, или он действует как фактор, способствующий процессу возбуждения, повышая возбудимость и проводимость нервных проводников? По-видимому, приходится склоняться к принятию второй гипотезы, ввиду того что все виды энергии, какими мог бы быть X, обычно не возбуждают, а только повышают возбудимость. И повышения возбудимости пере¬численных выше отделов нервной системы уже достаточно, чтобы объяснить констатированные мною явления. Действительно, повышение возбудимости и проводимости элементов коры должно усилить процессы иррадиации возбуждения в коре, т. е. сделать акты поведения более беспорядочными и обильными. Повышение возбудимости элементов симпатической нервной системы привело бы к большей импульсивности и мощности инстинктивных и эмоциональных реакций. Гипотеза, считающая Х-агент фактором, повышающим возбудимость и проводимость нервных элементов, находится в соответствии с фактическим материалом. В самом деле, в период усиленной деятельности Солнца продолжают влиять те же обычные местные раздражители, что и всегда, но влияние их производит больший эффект. И это происходит потому, что в этот период действует еще добавочный космический агент, повышающий чувствительность нервной системы к обычным земным раздражителям. Есть еще возможность иного влияния Х-агента на нервную систему, которая кажется мне менее правдоподобною. Х-агент может влиять задерживающим, угнетающим образом на те или иные нервные элементы. Благодаря этому другие нервные элементы могут растормаживаться, и в результате этого мы опять-таки будем иметь повышение нервной активности. Известно, что угнетение парасим¬патической нервной системы приводит к повышенной деятельности симпатической, как будто бы эта последняя была непосредственно возбуждена. Остановимся еще на одном соображении, вытекающем из моих работ по изучению отношения между периодическою деятельностью Солнца и развитием эпидемических заболеваний. Здесь имеется три возможных объяснения установленной нами корреляции между ходом пятнообразовательного процесса и ходом холерных, гриппозных и возвратно-тифозных эпидемий: повышение солнечной активности стимулирует жизнедеятельность болезнетворных бактерий, способствует обмену веществ, росту и размножению; повышение солнечной активности ослабляет сопротивляемость организма болезнетворному  началу и вызывает те и другие явления одновременно. В пользу первого положения говорят работы Дугласа, установившего корреляцию между пятнообразованием и ростом годичных слоев древесины, наблюдения Гелланд-Ганзена и Нансена, Фламмариона, Сарториуса, Мемери, Ляховского и других над растительными процессами, усиливающимися в годы повышенной солнечной активности, опыты Дюбуа-Реймона над влиянием электрического поля на простейших, Рахлина над действием слабых доз рентгена на клеточное деление, исследования Ляховского, Гурвича и др. В пользу второго положения говорят наблюдения Сарду, Фора, Валлота и Кинлиманна над влиянием солнцедеятельности на хронических больных и смертность. И первое и второе положения не исключают одно другого. Когда влияние Х-агента на деятельность организма будет доказано, тогда мы будем иметь веский довод в пользу действия Х-агента на вегетативную нервную систему. Ведь в случае тяжелого заболевания или атонального состояния решающую роль играют сердечнососудистая и дыхательная системы, работа которых управляется особыми вегетативными центрами продолговатого мозга. Впрочем, к признанию какой бы гипотезы мы ни склонялись, ни одна из них не будет иметь силы до тех пор, пока лабораторный эксперимент не подтвердит ее во всех деталях.

4

 Еще в самом начале моих изысканий в области данной пробле¬мы мною было высказано предположение о том, что массовые движения человеческих коллективов с точки зрения физики представляют собою процесс преобразования притекающей к Земле солнечной энергии. Так по крайней мере должен был бы судить наблюдатель или исследователь, знающий основные законы физики и рассматривающий человека как физико-химическую машину — автомат. Действительно, с какой бы точки зрения мы ни рассматривали данный вопрос, мы всегда должны будем прийти к тому заключению, что закон сохранения энергии и факт ее преобразова¬ния имеются перед нами налицо. По тому же поводу можно было бы сказать даже нечто большее: массовые движения в том виде, в каком они трактуются в социологических теориях, представляют собою прямое противоречие основному закону природы: закону сохранения энергии. Откуда, спросим мы, масса черпает ту огромную нервно-психическую энергию, которую она так щедро расточает в огромном количестве в моменты движений? Если мы ответим: из хлеба, то это будет не ответ, а уловка. Хлеба масса съедает в момен¬ты массовых движений иногда еще меньше, чем в эпохи спокойствия. А между тем энергия, которую она расточает, превосходит границы самого пылкого воображения. В моменты своих движений человеческая масса представляется столь же стихийной силой, как представляются нам стихийные силы воздуха, воды и огня, которые не знают пощады. Как видно, выраженная мною точка зрения на энергетический характер массовых и общественных явлений не имеет ничего общего с точкой зрения Оствальда, Сольвея и Варона, которые пытались выразить социальные явления в терминах энергетики и изучать их физико-химические основы. Мысль о том, что сила не может исчезать, уже давно проникла в умы мыслителей. Еще Лейбниц писал, что силы не уничтожаются, а рассеиваются между мелкими частицами. Румфорд (Rumford), Деви (Davy) и другие показали, что трение, т. е. механическая энергия, превращается в тепло, которое стало рассматриваться как вид движения невидимых частиц тела (Бойль, Юнг, Френель). В 1824 г. Сади Карно (Sadi Carnot) в своих знаменитых мемуарах «Размышления о движущей силе огня» установил принцип отношения работы к теплоте. Наконец, закон сохранения энергии был открыт немецким врачом Майером (1814—1878), истолкован Гельмгольцем, Клаудисом, Томсоном и распространен на все виды мировых явлений. Существует лишь одна энергия — электричество, а свет, движе¬ние, теплота, химическое средство и т. д. суть различные ее формы. Эти различные формы ее могут переходить одна в другую, причем определенное количество одной формы энергии соответствует определенному количеству другой формы. Всякий раз, когда один вид энергии исчезает, образуется пропорционально эквивалентное количество другого вида; наоборот, для того чтобы получить известное количество второго вида энергии, следует затратить соответственное количество первого вида энергии. Но каковы бы ни были превращения различных форм энергии, сумма их остается постоянною и неизменною. Постоянной величиною является и отношение двух взаимно превратимых энергий. Как известно, энергия в природе существует в двух состояниях — кинетическом и потенциальном — деятельном и скрытом. Первое состояние энергии воспринимается нами в виде различных движений; второе — во всякое время может быть обнаружено при переходе в деятельное состояние. Энергия солнечного излучения, служащая главным источником жизни для нашей планеты, не теряется безвозвратно и не превращается в ничто. Лучистая энергия является источником различных движений в нашей атмосфере, агентом химических превращений поверхности земной коры. Под воздействием солнечного света в растениях происходят важнейшие жизненные процессы. В них же накапливается тот грандиозный запас потенциальной энергии, который через тысячи лет утилизируется человеком в виде ископаемых богатств, дающих опять-таки новые формы энергии. Итак, энергия есть «то, что сохраняется» во всех последующих превращениях. Тому же закону сохранения энергии подчиняются во всех своих проявлениях и органические существа, в том числе и человек со всем многообразием своей душевной деятельности. Тот факт, что количество калорий, введенных в человеческий организм в виде пищи, точно равно числу их, отданному в виде тепла для механической работы, установлен твердо. Однако соотношение между психической деятельностью организма и количеством энергии, поглощенной или воспринятой организмом в различных формах, не может быть точно установлено вследствие отсутствия единицы меры психической деятельности. Но априорно следует предположить, что и к психической деятельности всецело должен быть применен закон сохранения энергии и принцип эквивалентности ее другим формам мировой энергии. Источником, из которого образуется наша психическая деятельность, является, как это стремится установить современное знание, внешний мир. Теснейшая связь нашей душевной жизни и явлений внешней природы, с которою мы общаемся при посредстве наших органов чувств, приводит нас к заключению, что основным источником нашей психической деятельности являются внешние раздражения. Последние, воспринятые нашими органами чувств, передаются в центральную нервную систему (которая первоначально может быть рассматриваема как tabula rasa прежних философов), превра¬щаются здесь в ощущения, переходящие в сознание или теряющиеся в подсознательной сфере. Ощущение, воспринятое сознанием, принимает обратную форму и, проецируясь во внешний мир, становится представлением, в основе которого, следовательно, лежит внешнее раздражение. Так как органы наших чувств возбуждаются лишь кинетической формой энергии, то не подлежит сомнению, что эта форма энергии является источником нашей психической деятельности, сила которой должна быть эквивалентна энергии, затраченной на ее возникновение, если не считать известной доли расхода энергии на проведение ее по нервным волокнам. Таким образом, определенное количество энергии, воспринятое органами чувств, дает в результате соответственное эквивалентное количество психической деятельности, которая может выразиться в форме мышления, мускульного движения или отложиться в виде потенциальной психической силы — памяти в клетках нашего мозга. Процесс этот может быть лучше всего представлен на деятельности простейшей схемы — нервно-психической организации — рефлекторной дуге; последняя будет находиться в совершенном покое до тех пор, пока чувствительное волокно не будет подвергнуто раздражению сообщением ему некоторого количества энергии в форме движения. Эта энергия, достигая центральной клетки, перерабатывается путем химических превращений в ту или иную форму психической деятельности, которая передастся в эквивалентном количестве по двигательному или секреторному волокну в мышце, возбуждая соответствующее движение последней, или в железе, вызывая отделение секреции. Радиоактивная и электромагнитная энергия Солнца, достигая Земли, производит в ней соответствующие периодические колебания целого ряда физических и химических явлений, о которых мы уже говорили. Человек и животные, будучи погружены в среду земного мира, не могут не находиться в сфере влияния колебаний этих физико-химических воздействий, а потому и должны соответственным образом реагировать на нарушения внешней среды по закону сохранения и превращения энергии. Явления этой реакции на внешние раздражения лучше всего можно проследить на массах. В самом деле, если мы возьмем Небольшое число людей, то благодаря различным индивидуальным особенностям каждого мы получим настолько сложную картину явлений, что нам будет казаться, что действия людей не находятся и какой-либо зависимости от влияния внешних факторов. Однако по мере увеличения количества индивидов в исследуемой нами группе мы увидим, как число случайных отклонений будет постоянно уменьшаться (с одновременно увеличивающимся числом однообразных явлений, зависимых от внешних воздействий) и с дальнейшим увеличением количества объектов исследования заставит эти случайные отклонения отступить на задний план и откроет закономерную картину однотипности реакций массы под воздействием внешних причин. Следя за массовыми проявлениями человеческой деятельности, выражающейся в виде больших психических эпидемий, мы видим, с какою точностью и силою массы подчиняются влиянию космического фактора. Быть может, для того чтобы ясно представить себе процесс какого-либо массового движения или какого-либо события в массах, от его генезиса и до конца, необходимо тщательно изучить видимые изменения на поверхности Солнца, ход и развитие пятнообразова-тельного процесса от минимума до максимума, а также все возможные аномалии в этом процессе, наблюдающиеся в различных солнечных циклах. Количество притекающей от Солнца к Земле энергии и количество времени ее притекания всецело зависят от хода пятнообразования и в значительной степени обусловливают ход того или иного процесса в массах. Поэтому нет ничего странного в том, что количество исторических событий, а также степень их интенсивности стремятся следовать за всеми изменениями кривой солнцедеятельности, один цикл которой чрезвычайно заметно разнится от другого, как это мы имели случай указывать раньше. Так обстоит дело с одной стороной явления. С другой стороны, мы знаем, что от ничтожной искры может вспыхнуть огромный пожар, замыкание тока может вызвать взрыв, ничтожное количество цианистого калия ведет организм к смерти, одно слово человека иногда решает судьбу народов, слово любимого вождя иногда зна¬чит больше, чем доводы рассудка. Следовательно, как в мире неорганических, так и в мире органических явлений существуют условия, результат которых превосходит в миллионы раз то, что можно было ожидать от ничтожного возбудителя. Такого рода действие «освобождающей причины» мы встреча¬ем во многих, если только не во всех, областях жизнепроявления природы. Встречаем ее мы и в социальной жизни. О том, насколько велика роль «освобождающей причины», «спускового крючка» (Auslosung) в политических движениях, знал еще великий натуралист Р. Майер, которому принадлежит честь открытия закона сохранения энергии. Мы здесь можем указать лишь на то, что Майер в последние годы своей жизни проектировал большой труд, в котором хотел разъяснить механику Auslosung, т. е. объяснить действие малых причин, вызывающих несоответственно большие следствия, и предполагал проследить это положение в раз¬личных областях явлений, начиная с химических реакций и кончая умственною деятельностью и политическими движениями. И это тем более интересно, что Майер построил всю аргумента¬цию своего закона на общей логической посылке о равенстве между причиной и следствием согласно своей любимой аксиоме: alquat causa effectum — следствие равно причине. Химия изучает обширную группу реакций, объединенных под общим названием каталитических реакций. Эти реакции возбуждаются или ускоряются под влиянием веществ, действующих как бы только своим присутствием и называемых катализаторами. Достаточно малого количества катализатора для того, чтобы вызвать превращение больших количеств реагирующих веществ. Огромный эффект достигается путем ничтожного действия. При этом замечательно то, что катализатор расходуется в течение процесса реакции и таких ничтожных долях, которые не всегда бывает легко определить. Так, гремучий газ в соприкосновении с кусочками губчатой платины воспламеняется и взрывается, образуя воду. Большинство биохимических явлений возбуждается специфическими катализаторами, ферментами, или энзимами. Нарушения ферментативных процессов обусловливают собой различные патологические уклонения в деятельности организма и т. д. Таким образом, мы можем рассматривать роль некоторых каталитических веществ как «освобождающую причину», дающую возможность прорываться наружу громадному запасу потенциальной энергии, заложенной в самом веществе, в его атомно-молекулярной структуре. Следовательно, совершенно нет необходимости отыскивать эквивалентность между массовыми движениями и влиянием солнечного фактора. Такого рода поиски не всегда могут оказаться удачными. По-видимому, для возникновения массового движения необходимо помимо обязательного наличия социального фактора лишь одно: это повышенный по сравнению с нормой приток энергии к Земле, который и может послужить необходимой «освобождающей причиной» в человеческих массах и двинуть эту массу, при наличии социальных условий, в действие. Итак, самым сложным и самым темным вопросом в области данной теории является вопрос о механизме влияния солнечного фактора на нервно-психический аппарат человека. Как выражается зависимость пятнообразования и поведения? Какие связи соединяют эти явления? Какие физические, химические и физиологические агенты участвуют в этой связи? Является ли эта зависимость непосредственной, или же она осуществляется при помощи целой группы— ряда, посредников физических или психических агентов, трансформирующих влияние солнечного фактора в усвояемый орорганизмом возбуждающий его продукт? Вот вопросы, которые прежде всего необходимо задать себе. Уже из того, что в этой области нам решительно ничего не известно, вытекает, что в данном случае мы имеем дело с явлениями, вовсе не изученными наукой, с областью новых, чрезвычайно обширных исследований будущего. Поэтому каждое соображение, каждая рабочая гипотеза, верно поставленная, могут оказать благотворное влияние на разрешение данного вопроса. Изложенные выше явления заставляют нас признать несомненное могущественное влияние ряда физических факторов природы на живые организмы. Из целого ряда вопросов, возникающих при рассмотрении данного влияния, особенно выделяется вопрос о том, каким образом зачастую ничтожные, неощутимые, незаметные и неуловимые влияния внешней среды вызывают нарушения нервно-психической деятельности или же возбуждают различные патологические уклонения в физиологии организмов. Вопрос этот в самом деле нам представляется очень серьезным и заслуживающим особого внимания. По существу дела к нему сводятся в той или иной степени все прочие вопросы, которые могли быть заданы сейчас. В доказательство того, что организм наш реагирует на ничтожнейшие доли вещества, я приведу в качестве веского примера успехи гомеопатического лечения. Выбор этого примера многим может показаться более чем странным. Но было бы не менее странно в текущее время этим примером пренебречь. Лишь за сто лет своего существования со времени гениальных прозрений Ганеманна, несмотря на противодействие со стороны так называемой школьной медицины, эта ветвь медицинского искусства сделала немало завоеваний, которые в настоящее время признаются самыми крупными авторитетами современной медицины (Бир, Мух и др.). Как известно, одним из основных принципов гомеопатического лечения является минимальная дозировка лечебных средств, что достигается путем максимального разведения их в жидкости или растирания с молочным сахаром. Это максимальное разведение доходило у Ганеманна до 30-центезимального* деления (С-30), или 30 потенций, что соответствует единице делений на единицу с 60 нулями. Современная гомеопатия хотя и не употребляет столь «высоких» разводок, но все же лечит очень малыми дозами вещества. Вместо центезимальных потенций применяют децимальные, т. е. один грамм лекарственного вещества растирается с девятью граммами молочного сахара, в результате чего получается первая децимальная потенция (Д-1). Один грамм полученной смеси растирается опять с девятью граммами молочного сахара, давая вторую децимальную потенцию (Д-2), и т. д. Таким образом, при дозе Д-6 один грамм полученной смеси содержит одну миллионную грамма лекарственного вещества. Казалось бы, что столь ничтожные дозы вещества вообще бессильны произвести какое-либо воздействие на живой организм. Но удивление наше возрастает еще больше, когда мы узнаем, что гомеопаты при известных заболеваниях прописывают вещества, считающиеся индифферентными (поваренная соль, микоподии), или же нерастворимые (тяжелые металлы — золото, серебро, свинец) и во многих случаях от лечения этими веществами получают поразительные результаты. Аллопатия пользуется несоизмеримо большими дозами, и потому может показаться, что гомеопатический метод лечения не более как заблуждение и все случаи удачного исцеления суть не что иное, как   хорошие примеры в пользу психотерапии. Так следовало бы думать и так действительно думали до самого последнего времени, когда успехи биологической химии и биологической физики, с одной стороны, и успехи фармакологии — с другой, не заставили путем опыта убедиться в том, что рецепторные нервные аппараты и живая протоплазма являются отличными приемниками иногда самых ничтожных долей вещества. Из повседневной жизни мы знаем, насколько у некоторых животных велика сила обоняния. Собака-ищейка по индивидуально-специфическому запаху подошвы сапога, оставленному на полу или мостовой, отыскивает преступника, между тем по тому же самому месту прошли и до преступника и после него многие люди. Далее полагают, что обоняние у некоторых насекомых превосходит границы самого пылкого воображения: так, самцы некоторых видов отыскивают самок на огромном расстоянии. Некоторые люди в редчайших случаях также обладают высокоразвитым чувством обоняния. Спрашивается, какое же бесконечно малое количество вещества может воздействовать на рецепторный аппарат обонятельного нерва?! Но этого мало, те же малые количества вещества могут вызвать огромные физиологические эффекты. Есть указания, что под влияни¬ем запаха ароматических веществ может изменяться газообмен. Далее, несоответствующий запах может вызвать у человека существенные изменения в его состоянии, например приступ тяжелой истерии. Есть субъекты, у которых запах вареных раков вызывает появление крапивницы, а запах конопли, сургуча, сыромятной кожи у одного больного вызывал состояние, похожее на опьянение. Поразительным примером резкого действия на организм минимального количества распыленного в воздухе вещества служит так называемая цветочная астма. Последняя развивается у некоторых субъектов во время цветения полевых растений. Наконец, всем известно, что никаким способом, никакими химическими реакциями мы не в силах обнаружить в воздухе то небольшое количество мускуса, который в сильнейшей степени возбуждает обонятельный нерв человека. Фишер (Fischer) и Пенцольдт (Penzoldt) установили, что для ощущения человеком запаха меркаптана является достаточным содержание в воздухе одной шестидесятичетырехмиллионной доли (1: 64 000 000) миллиграмма этого вещества. Но последуем далее: еще с глубокой древности известны вещества, минимальные дозы которых губительным образом влияют на живой организм, как, например, яд кобры, некоторые алкалоиды, инфекционные токсины и многие другие сложные органические вещества. Туберкулин вызывает у страдающих туберкулезом заметную реакцию при подкожном введении в разведении 1 на 1016. Яд сибирской язвы действителен в сильнейших разведениях. Чувствительность живой клетки к мельчайшим дозам вещества прекрасно иллюстрирует известный опыт Негели. Еще в 1893 г. он показал, что сосуд с водой, в который была погружена медная пластинка, будучи неоднократно промыт новыми порциями воды, все же оказывает губительное действие на некоторые водоросли. В то же время никакие химические реакции не обнаруживают присутствия следов меди, к которой столь чувствительны эти водоросли. И для того чтобы прекратить это губительное влияние, необходимо было промыть сосуд серной кислотой и после этого неоднократно прополоскать его чистой водой. В то же время подмечено, что лица, работающие с медью в периоды холерных эпидемий, лишь в редких случаях заболевают этой страшной болезнью. Опыты фармаколога Кравкова с реакцией сосудов изолированных органов на некоторые протеиногенные амины обнаруживают действие в разведениях до концентрации 10-12; еще более чувстви¬тельны сосуды с алкалоидами, глюкозидами и наркотиками жирного ряда: сосуды реагируют на концентрацию 10-32. Те же опыты Кравкова обнаружили одно замечательное свойство диаметрально противоположного влияния данных веществ на сосудодвигательные функции. Так, по мере разведения вещества действие его постепенно уменьшается, уступая наконец место периоду бездействия. Но при дальнейшем разведении реакция появляется вновь, иногда меняя свое направление: некоторые вещества, вызывая в меньших разведениях сужение сосудов, в больших — расширяют их. В связи с опытами Кравкова следует упомянуть о наблюдении Иохимоглу, который указал, что существует значительное различие в степени сужения сосудов под влиянием лево- и правовращающего адреналина, которые при тождестве в составе отличаются друг от друга только стереометрической конфигурацией, т. е. несколько иным пространственным расположением атомов в молекуле ве¬щества. Учение о внутренней секреции открыло новую область явлений, показавших сильнейшую зависимость многочисленных функций организма от действия небольших количеств сложных химических веществ — гормонов. Работы Функа (Funk) и его школы обнаружили замечательные свойства некоторых органических веществ, необходимых для питания. Это витамины — вещества специфического действия, но не источники энергии, которые можно сравнить с действием химических катализаторов, стимулирующих в малых количествах огромные химические реакции. Наконец, всем известно замечательное действие ферментов. Специфическое влияние малых доз вещества на ткани и органы должно быть объяснено с точки зрения современного учения и дея¬тельности материи. С этой точки зрения в химических реакциях должны принимать участие не только молекулярные, но в некоторых случаях и атомные силы. Согласно вычислениям Гюбнера, доза серы, равная 0,0001 — 0,0000001, содержит еще около 1000 биллионов молекул. Раствор, в котором одна часть камфары разведена в биллионах частей воды, содержит в 1 куб. см около 4000 миллионов молекул. Вода, бывшая 3/4 минуты в соприкосновении с медной пластин¬кой, которая считается в воде якобы нерастворимой, ускоряет реак¬цию окисления сернистой кислоты в 80 раз по сравнению с чистой водой. Присутствие минимального количества губчатой платины обусловливает соединение громадного количества Н2 и О. Цваардемакер открыл тот интересный факт, что калий, находящийся в кровяном токе в количестве около 40 граммов и дающий радиоактивный распад, воздействует возбуждающим образом на рецепторные аппараты таких автономных органов, как сердце и ки¬шки. В то же время нетрудно вычислить, сколь ничтожно количество радиоактивной энергии, излучаемой этими 40 граммами калия. Оно будет равно около одной двадцатимиллионной части большой калории в сутки, в то время как человек для поддержания жизни употребляет в сутки около 2000 калорий. Отсюда ясно, что, не давая никакого существенного добавления к энергии нашей пищи, радиоактивный распад играет другую роль: он возбуждает к деятельности автономные органы, которые, следовательно, обладают особыми высокочувствительными приспособлениями, воспринимающими частицы радиоактивного распада и обращающими их в энергию нервного процесса. Правда, мы еще очень далеки от раскрытия самой сущности этих замечательных явлений, их механизма. Мы лишь можем догадываться, что эти явления протекают в молекулярном, а также, по-видимому, и в атомном мире. Но зато теперь мы уже знаем, что живая материя, те или иные клеточные образования являются чувствительнейшим реактивом по отношению к чрезвычайно малым дозам вещества и обнаруживают качественно и количественно различную возбудимость к различным веществам в зависимости от их химического состава и физического состояния. Таким образом, введение в организм даже мельчайших доз того или иного вещества может обусловить то или иное направление функций отдельных его органов. Очень часто мы видим огромный физиологический эффект введения в организм таких ничтожных количеств того или иного действующего агента, которые не поддаются определению ни на меру, ни на вес. Поэтому вполне понятными становятся слова Гуфеланда (Hufeland),, сказанные им более ста лет назад: «Мы располагаем реактивом, который чувствительнее наиболее чувствительных реактивов,—это именно реактив живого человеческого организма». 5 Из исследования влияния коротких периодов в солнцедеятельности на поведение больших масс можно было сделать заключение о том, как следует понимать физиологический перенос, размер и скорость этого явления. То, что было сказано, может быть дополне¬но нами следующими соображениями. Данные социальной психологии показывают, что идеи в массах могут жить годами, нарыв может зреть долго, но прорывается он вдруг: так же и массы вдруг смело и единодушно выходят на улицу по призыву к восстанию. История учит, что все более или менее крупные массовые движения возникали сразу, охватывая в несколь¬ко дней огромные территории. Очевидно, что, для того чтобы поло¬жить начало массовому движению, чтобы народу выйти на улицу с требованиями, чтобы возникнуть большим толпам, необходим (помимо обязательного, конечно, наличия политико-экономического раздражителя) общий и единовременный толчок, общее возбуждение инстинктивных реакций, общее повышение рефлекторных процес¬сов, когда малейшие раздражители вызывают мощные ответы. Можно сказать, что разрешение политических кризисов путем стихийного движения масс наступает у большого числа отдельных личностей (массы), возбуждение (инстинктивные реакции, аффективные состояния) преодолевает присущую годам покоя сознательную или бессознательную сдержанность. Такое именно единовременное воздей¬ствие на организмы может происходить из известных изменений в физико-химическом состоянии окружающей среды в форме минимального повышения возбудимости всего нервно-психического аппарата в целом, в форме расторможения инстинктивных реакций, в форме преодоления сдержанности. Это, по-видимому, основной момент в начинании или развитии массового движения. Чем резче происходят пертурбации во внешней среде, тем резче, тем скорее они должны отразиться на состоянии организма, вызвав соответственные пароксизмы в сосудистой, секреторной и нервной системах. Иначе говоря, быстрые эпизодические увеличения активности Солнца могут при помощи физико-химических посредников вызвать резкие изменения в состоянии нервно-психической сферы человека, способствуя таким образом возникновению известного предрасположения к поведению у больших человеческих масс. Отсюда получаем первый шкон теории: состояние предрасположения к поведению человеческих масс есть функция деятельности Гпрлниа. Подобно тому как обычная смена времен года не воспроизведет из земли пшеницы, если вовремя не будет брошено семя, так и наличие повышенной возбудимости в массах в дни пертурбаций в солнцедеятельности не вызывает ровно ничего, если вовремя не будет посеяно психическое семя—-идея. Общее возбуждение в массах будет иметь место, но сама дифференцированная масса не будет объединена идеей, не представит собой той силы, которая необходима для начала всякого массового движения. Следовательно, при отсутствии объединяющего массы социаль¬ного фактора эта общая повышенная возбудимость выльется в индивидуальные поступки, например в индивидуальные преступле¬ния, в экзальтационное состояние и т. д. При наличии же объединяющего фактора указанные индивидуальные поступки устремляются в одну сторону и создают в среднем единообразное поведение массы индивидов, возникает коллектив, объединенный общими идеями и общим поведением. Следуя законам психической инфекции (или индукции), коллектив растет, постепенно охватывая огромные территории. И это происходит тем скорее, чем скорее, резче и сильнее действует космический агент. Отсюда вытекает второй закон теории: резкие подъемы солщедеятелъности превращают потенциальную энергию (энергию нервно-психического накопления масс) в энергию кинетическую (энергию нервно-психического разряда и движения). Эти два основных закона, сформулированные мною в 1922 г., подтвердили себя во всех моих последующих изысканиях. В свете этих двух законов Солнце представляется нам космическим генератором нервно-психической возбудимости. Особенно любопытным с точки зрения коллективной психоло¬гии представляется момент освобождения энергии или превращения одного вида энергии в другой, наступающий одновременно в больших человеческих массах на больших территориях под влиянием общего воздействия солнечного фактора и его геофизических и метеорологических производных. Это момент гелиотараксии —«солнечного возмущения». В своих наиболее ясно очерченных формах «гелиотараксия» представляет собою тот мутационный момент в структурном изменении системы человеческих масс, когда ее количественные изменения вызывают изменения качественные. Это та «точка кипения» человеческих масс, которая стоит на рубеже двух различных процессов: процесса накопления нервно-психической энергии под влиянием социальных раздражителей и процесса социального выражения этого накопления, т. е. статики и динамики масс. Тот факт, что организм должен так или иначе реагировать на резкие возмущения физико-химических агентов внешней среды, вы¬текал из ряда представлений о деятельности организма, возникших на почве новейших достижений физиологии, биофизики и биохимии. Поэтому и ученые, работающие в области этих наук, должны были неминуемо прийти к тому заключению, что эти реакции организма на внешние воздействия должны так или иначе отразиться на массовом поведении людей. Эта мысль уже давно витала и воздухе. Наиболее полное и ясное выражение она получила у П.П. Лазарева, который на основании своих трудов в области ионной теории возбуждения отлично предвидел возможность подобной зависимости. «Механическое воззрение на природу высшей нервной деятельности, руководящей всеми действиями человека,— пишет П. П. Лазарев,— сделало за последнее время настолько большие успехи в области естествознания, что должно явиться в будущем основой для изучения массовых явлений в человеческом обществе. Изучение явлений общественных в связи с явлениями геофизическими и космическими должно пролить некоторый свет на общий закон, управляющий массовыми действиями людей, и дать возможность научного обоснования изучения законов человеческого общества». Бурная воспламеняемость человеческих масс в дни гелиотараксии действительно представляет собою выдающийся объект как исторического исследования, так и непосредственного наблюдения. История заполнена теми экстатическими состояниями масс, которые в своих наиболее резких и явных формах почти без исключения падали на годы максимумов солнцедеятельности и, по-видимому, имели место в дни наибольших напряжений в пятнообразовательном процессе. Мы знаем, что бывают годы урожайные, бывают неурожайные. Один год злаки поспевают раньше, другой — позднее. Одно лето не встретишь во ржи спорынью, а на другое ее так много, что в народе появляется «злая корча». Но ведь семена одни и те же, почва та же, обработка одинаковая, а вот условия произрастания и развития иные. Это различие объясняется внешним воздействием атмосферных условий. Нечто аналогичное мы видим и в психике масс. Часто на одном и том же психическом фундаменте разыгрываются совершенно различные явления. Возможно, что удовлетворительное объяснение этому факту следует также искать во влияниях внешней среды. Иначе многие явления социальной жизни делаются совершенно непонятными. Подобно тому как для разрыва наружной оболочки куколки и выхода бабочки на свет необходимо повышение внутреннего давления соков насекомого, так и для выхода человеческих масс на арену общественной деятельности необходимо влияние физических агентов. Вот пример скачкообразного изменения поведения рабочих масс в год максимума солнцедеятельности. «Прошло немного более года после того, как были написаны эти строки (воззвание О'Брайена в начале 1837 г.), миллионы рабочих пришли в движение, колоссальные митинги и демонстрации стали устраиваться, сцены неописанного энтузиазма стали по¬вторяться из-за достижения народной хартии, которая сводилась к всеобщему избирательному праву. Что же переменилось? Почему английский рабочий сбросил свою апатию, какой новый дух в него вселился, почему его собрания стали напоминать собрания француз¬ских революционеров прошлого века? Не стал ли английский ра¬бочий другим человеком?» Так описывает один экономист резкую перемену в настроении английских рабочих в 1837 г., когда имел место максимум солнцедеятельности. Когда инстинктивные реакции расторможены одновременно у большого количества индивидов — у человеческой массы — под влиянием воздействия внешней среды, тогда, по-видимому, при условии наличия социальных раздражителей бывает достаточно пустяка — un rien, как говорят французы, чтобы положить начало массовому движению. Удивительно, что большинство массовых движений начинается из-за незначительных и ничтожных капризов возбужденной толпы. Чаще всего мелкие поводы кладут начало стихийным проявлениям человеческих коллективов, а не те основные социальные причины, из-за которых-то по существу дела массовое движение и начинается и на базе которого оно затем крепнет и распространяется вширь и вглубь. Эти мелкие и случайные пред¬логи для выступления масс отыскиваются экспромтом, вдруг, сразу, неожиданно для самих начинателей движения. Еще вчера реши¬мость к выступлению отсутствовала, а уже сегодня любой случайно попавшийся на глаза предмет или какой-либо ничтожный случай, на который раньше никто бы не обратил внимания, сразу же взрывает массу, как искра — пороховой погреб. У исследователя этого вопроса создается впечатление о какой-то принудительной необходимости, обуревающей массы в известные дни, нахождении предлога, на котором могло бы сосредоточиться общественное возбуждение. Повышение массовой возбудимости может выливаться в самые различные формы. Вот вы видите, как улицы переполняются возбужденным народом и начинаются разнообразные эксцессы. Вот срыва¬ют фригийские шапочки во времена Великой французской революции, срывают ордена и погоны у нас в восемнадцатом году, вот миланцы выхватывают изо рта друг у друга австрийские сигары в воскресенье 2 января 1848 г., или дерутся в одиночку чехи с мадьярами на улицах Праги в том же году. Вот сотни и тысячи людей высыпают из домов, чтобы присоединиться к демонстрации и запеть общим хором «Марсельезу» (1792), «Schleswig Holstein merrumschlungen» (1847); «Wacht am Rhein» (1870) или «Интернационал» (1917—1918). Вот мирное собеседование парламентариев кончается общею свалкой (сотни примеров в годы повышенной деятельности Солнца), или собрание ученых превращается в сбори¬ще мятежников, как это было со съездом натуралистов в Италии в 1847 г. Начиная от своих первых истоков, историческое знание дает нам бесчисленное количество примеров неожиданного и импульсивного поведения человеческой массы, кладущего краеугольные камни основным событиям истории. Вспомним хотя бы древнее предание о том, что поводом к превращению римской общины в Римскую республику и устранению царской власти, имевшим место около 510 г. до н.э. послужило якобы то, что сын Тарквиния Гордого совершил насилие над римлянкой и поступок этот вызвал общественное возмущение. Еще Демосфен (ок. 384—З22 до н. э.) обратил внимание на то же явление. Он рассказывает, как из-за маленького клочка земли близ Кирры возникла смута, перешедшая в подготовленную заранее четвертую священную войну греков 339 г. до н.э. Ничтожное по своим размерам поле, по которому проходили толпы паломников из Пелопоннеса и с Запада, направляясь к дельфийскому святилищу, было запахано амфисскими локрами, что и послужило предлогом для возникновения междоусобицы. Если мы вспомним кровавое столкновение греческого и римского мира в 282 г. в тарентийских водах, имевшее столь великие исторические последствия, так мы увидим, что его вызвал также ничтожный предлог, благодаря кото¬рому возбужденные греки бросились прямо из собрания в гавань и вступили в бой с римскими судами. Известно, например, что поводом к возникновению поголовной резни французов в Сицилии в первый день Пасхи 1282 г. послужило насилие, совершенное французским часовым над палермской девушкой. Поводом ко второй войне германских городов 1449 г., послужил ничтожный спор между городом Нюрнбергом и маркграфом Альбрехтом Бранденбургским. Кровавый мятеж в Неаполе с участием Мазаньелло возник вследствие ссоры из-за опрокинутой на базаре корзины со смоквами, которая, таким образом, послужила сигналом для общего восстания. Пропуская столетия и обращаясь к недавнему времени, мы видим повторяемость того же явления. Так, Наваринский бой начался вследствие случайного выстрела: христианские суда были в такой степени восстановлены против мусульман, что этого выстрела, раздавшегося с египетского судна, было достаточно, чтобы возник этот знаменитый бой, уничтоживший египетский флот. Июльская революция 1830 г. внушила бельгийцам мысль о восстании, но восстание все не начиналось. Но вот в день рождения короля в брюссельском театре давали оперу «Немая из Портичи». Воззвание к свободе, исполненное на сцене, воодушевило зрителей, послышались крики: «Поступим, как французы!» Толпа, воодушевившаяся призывом, бросилась в полицейское управление. Началось восстание. Известно далее, что начальным моментом Февральской революции 1848 г. считается день 23 февраля, когда один из патрулей, охранявших Легранжа, сделал неизвестно по какому поводу выстрел. Совершенно аналогичный случай имел место затем и в Берлине, где благодаря простой случайности раздались два выстрела перед толпой народа, собравшейся приветствовать короля. Как в первом, так и во втором случае эти выстрелы послужили исходным моментом разряда возбуждения, охватившего народные массы. Количество примеров подобного рода можно было бы увеличивать бесконечно, но и сказанного достаточно, чтобы сделать тот вывод, что «нарыв» исторического явления зреет долго, но «прорывается» в виде массового движения неожиданно и быстро в дни наибольшей экзальтации человеческих коллективов. История народных волнений и революций наглядно показывает ту необычайную скорость, с которой народное движение, совпадающее с эпохой максимума, охватывает целые страны, а иногда и целые континенты. В качестве примера можно было бы взять любую революцию: восстание, вспыхнувшее в одном месте, например в столице, с молниеносной быстротой распространяется по периферии. Об этом факте я уже говорил, давая характеристику эпохе максимального напряжения социальной активности. Примеров необычайно быстрого распространения массового движения, подобных, например, восстанию гугенотов, поднявшихся в один день по всей Франции в 1572 г., история знает немало. Но остановимся на одном примере — на революции 1848 г., разразившейся, подобно большинству великих народных движений, в год максимума солнцедеятельности. Первая из всех по времени революций этого года имела место в январе в Италии, а уже через несколько месяцев вся Европа была охвачена стихийным революционным движением. Последовавшая за итальянской французская ре¬волюция дала толчок демократическим и национальным восстаниям. Забушевали Австро-Венгрия, Германия с Пруссией, Средняя Италия. В Бельгии, Нидерландах и Дании тотчас же возниклр движение в пользу государственных реформ, преобразования выборов и конституции. Таким образом, итальянское восстание послужило своего рода революционным катализатором для всей Европы, по которой в течение целого года бушевала психическая стихия, оформляясь то в политических, то в военных сражениях. Мы должны, конечно, помнить, что основою всякого социальною движения является экономическая база. Сколько раз огромные массы народа восставали из-за различных налоговых обложений. Налог на овощи вызвал в 1382 г. по всей Франции бурные движения. То же самое случилось в 1548 г. из-за налога на землю. В 1638 г. массовое движение возникло во Франции из-за налога на продукты, в 1649 г. - из-за налога на соль. Известно лондонское восстание 1739 г. из-за налога на съестные припасы и т. д. Не всегда экономическая база бывает выражена с достаточною рельефностью, но анализ явления всегда приводит к разоблачению ее. Если бы мы сделали попытку объяснить при помощи одновременно действующего физического агента синхронизм в движениях больших человеческих масс в различных участках земного шара, нам бы не представилось к тому никаких затруднений. Прежде всего мы должны были бы вспомнить то, с какою скоростью солнеч¬ные явления распространяют свое влияние на Землю. Следует заменитить, что систематическое изучение этого вопроса начато сравнительно недавно и сопряжено с огромными трудностями. В то время как изучение вопроса о влиянии колебаний в солнцедеятельности на распределение барометрических или термических явлений благодари чрезвычайной сложности динамики атмосферного океана подвигается медленно, изучение магнитных и электрических явлений на Земле, зависящих от солнцедеятельности, сделало в недавнее время очень большие успехи. Путем многочисленных наблюдений было установлено, что наибольшее влияние на земные явления пятна оказывают тогда, когда находятся в области центрального солнечного меридиана обращенной к Земле стороны Солнца. При этом, конечно, играет роль и положение пятна на диске Солнца. Так, например, пятна, находящиеся в высоких гелиографических широтах, могут не оказать на Землю прямого воздействия. На земные магнитные возмущения влияние солнечных пятен особенно заметно, когда при прохождении пятен через центральный меридиан Солнца якоря магнитографов приходят в возбужденное состояние. В те же дни увеличивается число и интенсивность полярных сияний. Было подмечено, что бурные движения пятен сопровождались рядом магнитных и элек¬трических явлений как в атмосфере, так и в земной коре, взаимно связанных одна с другой. Причем скорость распространения влияния колеблется в пределах от нескольких минут до двух суток. В большинстве случаев мы имеем запаздывание магнитного возмущения и развития полярных сияний на двое суток, после вступления пятен в область центрального меридиана Солнца. Согласно вычислениям, эти двое суток и являются как раз тем временем, которое необходимо катодным лучам Солнца для достижения Земли. Впрочем, исследователи данного вопроса еще не пришли к каким-либо определенным выводам. С другой стороны, существуют данные, говорящие за то, что солнечные пятна вызывают пертурбации в земном магнитном поле даже тогда, когда пятна находятся в плоскости центрального меридиана, но уже на противоположной стороне. Из этих данных, подтверждаемых наблюдениями и вычислениями, вытекает, что в течение солнечного оборота центры возмущения дважды оказывают свое влияние на земное магнитное поле: при пересечении плоскости центрального меридиана Солнца на обращенной к Земле полусфере и при прохождении в той же плоскости, но уже на противоположной стороне. А теперь мы можем обратить наше, внимание на те физические факторы, которые под влиянием крупных нарушений в ходе солнцедеятельности одновременно охватывают большие территории. В этом отношении на первое место следует поставить скорость распространения магнитных бурь в земной коре. Еще Адаме (Adams), сличив записи магнитографов в Кью, Стонхерсте, Коимбре, Лиссабоне, Вене и Петербурге магнитного возмущения 3 марта 1879 г., нашел, что это возмущение началось везде одновременно и проходило одинаково. Точно так же магнитная буря 11 августа 1880 г. началась почти одновременно в Вене, Петербурге, Кью, Лиссабоне, Бомбее, Мельбурне и Торонто: кривые записи магнитографов обнаружили разницу во времени, равную пяти минутам. Эллис, сличив записи 17 бурь с внезапным началом в 5 обсерваториях, нашел для времени разницу, равную двум минутам. То же было подтверждено исследованиями Ван-Беммельна и Фариса. Последний разобрал 15 бурь с внезапным началом за период с июня 1906 по сентябрь 1909 г. и вывел заключение, что для обхода магнитным возмущением всей Земли требуется 3,5 минуты. К тем же результатам пришел и Бауэр при изучении бурь 8 мая 1902 и 26 января 1903 г. Позже Бауэр, сведя в одну таблицу результаты исследования 38 бурь за время с 1882 пo 19088 г., пришел к следующему выводу: среднее время для полного обхода Земли для всех 38 бурь оказалось равным 2,96 минуты, а средняя скорость движения — 225 километрам в секунду. Не только магнитные пертурбации Одновременно охватывают огромные районы, но и другие геофизические и метеорологические факторы, если их источником является деятельность Солнца. В качестве примера я приведу одну особенность, наблюдающуюся из года в год в ходе грозовых явлений. Так, некоторая часть грозовых волн проявляет себя в одновременном действии на обширной площади. Такие грозовые волны обычно охватывают большие районы, простираясь иногда над значительной частью Европейского материка. Размах грозовых волн бывает настолько велик, что площади, ими занятые, приближаются к границе, за которой можно применять эпитет «космические». Понимание этого обстоятельства не вызывает затруднения, если мы считаем грозовые явления зависящими от солнечной деятельности. Более того, это обстоятельство является следствием указанной зависимости. И нужно было бы считать ее существование сомнительным, если бы было установлено, что грозовые волны в разных частях Земли появляются в разные времена. Наконец, укажу и на то, что рассмотрение кривых вариаций атмосферного электричества, полученных в различных пунктах, показывает, что однородные вариации наступают почти одновременно во многих удаленных одна от другой местностях. Поэтому можно с полным основанием смотреть на ход атмосферного электричества в каком-либо пункте Европы как на типический для всего Европейского материка за данный период. Из приведенных примеров еще не следует, что магнитные бури, грозовые волны или вариации напряженности атмосферного электричества модифицируют нервную реактивность. Я далек от той мысли, чтобы тому или другому из этих факторов приписывать решающее тпчтие, ибо еще вовсе не выяснено их влияние на нервную систему. Но я полагаю, что комплекс всех этих факторов, а также и ряда других факторов, нам еще неизвестных, в состоянии оказывать то возбуждающее влияние на нервную систему, к признанию которого мы неминуемо приходим, статистически изучая массовые движения, быть может, впоследствии будет доказано, что совсем не эти приведенные мною факторы обусловливают собой замечательный эффект синхронизма в деятельности Солнца и в поведении масс, а что существует другой геофизический деятель, находящийся в зависимости от состояния солнечной активности. В этом направлении пред¬стоит осветить еще немало темных сторон. Если мы, базируясь на изложенном, попытаемся представить себе процесс развития какого-либо массового движения, то первое, что покажется нам наиболее достоверным, это будет прерывность самого процесса, обусловленная в той или иной степени подъемами или падениями в солнцедеятельности. В течение одних фаз в развитии этих двух явлений мы будем наблюдать как строгий параллелизм между высотою скачков, так и строгий синхронизм между ними. В течение других фаз в зависимости от сложной совокупности социальных и физиологических условий параллелизм и синхронизм будут нарушаться; массовые явления будут отставать или упреждать явления солнечные. Однако, статистически изучая картину следования этих двух явлений, мы всегда отыщем между ними то или иное соответствие, ту или иную законосообразность. И в то же время на основании изучения этой законосообразности мы должны будем прийти к заключению, что массовые движения и теснейшим образом связанная с ними социальная эволюция, подобно эволюции в неорганическом (законы сдвига, теория квантов) и органическом (теория мутаций) мирах, совершаются не плавно, не непрерывно, а путем резких нарушений. Эта evolution per saltus* в области социальных явлений, опровергая древний принцип natura non facit saltus**, еще лишний раз подчеркивает идентичность основных принципов природы, распространяющихся на все ее царство, включая и область межлюдских отношений.

6

 Остается сказать еще несколько слов о том, в каком отношении стоит настоящая теория к исторической науке и социологии, так как и первая и вторая науки глубоко затрагиваются рядом основных положений, полученных в результате исследования. Не будем касаться многочисленных положений, возникающих при рассмотрении нашей теории с точки зрения теории историческо¬го процесса или философии истории. Этот вопрос я намерен система¬тически проследить в другом месте. Мы остановимся лишь на нескольких основных замечаниях, касающихся изучаемого пред¬мета. Издавна мысль человека останавливалась с глубоким недоуме¬нием перед некоторыми явлениями, развертывающимися в области человеческих взаимоотношений. В истории почти что на каждом шагу мы встречаем противоречие результатов с замыслами, мы видим поражения там; где пламенно верили в победу, и встречаем победу там, где с ужасом и трепетом ждали поражения. Исторические события, завершаясь почти всегда роковым образом, приводили к другим итогам, чем те, которые рисовало себе воображение правителей, государственных мужей и целых народов. В результате получалось совсем не то, к чему стремились отдельные люди и человеческие сообщества. Так, история знает сотни войн и революций, которые сопровождались грандиозными потерями человеческих жизней и грандиозными скоплениями материальных и моральных бедствий, представляя в то же время в конечном итоге лишь жалкое несоответствие между достигнутыми результатами и теми силами, которые были брошены для достижения задуманной цели. Исторические события и, главное, их результаты возникают как бы сами по себе, силою вещей. Это роковое несоответствие результатов с изначальными замыслами неоднократно подвергалось анализу и различным истолкова ниям. Гегель, Гартман, Толстой и многие другие мыслители отдали дань этому вопросу. "У философствующих историков,— говорит по этому поводу Н. И. Кареев (1850—1931), - мы весьма часто встречаемся с тою мыслью, что люди и народы, делая то-то и то-то, желают одного, а выходит из их деятельности нечто совсем другое, часто для них и вовсе нежелательное, и из такого наблюдения извлекаются самые разнообразные выводы, сходящиеся в одном пункте, именно в отрицании самостоятельности личного действия в истории». Основываясь на этом мнении, философы и философы истории принимали человека за простое орудие, «бессознательно исполняющее план истории». Гегель понимал роль «великих людёй» как орудие всемирного духа в процессе его самопонимания (развития). Тартман для этих целей привлек теорию «бессознательного» в истории, в которой он развил мысль о господстве «исторического инстинкта» в действиях людей и о «намерениях истории, осуществляющихся массовыми движениями под влиянием темного слепого влечения» или «посредством инициативы отдельных выдающихся людей, результаты коей новее не лежали в намерениях этих людей». Лоран в своих историко-философских концепциях говорит о том, что из человеческих поступков и действий возникают совсем не те результаты, к которым стремились действовавшие люди. Эта невозможность предвидения даже ближайшего исторического будущего, эти вечные ошибки королей, реформаторов, вождей, получавших в итоге не те плоды, которых они ждали, для цепкого человека, не ослепленного какими-либо теориями, по¬строенными на этот счет, указывают на то, что различные этапы исторического явления развиваются независимо от воли руководящих личностей, а подчиняются тем внутренним закономерностям, которые лежат в механизме поведения больших человеческих масс, творящиx основные этапы истории. Это поведение больших человеческих масс есть та «сила вещей», о которой В. О. Ключевский (1841 - 1911) сказал, что она не поддается человеческой воле, но безусловно обладает своей внутренней, несколько неясной, но вполне очевидном закономерностью. Теперь мы уже не будем объяснять недостижимость желаемого слепотой судьбы или сверхразумным вмешательством, ибо наука не может удовлетворяться подобными объяснениями, а ищет понятных и точных ответов на вопросы, возникающие в ее области. В то же время разнообразие реакций человеческих масс на одинаковые социальные раздражения и неодинаковость ответов одного и того же коллектива на одинаковые стимулы заставляли предполагать, что в основе массовых движений, полагающих поворотные пункты в истории, заложен хаос и размещение историнческих событий во времени не подчиняется никаким законам, и подвластно игре слепого случая: случайным столкновениям классовыx интересов, случайным прихотям государей или вождей, наконец, случайным и ничтожным явлениям вроде кончика носа Клеопатры и насморка Наполеона в день Бородинской битвы, решивших судьбу войск Антония или великого нашествия французов. Поэтому, придавая роли случая в истории огромное значение, философы и историки этим самым утверждали мнение о хаотической структуре внутреннего механизма исторического процесса. Однако они должны были прийти к заключению, что случайность — это только в большинстве случаев мера нашего незнания и что случайные явления — это те явления, законов возникновения и существования которых мы не знаем. Случаем легко было объяснить все что угодно, ничего по существу дела не объясняя, и потому теория случая в истории большинством историков была отброшена на ее месте стала строиться противоположная теория действия исторического закона. В самом деле, возникал вопрос: могут ли эти случайные и ничтожные явления в действительности оказывать какое-либо решающее влияние на ход исторических событий, в которых участниками творцами в конечном итоге являются не отдельные личности, а большие человеческие массы, чье поведение управляется какими-го законами, нам неизвестными? С этой точки зрения полководцы, вожди, дипломаты представляются марионетками, лишь на мгновение появляющимися на исторической сцене, чтобы бесследно исчезнуть на фоне стихийной деятельности человеческих масс. На путь отыскания закономерности в историческом процессе мысль направлялась прежде всего фактом наличия закономерности в ходе естественных процессов. И вот под исторические законы разные авторы стали подводить и ныне подводят различные понятия. Одни под историческим законом видят законы социальной экономики, другие — социальной психологии, третьи — антропогеографии и биологии, четвертые — энергетики, физики, химии и т. д. Все эти точки зрения имеют свои права на существование: экономика объясняет очень многое, но одной экономикой нельзя охватить весь мир явлений. Прежде всего наряду с ней надо признать самостоятельное и первичное существование другого основного элемента общественной жизни — человеческой психики со всем ее многообразием и сложностью. Следовательно, и исторический процесс есть процесс прежде всего психический, ибо история есть хронологический перечень переживаний, душевных событий, психических фактов, а потому и историческая закономерность есть по своему существу закономерность психическая. Если мы заменим понятие «психологический» понятием «рефлексологический», употребляемым в современной объективной психофизиологии или рефлексологии, то, рассматривая всякий социальный акт как акт реф¬лекторный, всякое историческое событие как рефлекс масс, мы и исторический процесс должны будем рассматривать как рефлекторный процесс. С таким же основанием можно говорить об историческом процессе как процессе биологическом, так как с точки прения биологии вся история человечества может быть представлена как известный период эволюции животного вида—Homo sapiens. Можно представить себе исторический процесс как процесс энерге¬тический, как процесс превращения на Земле лучистой энергии Солнца. Трудно согласиться с любым отдельно взятым толкованием, но нельзя не согласиться с общею суммою их. Так, «экономика» не определяет «психику», как «бытие» не определяет «сознание», а, влияя на наиболее общий элемент «психики — сознания», определяет в известной мере их содержание в каждый данный момент по отношению к ряду явлений. Так же и внешняя природа воздействия на психику при помощи физико-химических и биофизико-химических факторов определяет настроенность, тонус психики, что в свою очередь отражается на социальных отношениях, увеличивая или понижая «социальную раздражимость», ускоряя или замедляя темп общественной жизни. Таким образом, и экономика, и психология, и внешние влиянии— все это в своей совокупности создает причины, обусловливающие возникновение исторических явлений. Важно то, что в сознании ученых укрепилась идея о причинной обусловленности всех в мире явлений вообще и социально-исторических явлений в частности. И, только оставаясь на почве взаимной связи всех разноименных, но параллельных и однозначащих утверждений, причинно связанных друг с другом, можно приблизиться к отысканию в истории тех закономерностей, которые стоят в гармонической связи с общим строем природы и человеческим обществом. Поскольку человек и человеческое общество находятся в природе, постольку и внутренние силы, обусловливающие их развитие, и внешние силы, влияющие на них, должны образовывать тот комплекс внутренних и внешних воздействий, которому обязано как интеллектуальное, так и социально-историческое развитие человечества. Эти две отправные точки зрения — «социально-психологическая» и «социально-космическая» — не противоречат, а, наоборот, дополняют одна другую. В первом случае общество представляется как обращенное вовнутрь, к составляющим его индивидам, во втором - как обращенное вовне, к силам окружающего его мира. По мере того как в точной науке укреплялось сознание, что весь окружающий нас мир, начиная от движения небесных тел и кончая химическими реакциями на поверхности Земли, управляется физическими и математическими законами, в умы ученых невольно вкрадывалась мысль о том, не подчиняются ли тем же самым и все явления в органической природе вообще, а в частности в человеке и в человеческом обществе. Со времени Дюбуа-Реймона мы твердо знаем, что в живом организме, будь то растение, животное или человек, «не действуют никаки такие силы, которые не могли бы наблюдаться и вне организма», т. е. что биологические явления суть следствия действия физико-химических явлений. С некоторыми оговорками это положение Дюбуа-Реймона может быть принято и в настоящее время. Но еще до сих пор в области социальных явлений мы признаем действие каких угодно, но только не физико-химических сил. Эти силы наделяются различными именами — психология, экономика, политика и объясняют достаточно хорошо круг тех явлений, которые они охватывают. По-видимому, в этой области наука находится в той прелиминарной стадии своего развития, когда удовлетворяется общими схемами, не смея глубже вникнуть в анализ природы вещей. Действительно, мы себе и представить не можем, каким, например, образом можно было бы сложную систему психических или эконо¬мических взаимоотношений представить в виде математических уравнений и объяснить физико-химическими формулами. Но, однако, мы не сомневаемся в том, что и в сфере межживотных и межлюдских отношений господствуют те же физические законы, которые управляют и всей окружающей нас природой. Высказывая мысль о возможности охвата всех явлений «социальной науки» в железный закон формул, мы совсем не хотим этим «свести на нет» все своеобразие их, всю их специфичность как явлений социальных, а не просто физико-химических. Лишь постепенно мы приучаемся к той мысли, что человек и человеческое общество, рассматриваемые как нечто целое, находятся под непосредственным влиянием физических законов, действующих во внешнем мире. Мы вправе рассматривать в данном случае общество как нечто целое, ибо подобно тому как перед стихийными катастрофами — землетрясением, чумой или варварским нашествием стираются классовые различия и члены общества выступают просто как люди, так и по отношению к природе — матери всех стихий общество представляет собою единое целое. Лишь постепенно догмат о свободе воли заменяется сознанием своей подчиненности этим внешним влияниям, исходящим из мира неорганической и органической природы. Каждое новое завоевание науки приносит нам новые доказательства правоты детерминисти¬ческой точки зрения на всю нашу деятельность и всю окружающую нас действительность. И чем глубже становятся наши знания о пси¬хических явлениях, тем все с большей и большей неумолимостью срываются с человеческой психики те покровы, которые когда-то ограждали эту область от всей окружающей ее природы и ставили ее вне закона. (И мало-помалу психическая деятельность низводится в ряд обычных физико-химических явлений.) Лишь немногим из исследователей данного вопроса в прежнее время удалось возвыситься до синтетического понимания исторического процесса как планетарного, или, еще шире, космотеллурического, явления, каким по своему существу является всякий процесс на Земле, будь то процесс физико-химический, биологический, социальный или интеллектуальный. Всякое разграничение этих процес¬сов, обособление их в ограниченных районах пространства и времени может и имеет некоторый дидактический смысл при изучении отдельных областей человеческой жизни, но в общем и целом оно в наши дни звучит как анахронизм. Оно противоречит всем прин¬ципам современного естествознания, утверждающего, что все без исключения мировые процессы находятся в теснейшей физической зависимости один от другого, лишь зависимость эту не всегда удается легко обнаружить. В этом воззрении окружающий нас мир совершенно изменяет свои черты, которые мы склонны были считать изваянными из камня и неподвижными как он. Под благотворным влиянием этого воззре¬ния механизмы природы оживают в наших глазах, и мы начинаем улавливать и понимать все бесконечное разнообразие его движений. Мы видим, что в жизни природы все последовательно, все сопричинно связано между собою, что природа представляет собою сложную систему зависимых переменных, а не музей обособленных явлений, не перечень окаменелых фактов. «Одна из характеристических черт развития науки,— писал в свое время Н. Г. Чернышевский,— состоит именно в том, что открываются такие влияния предметов друг на друга, такие соотношения между ними, которые и не подозревались. По мере научного развития все приходит для нас в большее взаимодействие, из неподвижного переходит в движение; все как бы более и более оживает перед нашими глазами». Более того. Из совместного изучения самых различных явлений природы вытекает убеждение, которое в настоящее время имеет значение факта, что жизнь всей Земли, взятой в целом, с ее атмо-, гидро-, лито- и биосферою следует рассматривать как жизнь одного общего организма. То, что старое научное воззрение разделяло на области и районы, под напором точного знания все плотнее и плотнее соприкасается вместе, сливаясь в один организм, периферия которого лежит далеко за пределами физических границ планеты, уходя в глубину космической среды, откуда текут к Земле бесчисленные потоки животворящей Землю энергии. И в свете этого воззрения все яснее и яснее становится тот факт, что и социально-исторический процесс не является процессом замкнутым в самом себе, а протекает под воздействием всей сложной совокупности явлений окружающей его природы как неофического28, так и космического порядка. Это воззрение в современной науке приобретает все больше и больше оснований, поскольку сам человек, участник исторического процесса, представляет собой не сверх-природную организацию, стоящую над природой, а лишь неот¬делимую от окружающей его среды частицу, сознание которой обусловливается всею совокупностью влияний внешнего мира, а загадка сознания, по-видимому, лежит в неизвестной нам еще внутренней структуре материи. Став на такую точку зрения, приходится априорно допустить, что и любое звено исторического процесса также находится под воздействием сил окружающего нас мира, а следовательно, и отдельные события, отдельные моменты в развитии исторического процесса должны рассматриваться как результат взаимодействия экзогенных и эндогенных сил. Отсюда мы логически приходим к тому заключению, обоснованию которого посвящена наша теория, а именно: важнейшие исторические события, совершающиеся при участии больших человеческих масс, протекают одновременно с какими-то явлениями в окружающем мире и ход исторических событий во времени находится в той или иной связи с ходом этих явлений окружающей среды. Этот априорный вывод получает подтверждение в исследованиях, направленных к изучению данной проблемы. Возвращаясь к вышесказанному, можно предположить: не обусловливается ли хоть частично внутренняя закономерность в развитии исторических явлений, эта «сила вещей», эти «неисповедимые пути истории» закономерным влиянием физических причин, воздейству¬ющих на творцов исторического процесса — человеческие массы достаточно определенным образом, располагая эти массы в одни эпохи к проявлению одного характера, в другие эпохи к проявле¬нию другого характера не в отношении их идеологий, а в отношении их психомоторной возбудимости, независимо от надежд, чаяний и воли руководителей этих масс?! Научиться учитывать эти располагающие причины — значит приобрести то мощное орудие предвидения, которого тщетно искала мудрость государственных людей, начиная от предысторических времен. Перейдем теперь к следующему. Наши кривые, графически выражающие собою течение всемирно-исторического процесса, весьма отчетливо обнаруживают строгий параллелизм с ходом солнцедеятельности, а следовательно, и ту 11 -летнюю периодичность, которая присуща солнечному про¬цессу. Исходя из понятия «божественной закономерности», приложенной к исторической действительности, еще христианские писатели высказали мысли, очень приближающиеся к современным, о закономерной последовательности определенных периодов исторического развития. Их мы встречаем у Блаженного Августина (354— 430 до н. э.) и Фомы Аквината (1225-1274), где они составляют известную часть догматики и построены вполне априористично. Философы истории уже давно задались целью обнаружить периодичность в ходе исторической эволюции человечества и в распределении во времени основных исторических событий. Попытки отыскания и определения постоянных для всех культур и народов периодов не прекращаются, начиная со времени Боссюэ и Вико (1668—1744) и до сих пор: Лоренц (1832 —1904), Шпенглер и другие ученые и философы подробно исследовали этот вопрос и пришли к самым разнообразным заключениям. На эту же тему писали в свое время Платон, Ницше (1844-1900), Спенсер, Гюго (1854-888), Лампрехт, Стриндберг. В 1926 г. та же тема была затронута венским ученым Шнейдером в обстоятельной работе о периодичности жизни и культуры. Замечательно, что каждый из названных авторов отстаивал свою точку зрения, противоречившую всем другим. Если еще и можно согласиться с некоторыми выводами из изохронистического учения Шпенглера, то большинство попыток отыскивания более коротких периодов в историческом процессе (200-500-700 лет) строгой критики не выдерживает. Не выдерживают критики высказывания об обязательной повторяемости событий одного и того же типа через какой-либо определенный срок, как это мы встречаем у Иегера, или такого рода сопоставления, как ход исторического процесса и 500-летние колебания земного магнетизма, как это делает Миллер. Кроме того, можно сказать, что никакой периодичности в истории типа учения пифагорейцев и стоиков о вечном возрождении мира, типа учения Екклезиаста, царя Иудейского, или, наконец, типа учения Ницше «Das ewige Wiederkunft»*, или Виламовица-Мёллендорфа (Wilamowitz-Mollendorf), по-видимому, не существует. Остановленная мною периодичность в ходе всемирно-исторического процесса, как видим, ничего общего с принципами периодов вышеуказанных авторов не имеет. Наша периодичность возникает прежде всего как результат статистического учета основных массовых движений, как следствие влияния внешней природы на известные физиологические функции нервно-психического аппарата человека, как нам представляется это явление в дифференциальном его диагнозе. Чтобы лучше уяснить себе значение наших всемирно-исторических кривых для истории социологии и коллективной психологии, воспользуемся наглядным примером Бореля (Borel). «Пусть,— говорит он,— перед нами виртуоз, скрипка которого глубоко волнует слушателей. Ученый не занимается исследованием этих эмоций и не анализирует, какую часть их отнести за счет гения композитора и какую — за счет таланта исполнителя. Но если у него будет фонограф, точно воспринимающий оттенки звуков скрипки, то он будет уверен, что кривая, описанная острием на диске фонографа, есть достаточное и полное описание звуковых вибраций, дошедших до слушателя симфонии. Отныне эти сложные качества, которые слушатели приписывают композиции и исполнению, принадлежат уже кривой, ибо с ее помощью можно их воспроизвести. Этот пример, мне кажется,— продолжает Борель,— хорошо показывает одновременно и недостаточность и великую красоту научного описания. Каким исключительно бедным покажется такое описание в сравнении с разнообразием и богатством наших эмоций и переживаний! Как легко осмеять ученого, который полагает, что на диске фонографа воспроизведены и гений композитора, и  эмоции слушателей! Но с другой стороны, чем громадней кажется нам несоответствие между бесконечно разнообразными человеческими качествами и кажущимся однообразием собрания дисков, тем больше мы восхищаемся возможностью этого отображения». Если развить далее мысль Бореля, то можно было бы сказать, что тщательное изучение кривой, которую пишет на диске острие мембраны, могло бы привести исследователя, даже совершенно чуждого музыке, к установлению ряда важных фактов. Допустим, изучая эту кривую, он устанавливает периодичность тех или иных явлений в ходе кривой или находит тождественные или конгруэнтные места. Первый факт наводит его на мысль, что явления, изображенные кривою, имеют определенную ритмичность, второй факт говорит за то, что некоторые детали могут повторяться, и т. п. Всем известно, что социально-историческая жизнь народов бесконечно сложна и бесконечно разнообразна. Эта непреодолимая сложность в корне пресекает все попытки изобразить историю любого момента в жизни какого-либо народа так, как эта жизнь текла в действительности. Однако историки пишут историю, которая по существу представляет лишь некоторую сумму достаточно поверхностных или достаточно глубоких суждений историка о тех или иных тенденциях в поведении человеческих коллективов или отдельных личностей. Написанная история и отзыв слушателя об игре на скрипке — творчество одинаковой научной ценности: кто может уловить и передать в словах сложнейшие взаимодействия звуковых вибраций, действующих только эмоционально? Кто дерзнет утверждать, что в архивной пыли, откуда историк черпает исторические данные, затаилась подлинная сложность народной жизни или народного движения? Хорошо, если в этой пыли сохранились частично материалы о некоторых основных эпизодах исторического прошлого. Мы знаем, что вся великая тайна музыки заключена в той закономерной акустической системе, которая имеет такое могущественное влияние на нашу эмоциональность или физиологию нервной системы. И если музыканту нет необходимости знать все тонкости математического и физического анализа музыкальной пьесы и анализа ее физиологического влияния, то до сих пор было так, что и историку были безразличны многие моменты в жизни человеческих обществ, те моменты, раскрытие механики которых как раз выходит из области компетенции историка и вплотную соприкасается с областью естественных, биологических наук. Впрочем, иначе и быть не могло, ибо сами естественные науки лишь недавно приблизились к пониманию явлений этого рода. Как раз первым шагом на пути к этому анализу и являются наши кривые всемирно-исторического процесса. Выдержанность типа кривых и их конгруэнтность почти во всех периодах говорят за то, что существует общедействующий космический фактор, неизменно себя проявляющий на всем протяжении исторического процесса человечества. В этом отношении кривые, графически выражающие собою колебания всемирно-исторического процесса, уподобляются тем кривым, которые пишет острие фонографа при игре на музыкальном инструменте. Как те, так и другие при рассмотрении дают наглядное представление о тех колебательных движениях, которым подвержено явление, и воссоздают длительный процесс этого явле¬ния одновременно, что позволяет делать сравнения и сопоставления, изучая в один и тот же момент точки, отделенные большим промежутком времени. Вряд ли мы можем сейчас дать правильную оценку наших кривых с точки зрения исторических и социальных наук. Полагаю, что время для справедливой оценки еще не настало. Нам придется ограничиться лишь самыми основными замечаниями по данному поводу. Прежде всего рассмотрение наших кривых приводит не только к тому заключению, что мы имеем здесь явную периодичность в ходе всемирно-исторического процесса, причинно связанную с периодичностью в энергетической жизни Солнца, но и к другим заключениям, лежащим в области теории исторического процесса, именно к вопросу о свободе воли, о котором мы только что говорили вообще. Представляя собою графическое изображение главнейших моментов в течении всемирно-исторического процесса, наши кривые показывают, что над ним тяготеет неумолимая закономерность, принуждающая большие человеческие массы неукоснительно повиноваться ей во всех основных деталях своего поведения. Здесь невольно приходит на память одно прекрасное место из замечательного сочинения Дрэйпера «History of the intellectual development of Europe»*. «Человек, погруженный в водоворот людского города,— пишет американский историк и физик,— видит только действия людей, и, если бы он составлял себе понятия только на основании личного опыта, он должен был бы признать, что течение событий находится в полной зависимости от произвола человеческой воли. Но тот, кто подымается на значительную высоту, теряет из виду переходящие столкновения и перестает слышать споры. Он узнает, что значение индивидуальных действий уменьшается по мере расширения панорамы, расстилающейся у его ног. И если бы он мог усвоить истинно философскую общую точку зрения, освободиться от всяких земных влияний и стеснений и подняться достаточно высоко, чтобы охватить весь шар земной, то при самом остром зрении он не в силах был бы открыть самое легкое указание на человека, на его свободную волю или дела. При виде этого неудержимого стремления вперед, необыкновенной точности смен дня и ночи на Земле, правильно очерченных форм континентов и морей, уже не мрачных, а испускающих планетарный свет, человек чувствует желание спросить,  что сталось со всеми мучениями и тревогами, со всеми удовольствиями и страданиями жизни. По мере того как произвольное исчезает у него из виду и он остается с одним только непреодолимым, которое с каждою минутою становится все более и более очевидным для него, он начинает утрачивать доверие к собственному опыту и спрашивает себя: неужели вместилище такой бессмертной славы могло служить местом действия для человеческого произвола, неужели рядом с обширностью, энергией и неизменностью этого мирового движения вперед действуют где-то в скрытом виде слабость и бессмыслие человека?» Не представляют ли наши кривые, изображающие распределение во времени основных моментов всемирно-исторического процесса, именно ту ретроспективную панораму, которая открывается нашему взору при одновременном обозрении всей прошлой исторической жизни человечества в ее основных моментах, когда жизнь эта протекала особенно бурно и значительно? И вот когда мы получаем возможность обозревать в графическом представлении историю всю целиком, не только историю отдельных стран и народов, а всемирную историю всего человечества, как если бы мы поднялись высоко над земным шаром и следили за событиями, имеющими место одновременно во многих его точках, мы приходим к тому убеждению, что свободная воля нигде не проявляет себя и движение человеческого океана совершается согласно каким-то физическим законам природы. Более того, если бы мы могли, как о том говорит Дрэйпер, возвыситься до истинно философской точки зрения и приобрести возможность абсолютно объективного наблюдения, тогда, может быть, массовая деятельность людей нам представилась бы такой, как представляются прыгающие бузинные шарики в простейшем опыте, доказывающем электрическое влияние, или перемещающиеся железные опилки, повинующиеся каждому движению магнита. Известные свойства, заложенные в бузинных шариках или в опилках, могут проявиться только тогда, когда они получат определенный импульс от кондуктора электростатической машины или магнита. И тогда бы мы увидели, что импульсы, от которых зависит в общей своей сумме массовое поведение людей, исходят от Солнца, от великих энергетических биений его пульса. Чем внимательней бы мы следили за ходом этих двух процессов в солнечном и в человеческом мире, тем все с большею и большею убедительностью у нас проявлялась бы уверенность в том, что над всемирно-историческим процессом, поскольку он выражается в форме движений больших человеческих коллективов, тяготеет принуждение физического закона в его наиболее строгом значении. Эта уверенность сохраняла бы для нас свою силу до тех пор, пока мы не сошли бы с позиции объективного наблюдателя и, пользуясь рецептом Спинозы, отбросив все традиции, тенденции, партийные догматы, ортодоксии, изучали бы эти движения, «как если бы дело шло о линиях, плоскостях и телах». Но достаточно было бы нам «погрузиться в водоворот людного города», как все великолепие причинно-закономерного порядка расстилавшейся перед нами панорамы сменилось бы невероятной сложностью окружающей нас жизни, привычными воззрениями на силы, действующие в ней и управляющие ею. Невольно стали бы мы выделять человека из ряда обычных явлений природы и все дальше уходить от научно-философского воззрения на исторический процесс как на планетарное или космо-теллурическое явление. Но останемся на завоеванной нами позиции и будем рассматри¬вать наши кривые всемирно-исторического процесса как графическое выражение одного из величайших проявлений нашей Земли — социальной жизни человечества как феномена планетарного. Срав¬нивая эти кривые с кривыми солнцедеятельности и видя их замечательную совпадаемость, мы должны прийти к детерминистической точке зрения на исторический процесс. Оставаясь на этой позиции, мы все же должны будем дополнить наши рассуждения следующими необходимыми замечаниями. На деятельность Солнца отнюдь нельзя смотреть как на cousa cousans * массовых движений. Такой взгляд был бы ошибочным в корне. В социальной среде действует такое огромное число факто¬ров, которое не поддается исчерпывающему учету. Вообще как в мире физико-химических явлений, так и в социальной среде действует, множественность причин, в результате взаимодействия которых возникает само явление (Джевонс, Пуанкаре, Ферворн). Тем более замечательными представляются нам кривые, столь хорошо согласующиеся с ходом солнечного процесса. Это обстоятельство находит себе объяснение лишь в том, что для нашего учета мы брали явления, протекающие не на каком-либо ограниченном участке Земли, а по всей поверхности планеты. Помимо того вывода, который мы сделали из наших кривых, можно было бы обратить внимание и на то, что каждый цикл всемирно-исторического процесса представляет собою некоторую измерительную единицу в ходе времени всемирно-исторического про¬цесса, является как бы мерою времени в социальной жизни челове¬чества. Как мы знаем, в течение каждого цикла сменяются четыре солнечные эпохи, создающие в больших человеческих массах определенные нервно-психические конъюнктуры и предрасполагающие человеческие массы к более или менее закономерной для каждой шохи форме поступков и проявлений. Таким образом, каждый цикл всемирно-исторического процесса, с одной стороны, является количественной квантитативною или метрологическою единицею, с другой стороны, он является и своего рода  психологическою мерою, прилагаемою к измерению нервно-психического тонуса — поведения больших человеческих масс. Ибо цикличность получается из статистических данных, а единственно возможной интерпретацией ее представляется циклическая изменчивость нервно-психической возбудимости в больших человеческих массах. В то же время наша квантитативная и психологическая единица— цикл является и всемирно-историческою и социальною мерою поведения больших человеческих масс, т. е. историометрологическою или социометрологическою единицею. Таким образом, мы видим, что Солнце на пути следования всемирно-исторического процесса расставляет вехи и дает нам исходные единицы для ретроспективного измерения всемирно-исторического процесса, для ориентировки в текущем времени и для социально-экономического прогноза, поскольку данный прогноз обусловлен закономерным чередованием циклов. По солнечным циклам стремится течь историческая, массовая жизнь человечества. Вот несколько примеров, показывающих кратность дат исторических событий, распределенных во времени по максимумам солнцедеятельности: 1830-1848 (макс. —Июльская революция во франции; макс.) Февральская революция и общеевропейский кризис; 1848-1860 (макс. —восстание Гарибальди; макс.) 1905-1917 (макс. —1-я и 2-я революции в России. макс.) Таким образом, по эпохам максимумов, от максимума до максимума, а иногда и через несколько максимумов, колеблется историческая жизнь народов, следуя директивам космического факто¬ра. Эти колебания можно обнаружить на протяжении всей истории человечества. В свете этих мыслей исторический процесс представляется нам рекою, текущею не в зыбких, не в призрачных берегах, а по строго определенному руслу и имеющею достаточно постоянный и надежный фарватер. Так мало-помалу представление о физической закономерности начинает проникать в хаос истории, измерять ее единицами отсчета исторического времени, имеющими равновеликое значение, и объяснять явления, совершавшиеся в очень отдаленные эпохи. История превращается в науку о живом, о близком. События, покрытые многовековою пылью, оживают снова и начинают жить интенсивно и значительно. Для нас делаются понятными каждое историческое лицо, каждое историческое явление. Все они действовали, все они происходили под непосредственным влиянием тех же периодических возмущений или успокоений в природе Земли, которые происходят ныне и будут происходить, по всему вероятию, в далеком грядущем человечества. Теперь истории отводится место не рядом с природою, а в ней самой, как об этом говорил еще Карл Риттер. Благодаря закономерности, которой подчинено течение событий во времени, всякое явление в жизни отдельных сообществ или в международной жизни всего человечества получает известное объяснение, возвышающее историю до степени точных дисциплин, наделенных законами. Наука есть знание об измеримом. Сделать историю наукой, а не «условной сказкой», как об истории отзывался Фонтенель (1657—1757), освободить ее от метафизики, от произвола субъективизма, от всего несоизмеримого, дать ей, а равно и сестре ее — социологии измерительные единицы—вот прямая задача ближайшего будущего29. Наконец, остановим наше внимание еще на другом вопросе. Разнообразные явления и события всемирной истории челове¬чества в свете излагаемой здесь теории приобретают новый смысл и новое значение. Чрезвычайно важным и в чисто научном и в прак¬тическом отношении является установление того факта, что массовые общественные явления наступают не произвольно, не когда угодно, не безразлично по отношению ко времени, а подчиняются физическим законам в связи с физическими явлениями окружающего нас мира и возникают по преимуществу тогда, когда этому благоприятствует вся сложная совокупность взаимодействия политико-экономических и других факторов в мире человеческом и физических факторов в мире неорганической природы. Мне хотелось бы особенно подчеркнуть то положение, что массовые движения возникают не произвольно по отношению ко времени — эпохам солнцедеятельности, а имеют наибольшее число шансов вспыхнуть именно тогда, когда деятельность Солнца либо находится на известном уровне, либо претерпевает резкие колебания. До настоящего момента как по отношению к возникновению массовых движений, так и по отношению к их развитию течение времени в расчет не принималось. Эти явления считались совершенно вне всякой зависимости от течения времени. Однако в силу того обстоятельства, что солнечные периоды более или менее правильно распределены во времени, приходится признать, что и исторические явления имеют наибольшее количество шансов возникнуть именно в определенные промежутки времени, в то время как в другие промежутки вероятность их возникновения понижается до своего минимума. Это простое обобщение, однако, может иметь огромное значение в деле прогноза социальной конъюнктуры, в деле установления определенных социальных вех во времени. На пути к этому даже при первых опытах анализа, слабых и недостаточных, нам становятся ясными изменения и градации настроения народных масс и связанные с ними военные или политические события. Мы видим, что все они являются не случайными, а, наоборот, подчинены законам, принуждающим массы человечества при наличии располагающих причин к строго определенным поступкам. Стихийные изменения процессов на Солнце при помощи физических посредников так или иначе влекут известное изменение материальных процессов в органах высшей нервной деятельности, и эти последние нарушают линию поведения всего человечества, ту линию, которую мы называем историческим процессом. Поэтому возникает вопрос: уж не в кабале ли мы у Солнца, не в рабстве ли у его электрических сил? Если хотите — да, но кабала наша относи¬тельна, и мы сами можем управлять цепями, одетыми на наши запястья, и работами, предназначенными нам к исполнению. Солнце не принуждает нас делать то-то и то-то, но оно заставляет нас делать что-нибудь. Но человечество идет по линии наименьшего сопротивления и периодически погружает себя в океаны собственной крови. Может быть, нелишне добавить для большей рельефности мысли следующее: «А почему бы не попытаться нам наполнить импульс, идущий из космических глубин, нужным нам, вполне нами продуманным содержанием? Какие заманчивые перспективы открылись бы нам! Будь это возможно, мы могли бы мечтать о создании сознательной истории». И действительно, как мы видели, ранее, максимум солнцедеятельности способствует возбуждению и объединению масс во имя выполнения какой-либо всеобщей потребности, выдвинутой экономическими причинами. В этот период появляются вожди, полководцы, руководители и начинают массовые деяния: войны, восстания и т. д. Однако все эти движения не являются чем-либо необходимым: все зависит от предшествовавших им событий. Так, например, если до эпохи максимальной возбудимости уже велась война, то общее возбуждение может вылиться в форме стремления к миру — миру во что бы то ни стало. Заключение мира в III эпохе цикла не есть исключение из данной теории; наоборот, в этом случае оно явилось в итоге того же проявления масс, всеобщего требования масс. История знает отличные примеры массовых возбуждений в период максимума, не имеющих ничего общего с кровавыми событиями, а именно: религиозные движения, паломничества, расцвет парламентаризма, локализация общественного внимания на судебных процессах, реформах, сооружениях и т. д. Это дает повод лелеять прекрасную надежду на то, что грядущая культура отыщет пути использования массового подъема при посредстве предварительной пропаганды какого-либо общественно важного и интересного дела и выполнения его в эпоху максимальной возбудимости. Тогда коллективное театральное искусство, коллективное художественное творчество с участием масс народа, научные экспедиции, спортивные состязания, организации грандиозных сооружений, городов, каналов и пр. должны будут сменить кровавые бойни человечества. Гёте сказал: Von dem Gesetz das alle Wesen bindet, Befreit der Mensch, sich, der sich uberwindet*. Говоря об утилизации повышенной солнцедеятельности в вышеуказанных целях, нелишним будет вспомнить следующее замечание Тарда: «Мысль, что цивилизация парализует влияние физических факторов, верна лишь отчасти. В известном отношении можно утверждать как раз противоположное. Наступает период, когда цивилизация, достигнув апогея, находит для себя выгодным не извращать, насколько это возможно, природы вещей и руководствоваться указа¬ниями температуры, времени года и дня вместо того, чтобы игнорировать их». В качестве примера Тард берет развитие промышленности и земледелия: «Хотя промышленность в меньшей степени, чем земледелие, зависит от дождя и хорошей погоды, от географических и геологических условий, но тем не менее ни то ни другое, совершенствуясь, вовсе не стремится освободиться от этих внешних условий. Напротив, чем больше прогрессирует земледелие, тем больше приспособляет оно свои приемы, планы и действия к состоянию погоды и составу почвы; чем более развивается агроискусство, тем лучше приспособляется оно к почвенным, метеорологическим и другим условиям; чем выше поднимается архитектура, тем больше считается она с климатом, северным или южным расположением постройки и т. д.». Легко заключить, какую важную роль играет пропаганда или наличие в массах какой-либо идеи. В очерке II эпохи цикла мы указали, что в большинстве случаев именно в этом периоде зарожда¬ются те или иные идеологические направления в массах, которые обусловливают собою течение всего цикла, выявляясь в виде народных движений в период максимальной возбудимости. Жизнь идей в массах в течение II периода цикла — вот что должно интересовать каждого государственного деятеля. Действительно, если будет дана и привита идея, охотно воспринимаемая массами как выражение их желаний данного момента, дело правительства будет выиграно, ибо массы будут с ним. Гармоническое равновесие народа и правительства будет соблюдено. Но если среди государственных мужей, дающих тон и направление всем аппаратам страны, будет разногласие, если они не сумеют психологически искусно подойти к массам и внести в их среду идеи, знаменующие собою их чаяния и потребности, наконец, если будет плохо функционировать тот или иной механизм, объединяющий массы, правительству никогда не удастся добиться точного осуществления своих целей. Взаимоотношения правительства и народа под¬вержены колебаниям в зависимости от периода пятнообразовательной деятельности. Став на такую точку зрения, можно понять подлинное значение официальной прессы и политической литерату¬ры вообще. В моменты гелиотараксии, столь частые в эпоху максимума, когда чувствительность к восприятию идей достигает высшей степени, бывает иногда достаточно малейшего колебания политической конъюнктуры, чтобы подорвать старый и породить новый объект общественного сосредоточения и тем самым видоизменить настроение масс и привести их к другим решениям, к другим политическим итогам. Таким образом, значение данной теории должно рассматриваться с точки зрения государствоведения. Она указывает государственной власти методы действия, согласные с психическим состоянием масс, находящимся в зависимости от колебаний энергии Солнца. Величайшие ошибки и неудачи правителей, полководцев, вождей народа часто могли быть вызваны тем, что они, не сообразуясь с состоянием психического предрасположения масс, либо требовали от них выполнения невозможного, не соответственного с состоянием их психики, либо ошибочно рассчитывали на их поддержку в то время, когда массы были лишены связующего их единства, внешние факторы еще не начинали оказывать на них свое влияние или последнее уже оканчивалось. Из этого допущения, имеющего веские основания, нетрудно сделать вывод о тех горизонтах, кото¬рые открываются для вождей народа, дипломатии, стратегии и пр. Время до историометрологического понимания общественных явлений может быть по справедливости сравнимо с теми отдельными эпохами, когда мореплаватель не знал еще компаса и не научился различать направления по звездам. Его хрупкий корабль произвольно влекла водная стихия, и он не знал, куда надлежит повернуть руль, чтобы не блуждать по волнам, подвергая себя ежеминутной опасности. Разграничение всей истории на циклы — единицы отсчета исторического времени — имеет целью, как мы уже видели выше, сравнительное изучение четырех основных частей каждого цикла и вывод законов поведения больших человеческих масс. Конечно, для этого отнюдь не достаточно хотя бы самого детального анализа всеобщей истории. Необходимы еще непосредственное наблюдение и изучение поведения масс во всех государствах Земли с точки зрения основ, бегло изложенных здесь. Тогда, когда законы эти будут установлены и тщательно прове¬рены, человечество приобретет новое знание — предвидение ближайшего будущего. Это знание пока свойственно лишь одним точным наукам, предустанавливающим весь ход того или иного явле¬ния. Легко заключить о тех величайших последствиях, которые вытекают из осуществления изложенного: tantum possumus quantum seimus*. Это дает возможность управлять событиями, а не слепо подчиняться им. «Неведение — источник всех наших зол»,— замеча¬ет Мальбранш (Malebranche). Тогда мы будем «знать, чтобы предвидеть, предвидеть, чтобы действовать», по формуле Конта. Таким образом, откроется возможность прогноза ближайшего будущего как по отношению ко времени, так и по отношению к качеству и интенсивности военных или политических событий, чего до сего времени не давало ни знание истории, ни мудрость государственных мужей. Теперь в наших руках имеется простая, но действенная схема: бушует природа Солнца и Земли — волнуются и люди; успокоилась природа Солнца и Земли — успокоились и люди. Поэтому политические деятели или полководцы не должны питать надежд на возможность того или иного события. Они должны знать, что действительность явится с тою непреложною необходимостью, которою характеризуются явления в физическом мире в полной независимости от личных надежд или государственных планов. Мы не будем здесь останавливаться на том несомненном выводе, что знание событий будущего времени повлекло бы соответственное вмешательство в течение событий настоящего, отразилось бы на мотивах нашего поведения. Это один из наиболее интересных и наиболее важных пунктов теории, который открывает перед общественным деятелем совершенно новые перспективы. Так, например, пользуясь этими характеристиками четырех эпох цикла, нетрудно видеть, к какого рода поступкам и действиям более всего склонны человеческие массы в течение каждой эпохи цикла. Допустим, что задачею какой-нибудь политической партии является возбуждение брожения или восстания в какой-либо стране, для каковой цели налицо имеются агитаторы, литература, денежные средства и т. д. Партия дает этому механизму пропаганды движение и ждет результатов, и часто ждет тщетно. Затраченные средства и человеческая энергия не дали ожидаемого результата, как случается сплошь да рядом. Конечно, этому отсутствию желаемого результата всегда можно дать сколько угодно объяснений, из которых многие покажутся достаточно верными. Но если бы спросили у человека, который умел бы руковод¬ствоваться основными выводами из нашей теории, о том, когда следовало бы пустить в ход механизм пропаганды, то, несомненно, он мог бы дать достаточно точный совет. Так, взвесив экономическое и общественное положение страны, можно указать с большою точ¬ностью, когда следовало бы начинать агитацию и когда следовало бы доводить ее до крайней степени напряжения в ожидании наибольшего эффекта влияния. Так, он мог бы указать, что в трехлет¬нюю эпоху минимума имеется самое ничтожное количество шансов на благоприятный исход пропаганды. Он мог бы сказать, что в трехлетний период падения максимума ждать положительных результатов от пропаганды тоже очень трудно, ибо максимум уже прошел и неравно-психическое предрасположение масс к восприятию идей и к социальной динамике идет на убыль. Таким образом, шесть лет из полного цикла было бы выкинуто как время, наименее благоприятствующее развитию массовых дви¬жений, благодаря наименьшей чувствительности масс в это время к влиянию социальных раздражителей. Следовательно, перед партией мог бы возникнуть вопрос о том, насколько она богата средствами и людьми, чтобы жертвовать ими при условии наименьшего числа шансов на успех. С другой стороны, начинать пропаганду тех или иных идей в самую эпоху максимума было бы слишком поздно, так как идеи распространяются и углубляются в массах не так скоро, требуя для своей прививки некоторого времени. Если начать пропагандистскую деятельность в период максимума, то решительный момент, когда можно надеяться вплотную подойти к восстанию, упадет опять-таки на эпоху падения максимума, что также должно считаться неблагоприятным, ибо наибольшая активность масс и наибольшая интенсивность массовых движений в смысле общего подъ¬ема, упорства восставших и территориального охвата имеют место в эпоху максимума. Отсюда следует заключить, что наиболее благоприятным периодом для начала пропаганды является эпоха назревания максимума, начинающаяся через 1-2 года после года минимума солнцедеятельности и длящаяся от 2 до 3 лет. Во всяком случае можно сказать, что эта эпоха и следующая за нею эпоха максимума являются в наибольшей степени располагающими к восприятию массами агитации и к поднятию восстания. Однако этот совет не представляет собою постоянного рецепта, годного к употреблению при всяких обстоятельствах. Человек, тонко знающий политическую конъюнктуру данного момента в данной стране и руководствующийся основными положениями теории, дол¬жен был соответственно варьировать и свои плановые указания. Такого рода предвидение наиболее возможных политических конъюнктур и политическое планирование ближайших 10—15 лет я мог бы назвать подлинно изощренным политическим искусством прогноза и ориентации, опирающимся на достаточно твердую научную базу. Быть может, в настоящий момент было бы еще преждевременно требовать совершенства в приемах и методике этого искусства. Поскольку верный прогноз во всякой науке знаменует высшее торжество знания, постольку, учитывая всю молодость нарождающегося знания, следует сказать, что мы еще далеки от этого высшего торжества. Даже более того: благодаря тому, что в нашем прогнозе объектом является чрезвычайная сложность явлений, первоначально надлежит относиться к нему с крайней осторожностью и всею необходимой тщательностью анализа. В этом сложном анализе надлежащее место приходится отводить не только всей многообразной совокупности социально-экономических конъюнктур настоящего момента, но привлекать к анализу и сложные цепи предшествовавших и прошедших событий. Рассматривая проблему прогноза в области социально-экономических явлений, легко заключить о том огромном значении, которое имеют в деле предсказания будущих социально-экономических конъюнктур влияющие на социально-экономическую жизнь биологические факторы и факторы внешней природы, несовершенное знание которых значительно тормозит разрешение проблемы прогноза в области социально-экономических явлений. В то же время мы лишь приближаемся к разрешению вопроса о влиянии биологи¬ческих и космических факторов на социально-экономическую жизнь, но далеко еще не достигли этого разрешения, а потому и проблема прогноза представляется нам значительно усложненной. Важнейшие вопросы, связанные с проблемою прогноза, рассмотрены в прекрасной статье Кондратьева, где высказано много интересных и поучительных идей. Не останавливаясь на них подробно, скажем лишь, что в связи с излагаемой здесь теорией многие темные стороны в области предвидения социально-экономических явлений начинают мало-помалу проясняться. Но если в текущий момент мы и затруднялись выступить с подробным изложением теории прогноза с нашей точки зрения и в ее наиболее развитой форме, то во всяком случае у нас были бы основания для того, чтобы предвидеть наиболее возможные тенденции и средние типичные события. Не одна только область военных или политических наук выиграет от изучения поведения масс по периодам солнцедеятельности. Становление законов, управляющих каждым периодом, повлечет за собою пересмотр многих сторон человеческой жизни и установление твердых рамок для многообразной коллективной и индивидуальной деятельности. Тогда явится возможность в целях большей продук¬тивности работ установить нормы и формы деятельности для каждого индивида в области его специальной профессии. Такое разграничение человеческой жизни по часам солнцедеятельности, может быть, даст человеку способ использования максимума своей энергии со сведением к минимуму всех вредностей, связанных с интенсификацией труда, подчас принимающих нездоровые формы. Тогда же должны будут в корне видоизмениться методы воспитания, образования и профессионального труда. Мало того, мы убеждены в том, что дальнейшее изучение влияния космических и связанных с ними геофизических факторов на поведение людей должно будет открыть самые обширные горизонты для дальнейших исследований. Быть может, вечные и повсе¬дневные эпизоды в жизни отдельных человеческих групп, семей, родов, обществ, не говоря о народах, нациях, государствах, стоят в прямой связи с тем или иным воздействием этих факторов. Раздоры и согласия в семьях, ассоциациях, товариществах; бурное или мирное течение парламентских заседаний, на которых обсуждаются государственные вопросы первостепенной важности, приводящие страну к тем или иным решениям; разгар битв или перемирие на фронтах войн или революций—все они в среднем зависят от данного состояния центрального тела нашей системы, от изменений, вносимых им в физическую среду Земли. Колебания в личной жизни индивидов в той или иной степени подчинены ходу периодической деятельности Солнца или даже вызываются ею. Это особенно ясно и отчетливо сказывается в жизни великих государственных деятелей, государей, полководцев, реформаторов и т. д. Стоит взять биографию любого из них, чтобы убедиться в постоянном соотношении между жизнью данного лица и изменениями в ходе синхроничной кривой относительных чисел пятен. Это факт, достойный изумления, внимания и изучения. Отсюда легко понять, какое величайшее значение для многих общественных наук должно иметь всестороннее исследование затронутого здесь вопроса; его решение может повлечь ломку самых различных укоренившихся в среде человечества сторон обществен¬ной жизни и немедленно должно будет отразиться на юриспруден¬ции, дипломатии, труде, художественном и научном творчестве, не говоря, конечно, о военных или политических отраслях знания. Таким образом, перед нами встает огромная задача практического действия, направленная в сторону рационального использования возможной и наиболее соответственной данному моменту энер¬гетической продукции человечества: индивидуальной или коллективной его творческой силы. В конечном итоге эта задача имеет целью постепенное овладевание психическими силами человечества и один из первых шагов в направлении того изменения мира, о котором так определенно сказал К. Маркс в одиннадцатом тезисе о Людвиге Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»*. Овладеть стихийными силами социальных явлений, направить их в наиболее рациональное для всего человечества русло и дать наиболее стойкую организацию психическим силам, улучшая этим самым социально-экономические условия жизни,— вот те возможности, зачатки которых таятся в изучаемой проблеме. С первого взгляда может показаться, что развиваемые здесь мысли не более как утопия. Но если мы примем, что солнечный период оказывает воздействие на массовое поведение человечества, что, несомненно, вытекает из всех наших исследований, то и эти идеи должны рассматриваться как углубление и расширение основных выводов, добытых в процессе исследований. Наша эпоха ставит в области социально-экономической жизни одну проблему грандиознее другой, в своих основах сводящиеся к планомерному овладению всеми источниками мировой энергии: и стихийными силами социальной жизни человечества, и мощью неорганизованной природы. В борьбе за разрешение этих задач в качестве передового борца выступают человеческие массы (человеческая психика), нуждающиеся в сознательном регулирующем руководстве и тесно связанной с ним организующей плановой перспективе. Поскольку мы можем надеяться в будущем приобрести возможность социального прогноза, постольку откроются пути к социально-историческому экспериментированию. Тогда социальный эксперимент станет одним из наиболее мощных орудий в управлении большими человеческими массами в области регулирования их поведения в це¬лях извлечения из этого поведения наибольшей социальной продукции при наименьшей затрате психических и физических сил. Развивая эту мысль, я считаю нужным оговориться: я отнюдь не претендую на безусловную достоверность и тем менее категоричность всех этих соображений. Они не более как высказывания, созданные не для удовольствия иронизирующей критики, а должен¬ствующие показать, что объективное изучение связи между одними и другими явлениями природы, которые до сих пор считались независимыми друг от друга, может пролить свет на самые разнообразные случаи личной и социальной жизни человека. Поэтому если с некоторыми положениями, бегло высказанными в этой работе, можно не согласиться, то это только показывает, что всякой истине предшествует время исканий, опытов, несогласий, спора. Будем же сомневаться, но искать, сомневаться, но не отрицать. Голое отрицание всегда бесплодно. Сомневаться в чем-либо лучше, чем отвергать, ибо сомнения ведут к открытиям. К ним же косвенным образом направляют нас и самые неудачные предполо¬жения, побуждая наш ум к исследованию. Мы не переоцениваем результатов наших работ и смотрим на свой труд как на первый скромный почин. Мы сочли бы себя удовлетворенными, если этот почин вызовет более глубокие и совершенные исследования. Наука медленными шагами движется вперед, вскрывая закономерности во всех проявлениях органического и неорганического мира. Еще не настало время подчинить точным законам и объять одною общею универсальною теорией социальную эволюцию человечества, как это сделано для тел Солнечной системы, но надо верить, что это время придет, как оно приближается уже для установления закономерности звездных движений, ранее считавшихся ничем не связанными между собою и произвольно совершающимися в бесконечности мирового пространства. И подобно тому как целый ряд астрономов во многих уголках Земли прилежно накапливает материалы о звездах в виде лучевых скоростей, собственных движений и расстояний звезд, так и ближайшею задачею, предстоящею ученым, является изучение влияния колебаний в окружающей среде на поведение человека. Для этих целей должны быть организованы специальные научные институты по точнейшему учету всех общественных колебаний и движений в их началах, развитии и в их видоизменениях. Стачки на фабриках и заводах, забастовки, митинги, крестьянские волнения, проявления массового воодушевления, манифестации, эпизоды с участием толпы и прочее, не говоря, конечно, о более крупных событиях, должны подлежать точному учету, диагнозу и классификации. Методика этой работы уже выработана нами. Из собранных данных будут строиться графики колебаний отдельных видов массовой человеческой деятельности в каждой стране, а затем и на всей Земле. Наконец, будут производиться сопоставления ежедневных данных различного рода массовой деятельности с ежедневными данными астрономии и метеорологии. Эти сопоставления должны будут вскрыть ту зависи¬мость, которая существует между этими двумя феноменами, и таким путем дать доступ в область изучения законов, управляющих деяниями людей под влиянием космических и геофизических факторов. В организации таких институтов мы видим залог будущего благополучия человечества. Мы должны помнить, что влияние космических факторов отражается более или менее равномерно на всех двух миллиардах человеческих индивидов, ныне населяющих Землю, sol lucit omnibus *, и было бы преступно не изучать их влияние, как бы тонко и неуловимо с первого взгляда оно ни было. Может быть, понадобится много лет упорного труда, прежде чем будут осуществлены ныне проектируемые замыслы. В этом направлении предстоит огромная работа, которая, однако, впоследствии вознаградит человека за все понесенные труды: он ближе станет к познанию пока скрытых от нас законов природы, он раскроет ее внутренний механизм, поймет связи между рычагами, валами и колесами этого механизма, он приблизится к рычагу, который регулирует явления природы, идущие «неисповедимыми путями», он приблизится к возможности управлять великими событиями! В изложении настоящего вопроса мы пришли к крайним границам современного знания. Мы имели целью выяснить, существует ли причинная зависимость между поведением человека и колебаниями окружающей его физико-химической среды и хоть отчасти осветить вопрос о стихийных движениях больших человеческих масс, творящих историю. Изучая статистически основные моменты всемирно-историче¬ского процесса и затем детализируя наш анализ, мы пришли к выводу о могущественном влиянии солнечных процессов на поведение человеческих масс, обусловленное, по-видимому, энергетическим механизмом. Этот вывод в свою очередь позволил нам включить всемирно-исторический процесс в ряд явлений природы и рассматривать его как явление космическое. Одновременно мы не должны были закрывать глаза и на тот факт, что сама периодическая деятельность Солнца не является процессом вполне самостоятельным, а находится, как это утвержда¬ют многие астрономы, в определенной зависимости от размещения планет Солнечной системы в пространстве, от их констелляций по отношению к друг другу и Солнцу. Еще Фэй по этому поводу писал: «Если мы примем Солнце за тончайший инструмент, который своими собственными изменениями учитывает все влияния планет, то можно ли отрицать, что эти самые изменения не дойдут до нас и не вызовут ряд физических явлений на Земле? Таким образом, мы будем все же находиться под влиянием планет, которые могут быть во много раз более удалены от нас, чем само Солнце». В настоящее время тот же вопрос часто дебатируется в научной прессе. Таким образом, углубляясь далее в изыскание причин, мы должны были бы вывести то умозаключение, что если деятельность Солнца находится в известной зависимости от планет, то и земные явления, зависящие от этой деятельности, состоят под планетарным контролем. Не пришли ли мы, идя нашим путем — прямым и логическим, к утверждению или, вернее, восстановлению некоторых принципиальных заключений астрологии? На этот вопрос мы без всяких колебаний и сомнений отвечаем утвердительно, так же, как отвечаем утвердительно на вопрос: восстановлены ли в современной жизни принципиальные положения древней алхимии? В то же время для каждого ясно, что между развиваемой нами теорией и астрологией существует такая же огромная пропасть, как между электронной химией и наукой о философском камне. В то время как принципы алхимии и астрологии остались незыблемыми, оформление их в современной науке далеко оставило за собой лабораторную практику средневековых магов и геометрические схемы древних звездочетов. В свете современного научного мировоззрения судьбы человечества находятся в зависимости от судеб Вселенной. И это не только поэтическая идея, но научная истина, полученная в результате ряда завоеваний современной точной науки. В той или иной степени всякое небесное тело оказывает известное влияние на Землю и тем самым воздействует на ряд явлений, имеющих место на поверхности Земли. Мы можем вычислить силу влияния того или иного небесного тела. Так, известно, что высота прилива, вызываемого Луною на Земле, равна в среднем нескольким футам. Будь Луна в десять раз тяжелее, то и приливная высота возросла бы в десять раз. Если бы расстояние от Земли до Луны уменьшилось вдвое, высота эта возросла бы в восемь раз. Совершенно ничтожное гравитационное влияние оказывают на Землю и на другие планеты Солнечной системы ближайшие звезды. Условившись измерять массы в долях массы того тела, на котором возникают приливы, и приняв в качестве единицы длины радиус того же тела, получим приливную дробь, которая будет равна массе приливообразующего тела, деленной на куб расстояния, т. е. Отсюда легко найти, что самая ближайшая к нам звезда - Praxima Центавра вызывает на Солнце прилив, равный 10-15 см, т. е. 1/50 радиуса электрона. Следовательно, гравитационное взаимодействие между Солнцем и ближайшими к нему звездами ничтожно. Но мы знаем, что помимо сил тяготения существуют еще и дру¬гие силы, связующие тела Вселенной, и, по-видимому, эти последние по своему влиянию в бесчисленное число раз превосходят силы гравитации. Эти силы — лучистая энергия. В 1903 г. английские физики открыли один замечательный факт, который положил начало целому ряду плодотворных исследований. Изучая проводимость воздуха в герметически закрытых сосудах, они заметили, что проводимость эта вызывается не только индукциями зарядов, которые оседают на стенках сосуда из заключенного в нем воздуха, но что существуют еще другие источ¬ники, обусловливающие проводимость воздуха в герметически за¬крытых сосудах,— источники, находящиеся вовне. Это замечательное явление всего лучше наблюдать в сосуде, обкладывая его свинцовыми пластинами всевозрастающей толщины. Тогда легко заметить, что проводимость воздуха падает до определенного значения, которое не может быть уменьшено даже более толстой свинцовой броней. На основании этих опытов еще в то время было сделано предположение, что данное явление обусловливается электромагнитными колебаниями, обладающими сильной проникающей способностью; явление это было названо пенетрантной, или проникающей, радиацией. Для выяснения вопроса о том, как распределяется проникающая радиация в слоях атмосферы, Гоккелем, Гессом и Кольхерстером были совершены поднятия на воздушных шарах. Они обнаружили замечательное явление, а именно: по мере поднятия проникающая радиация медленно падает с высотою, но затем, начиная с высоты 1—2 километров, непрерывно растет, достигая на высотах несравненно большего значения, чем близ поверхности Земли. Тогда было сделано предположение о том, что проникающая радиация в земной атмосфере составляется из радиации, идущих из двух источников: от земной поверхности и из верхних слоев атмосферы. Вопрос о силе проникающей радиации привлек внимание известного американского физика Милликэна, который в 1925 г. совместно с Кемероном произвел ряд измерений на озерах, лежащих высоко над уровнем моря: на озере Муир на высоте 3900 метров и на озере Арраухэд на высоте 1600 метров. Здесь они погружали в воду электрометры и нашли, что проникающая радиация остается в силе даже на глубине нескольких метров под водою. Расчеты, произведенные Милликзном, позволили установить очень интересный факт: верхняя проникающая радиация обладает огромной проникающей способностью. Длина волны лучей этой радиации заключается в пределах 0,00038—0,00067 Å (ангстрема), в то время как длина волны самых жестких Х-лучей, излучаемых радием С, колеблется в пределах 0,0070—0,0305 Å. Мы знаем, что длина электромагнитной волны зависит от тех внутренних процессов, которые происходят в атоме: только страшные бури внутри атома могли вызвать такую мощную проникающую способность этой радиации. Милликэн предположил, что жесткость лучей проникающей радиации должна хорошо согласоваться с той радиацией, которая появляется при сложных внутриатомных процессах, какими являются превращения водорода и гелия в более тяжелые элементы. Такого рода процессы могут происходить во многих местах Вселенной, при бурных преобразованиях вещества в звездах и туманностях. Действительно, еще в 1912 г. Нернст (Nernst) указывал, что образование звезд должно сопровождаться конденсацией легких атомов в тяжелые с выделением больших количеств энергии в виде разного рода радиации. Та же мысль была поддержана и развита Джинсом. Следовательно, отсюда можно сделать заключение, что источником верхней радиации являются разбросанные в космическом пространстве звездные образования, в которых протекают бурные превращения материи. В самом деле, чем глубже исследуется вопрос о происхождении проникающей радиации, тем все больше и больше появляется шансов на то, что место ее возникновения не земные радиоактивные и не солнечные процессы, а далекие звездные миры. К такому заключению по крайней мере приводят исследования Кольхерстера. Последним было осуществлено изучение радиации на высоте Юнгфрау, которое показало, что туманность Андромеды и созвездие Геркулеса могут быть источниками проникающей радиации. С другой стороны, Корлин, обработав данные наблюдений за проникающей радиацией, указал, что между колебаниями проникающей радиации и излучением долгопериодических звезд типа Миры* Кита имеется достаточно строгое соотношение. Думают, что, когда замечательные исследования над проникающей, тогда, быть может, обнаружится несомненная связь между кульминацией светил и созвездий и колебаниями в напряжении на Земле этих кратчайших электромагнитных вестников Космоса. Наука смело высказывает предположение: туманность Андромеды может являться источником земной проникающей радиации, в то время как сама туманность Андромеды находится от нас на расстоянии 900 000 световых лет. От этой туманности до нас доходят электромагнитные волны, пронизывающие с легкостью метровую пластину свинца, подобно тому как луч Солнца проходит сквозь тонкую кисею. Какое изумительное завоевание человеческого гения, улавливающего и изменяющего на Земле потоки невидимой лучистой энергии, рожденной на бесконечно далеком расстоянии от нас! Таким образом, мы видим, что огромные количества лучистой энергии образующихся звезд с короткой длиной электромагнитной волны врываются на поверхность Земли и производят на ней ряд воздействий, о которых мы не имеем еще достаточно точного представления. Мы лишь знаем на основании ряда физических законов, что действие это должно существовать, и в самом деле наука находит все больше и больше подтверждений этому заключению. Человечество, населяющее Землю, находится под постоян¬ным, мощным и сложным воздействием Космоса, которое мы лишь с трудом учимся улавливать и понимать. Но для нас уже нет никакого сомнения в том, что жизнедеятельность и отдельного человека и всего человечества находится в тесной связи с жизнедеятельностью всей Вселенной, охватывающей земной шар со всех сторон. В этом научном воззрении, всецело вмещающем в себя философские догадки древних, заключается одна из величайших научных истин о мировом процессе как едином и цельном явлении. Охватывая все стороны неорганической и органической эволюции, он представляет собою явление вполне закономерное и взаимозависи¬мое во всех своих чувствах и проявлениях. Отсюда мы приходим к дальнейшему выводу, заключающемуся в том, что изменение одних частей неминуемо влечет соответствующие изменения всех других частей, с которыми первые части свя¬заны. Можем ли мы утверждать после этого, что те или иные грандиозные пертурбации, разыгрывающиеся в космическом пространстве, никаким образом не отражаются на Земле и на человеке? Конечно, нет, но, к сожалению, мы еще ничего не знаем о том, в какие формы выливается это воздействие, и по данному поводу можем строить лишь одни гипотезы. Так мало-помалу современная наука возвращается к некоторым принципиальным заключениям древней астрологии. Однако в этом возвращении не следует видеть попятного движения, ибо астрологии были известны лишь постулаты, а мы доказываем явления на опыте. Не только Солнце, ближайший к нам источник энергии и жиз¬ни, оказывает на нас свое великое влияние, но и весь окружающий мир, с бесконечным количеством небесных тел, является источником ряда воздействий, раскрытие которых, по-видимому, составит одну из увлекательных задач грядущей науки. Угол человеческого зрения все расширяется, все увеличивается и острота самого зрения. Мы уже видим то многое, мимо чего, не замечая, проходили наши предшественники. Но и то, что мы видим, представляет собою первый и слабый отблеск великолепного здания мира, которое некогда станет доступно созерцанию человечества.

* Великая неизвестность.

* Болезнь реакционная и болезнь демократическая.

* Курсив везде мой.— А. Ч. ** Piper – свистун,

* От латинского «centesima» — сотая часть, однопроцентное отчисление.

* Скачкообразное развитие. ** Природа не делает скачков.

* Вечное возвращение.

*«История интеллектуального развития Европы».

*Причина причин.

*Закон, связывающий все живое, не распространяется на человека, преодолевшего себя.

*Таковы возможности — каковы вершины (лат.).

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. з- С. 4.

*Солнце оплачивает все.

* Мира (Омикрон Кита)—первая звезда, у которой была обнаружена переменность блеска.

 

Вход

Баннер